Пауль Хейзе Потомок Ромула

                Потомок Ромула


           Муцио Орацио ди Чезари — гордое имя скромного римского гражданина, который всегда краснел, когда в кафе с друзьями заходила речь о том, что, согласно хорошо задокументированной семейной традиции, в его жилах текла капля крови первого римского правителя. Однако, если изучить родословное древо, которое в XVI веке учёный предок достойного синьора Муцио тщательно проследил сквозь века и аккуратно изложил на большом пергаменте, то окажется, что семья ди Чезари могла похвастаться лишь происхождением от незаконного союза великого Юлия. Здесь также не существовало никаких надёжных доказательств, кроме письменного заявления старейшего известного предка, Квинта Помпония ди Чезари, которое он торжественно подтвердил своей печатью на старинной пергаментной рукописи Теренция второй половины X века. Но тем, кому этого было недостаточно, хватило бы взглянуть на другую реликвию, которую синьор Муцио хранил в своей спальне: бюст великого Гая Юлия в античном красном цвете с искусственными глазами из желтоватого сердолика, который, согласно легенде, был подарен женщине из их рода ее прославленным возлюбленным в качестве памятного подарка, когда ему самому пришлось расстаться с ней, чтобы жениться на Корнелии, дочери Цинны. Конечно, были и более прагматичные люди, лишённые всякого исторического идеализма, которые, увидев эту семейную реликвию, указывали на то, что Юлий Цезарь женился на Корнелии на семнадцатом году жизни, в то время как бюст изображал его лысым и со всеми морщинами на лбу, образовавшимися во время Галльских войн. Синьор Муцио спокойно замечал, что его прародительница пережила своего возлюбленного детства и заказала искусному скульптору переделать портрет, сохранив те дорогие сердцу черты, которые она могла лишь издалека разглядеть в его более поздние годы. В этот момент он, казалось бы, бесцельно стоял рядом с деревянной колонной, на которой был установлен бюст, рядом с небольшим умывальником, негласно предлагая провести физиогномическое сравнение между потомком и пращуром. Поскольку у него, как и у великого императора, тоже был острый, узкий, кривой нос, тонкие губы и несколько изможденные щеки, и у него были основания еще до сорока лет прятать свои сильно редеющие волосы под лавровым венком, достаточно было лишь покраснеть, чтобы кровное родство с краснолицым портретом стало очевидным для каждого доброжелательного наблюдателя; действительно, оставалось только удивляться, что разбавление незаконнорожденной каплей за восемнадцать веков оставило столь явный след во внешности.
Однако интеллектуальная искра, которая, возможно, еще горела в первых поколениях, у последнего представителя рода, похоже, полностью погасла. В добродушном потомке не было обнаружено ни склонности, ни таланта к правлению, завоеваниям или победам, и, хотя друзья называли его галантуомо*, а его старую экономку Менику ангелом, это не мешало первым подшучивать над совершенно ничего не подозревающим человеком, в то время как старуха, которая уже защищала мальчика, все еще имела обыкновение ходить за ним почти как за несовершеннолетним ребенком. Помимо этой цезарианской одержимости и до генеалогической идеи фикс, в нем было этого так мало, что он терпеливо и даже с благодарностью переносил и то, и другое. Насмешки друзей укрепляли его в убежденности, что они тайно завидуют его старинному происхождению и мстят за это дешевыми розыгрышами. Но строгий домашний порядок, особенно учитывая, что он находился в таких надежных и верных руках, был слишком комфортным для его невероятно ленивой натуры. Его отец, Теренцио ди Чезари, бывший юрист, сразу после женитьбы оставил эту профессию, однако воспитал сына в духе почтения к юриспруденции, считая это единственно возможным делом в государстве, карьерой, достойной потомка Цезаря, поскольку даже древние императоры практиковали риторику и не пренебрегали судебными разбирательствами на Форуме. Однако Муцио еще не успел получить докторскую степень, когда его отец закрыл навек глаза, оставив его единственным владельцем большого, просторного дома. Этот дом стоял на Испанской площади, в самой престижной части города, и его три солнечных этажа каждую зиму сдавались в аренду богатым английским семьям, так что для хозяина дома оставалось лишь несколько мрачных комнат в задней части, после того как он также отдал комнаты, которые прежде занимали его родители, слугам иностранцев. Помимо той комнаты, где под стеклом в раме висело генеалогическое древо семьи на пергаменте, а также была выставлена статуэтка предка из красного камня, у синьора Муцио была еще одна комната, которая служила столовой, библиотекой, салоном и гостиной. Здесь же, после работы на кухне, старушка Меника сидела у единственного окна, занимаясь шитьем или штопкой, поскольку ни один луч солнца никогда не проникал в ее спальню. А, когда она стирала белье, и дождливая погода делала небольшой садик за домом непригодным для сушки, она без колебаний натягивала веревки по всей комнате и с радостью вешала несколько рубашек и чулок своего хозяина над его головой, так что в такие дни он мог принимать посетителей только в своей спальне. В этой комнате с четырьмя голыми, побеленными стенами голый кафельный пол не был покрыт ковром даже зимой; на большой двуспальной железной кровати ежедневно меняли постельное белье и откидывали красный матрас; и здесь сидел синьор Муцио, поскольку камина в ней не было. Даже в самые холодные дни Трамонтаны* он обходился без огня, закутавшись в свой большой старомодный сюртук, разложив томики Ливия или Тацита на шатком столе перед собой, в которых он редко прочитывал больше половины страницы за раз. Лишенный даже приятной компании сигары, он просыпался рано утром и отправлялся на прогулку в город, где либо заходил в кафе и проводил там несколько часов, мечтательно читая газеты, либо прогуливался по *Корсо, наблюдая за лицами в экипажах или разглядывая яркие вещи в витринах магазинов, время от времени вздыхая, не понимая, зачем все это. Ровно в час дня он возвращался домой и устраивал себе колационе*, который обычно состоял из ломтика ветчины и яиц, чтобы провести остаток дня, прогуливаясь и вздыхая в своей привычной манере до полдника. Даже тогда его еда была довольно скудной и однообразной, поскольку Меника умела готовить лишь несколько блюд, и, если другие домашние дела доставляли ей слишком много хлопот, она с готовностью сокращала паек для «ангела-хозяина» до половины. Она отличалась крайней ленивостью, и при малейшем требовании выполнения какой-либо необычной задачи впадала в моральное негодование по поводу жестокого рабства, на которое обрекала человека бедность, и умела избегать всего, что казалось ей невыносимым, спешно отправляясь в церковь и проводя часы на исповеди; в то же время она боготворила своего господина, содержала его в чистоте и преданно заботилась о нем при незначительных недугах, сожалея лишь о том, что он так много учился и имел гораздо меньше удовольствий, чем обычно позволяли себе молодые люди. Молодой человек, подобный синьору Муцио, должен был еще наслаждаться своей молодостью. Тот факт, что сорокалетний мужчина не проявлял особого энтузиазма по этому поводу, и даже в знойное лето он едва ли решался отправиться в горы на несколько недель, некоторые истолковывали как жадность. Однако по сути деньги были для него так же неважны, как и все остальные земные вещи, которыми он обладал или которых ему не хватало, и даже женщины, которым он уделял некоторое внимание, поскольку читал, что его предок был не менее одарен в этой области, чем в других, занимали его лишь чисто теоретически, и о которых он привык произносить лишь таинственные речи и аллюзии. Он, безусловно, был хорошим сметчиком и убеждал себя, что красивая молодая домохозяйка будет большей роскошью, чем ежедневное участие на Корсо-он-Пинчио в элегантной карете. Тем не менее, он всегда был готов помочь бедным родственникам, и две старые тети, сестры его покойной матери, были у него на содержании самым достойным образом.
Поэтому вполне уместно было называть его галантуомо* или ангелом, как кому угодно, и поскольку он вел жизнь в своем большом, величественном доме, которую немецкий поденщик не стал бы терпеть, особенно в дни стирки, когда Меника отпускала его голодным, только потому, что он был слишком добр, чтобы сказать резкое слово старухе, которая уже закрыла глаза обоим его родителям, он мог тратить свои немалые деньги, наслаждаясь отдыхом в траттории. Затем он мог с тихим вздохом удалиться в свою спальню и, напротив красного бюста Цезаря, размышлять о расстоянии, отделяющем его трапезу, состоящую из супа, салата и половины бутылки вина «Марино», от роскошных банкетов его предка, которому платили дань все страны Средиземноморья. И вот, в один противный, ветреный декабрьский день, синьор Муцио, уткнувшись носом в складки своего живописно затканного сюртука, завершил свою ежедневную утреннюю прогулку по Корсо* бодрее обычного. Казалось, он исполнял свой долг, а не получал от него удовольствие, и, если на этот раз он вздохнул, то, вероятно, на то были веские причины. Его домохозяйка, Меника, не посоветовавшись с ним, разместила в его единственной пригодной для проживания комнате гостей из другого города — пожилую пару, которые приходились ей дальними родственниками, — так что целую неделю он был заперт в тесной спальне и не имел доступа к ней иначе, как через гостевую комнату. Будучи ангелом, он принял эту несправедливость без протеста. Но тысячекратно разбавленная капля крови Цезаря восставала в молчании, и пока резкий ветер обдувал его юлианский нос, он произносил про себя живые речи против ига женского правления, против которого он внутренне был против. Он добрался до площади Колонна, раздумывая, стоит ли ему сурово наказать экономку Менику и впервые за много лет позавтракать в одиночестве в превосходной пивной Birreria Morteo, когда вдруг его недовольный, блуждающий взгляд упал на фигуру невысокого мужчины, только что вышедшего из магазина красок с большим пакетом под мышкой. Мужчина был небрежно одет в костюм из серой ткани, а поверх была накидка из грубого клетчатого покрывала, накинутого на плечи как пальто, на голове была широкополая шляпа художника, а низко на грудь ниспадала торчащими прядями тонкая седая борода. Он молча смотрел вперед и уже собирался пройти мимо синьора Муцио.
      «Я Вас давно не видел, синьор Ромоло,» —воскликнул Муцио, — «и некоторые даже думали, что Вы уехали. Хотя я думаю о Вас каждый день, так же часто, как только посмотрю на прекрасный портрет моего дорогого отца, который Вы написали, — честно говоря, из-за всех дел у меня не было времени, чтобы расспросить о Вас. Окажите мне любезность и составьте мне компанию за завтраком», когда тот в свою очередь мягко коснулся его руки и самым дружелюбным голосом спросил, как у него дела.
   Невысокий седовласый мужчина мягко покачал головой, но с особой теплотой ответил на рукопожатие своего молодого друга. Он объяснил, что дома ждет его дочь, но, если синьор Муцио не связан никакими другими обязательствами, он доставит ему удовольствие, и за компанию выпьет с ним бокал вина. Они могли бы поговорить о старых временах, добавил старик с задумчивым, почти загадочным видом, — и о новых вещах тоже, о том, что наверняка уже было пережито и что перевесит трудности и немощи старости.
           Муцио, привыкший к роли ведомого, недолго сопротивлялся, и вот они уже шли бок о бок по улице. Старик, был как всегда замкнут, его несколько поблекшие черты лица преображало тихое сияние, которое время от времени вспыхивало странным пламенем в его больших черных глазах, так резко меняя его облик по сравнению с прежними годами, что его спутник, несмотря на отсутствие знаний в области психологии, все же пришел к выводу, что за это время со старым другом его отца должно было случиться что-то очень радостное или очень печальное. Его также сразу же поразило, что в течение шести или семи лет ни одна работа старика не появлялась ни на одной из публичных выставок, хотя раньше он ежегодно появлялся с новым грандиозным полотном на историческую тему, предпочтительно взятую из исторических романов д'Азельо* и Геррацци*. Синьор Муцио знал о нем лишь то, что некоторое время назад он потерял жену и достойно проводил покойную в последний путь. Тем временем его дочь, должно быть, выросла, и, безусловно, стоило навестить ее, чтобы посмотреть, что стало с добродушной девочкой.
    Таким образом, беседуя, они прибыли на улицу Маргутта, где на южной стороне стоял узкий двухэтажный дом старика, его задняя стена с двумя высокими окнами-студиями выходила на холм Пинчио. Старик постучал в дверь, и в верхней части открытого окна показалась головка черноглазой девушки. Толстая черная коса упала на подоконник, когда она высунулась, чтобы спросить: «Кто там?» Однако она тут же дернула за веревку, и хозяин дома с гостем перешагнули через каменный порог темного коридора, из которого на них пахнуло леденящей, подвальной сыростью. Сколько же времени прошло с тех пор, как Муцио в последний раз поднимался по этим узким каменным ступеням! Они по-прежнему были такими же серыми, а стены почернели, местами даже облупились; более того, отпечаток детской руки, покрашенной охрой, который он заметил тогда и справедливо посчитал первым признаком таланта маленькой дочери художника, никуда не исчез и не поблек за все эти годы. Для северянина кажется почти невероятным, как редко жители римских домов испытывают потребность увидеть мастера - побельщика в действии. И новый режим, установившийся в Вечном городе в этом доме после последнего визита синьора Муцио, нисколько этого не изменил. Однако девочка, которая когда-то случайно или намеренно окунув свою маленькую ручку в палитру отца, оставила автограф цвета охры на стене лестничной клетки, не претерпел значительной трансформации. Наверху к двум мужчинам подошла стройная, очаровательная маленькая фигурка; ее красные губы и блестящие зубки ярко сверкали в полумраке коридора, а полузакрытые черные глаза с вызывающим видом осматривали незнакомца с головы до пят. Старик рассеянно кивнул ей, представил ее по имени как Катерину и прошел мимо нее в большую комнату, которая была переоборудована под студию и куда лишь слабый свет дождливого римского дня проникал через большое окно.
  Эта комната тоже осталась такой, какой её помнил Муцио последние двадцать лет. Три больших мольберта по-прежнему стояли рядом на самом лучшем для художника месте, а напротив них стоял ряд старых кресел с кожаной обивкой, словно здесь ежедневно ожидали целое жюри искусствоведов. Паутина в углах и на потолке немного посерела и погустела, грубый ковёр перед креслами потерял свой светлый цвет, а поскольку тлеющие угли в большом камине посреди комнаты давно погасли, здесь царила влажная, затхлая атмосфера, пронизывавшая весь дом, к тому же пропитанная запахом лака и скипидара. Казалось чудом, что большое, густолиственное, покрытое пылью лавровое дерево, которое вместе с несколькими другими вечнозелёными деревьями занимало один угол у окна, могло продолжать цвести в такой обстановке.
Ни слова не говоря, старик, всё ещё в шляпе и клетчатой накидке, плюхнулся в кресло и жестом пригласил гостя присоединиться к нему. Однако Муцио был поражён, когда, подойдя к мольбертам, вместо патриотических сцен, он увидел размытую, беспокойно мерцающую манеру исполнения форм и цветов, словно кистью водила рука безумного. Талант старика проявился лишь в первоначальном эскизе композиции.
 «Они замолчали», — наконец сказал художник, после того как Муцио простоял перед изображениями из XV или XVI веков и увидел три большие призрачные сцены, которые поразили его ещё больше, потому что вместо солидного, несколько сухого, но выразительного стиля, в котором старик привык писать исторические полотна, Муцио целых пятнадцать минут переводил взгляд с одного холста на другой. «Я с удовольствием вижу, что сверхъестественное производит впечатление на вашу натуру, как бы Вы ни были к этому не готовы. И все же это лишь слабые попытки воплотить нечто, что именно из-за своей бестелесности, кажется, насмехается над нашим искусством. Действительно, на нашем грубом языке нет другого слова для этого, кроме «явления», тогда как блеск, который предстает перед нашими глазами — это всего лишь отражение внутреннего света, который демонстрирует духовную силу и небесную благодать из самых сокровенных глубин нашей души. И все же тот, кто однажды соприкоснулся со сверхъестественным, больше не сможет интересоваться призрачными образами реальности, какими бы знаменитыми они ни были и как бы славно они ни носили свои самые известные названия. Что представляла собой гора для Моисея, с которой он стремился увидеть Землю Обетованную?» Он воспринял это как незаменимый элемент, который вознёс его так высоко, что он смог, по крайней мере, проникнуть в запретную область своих стремлений с чувством предвкушения. Таким образом, вся моя историческая живопись для меня — не более чем порог перед полуоткрытыми вратами духовного мира. Посмотрите на этого Брута, которому убитый Цезарь является ночью в палату, и на эту Артемисию, которая достроила усыпальницу для своего покойного мужа Мавсола и запечатала его останки в самой величественной гробнице всех времён*. Земные фигуры вряд ли когда-либо вдохновили бы меня на художественное творчество — отцеубийца* и скорбящая вдова, о которых мы мало что знаем, к лучшему или к худшему. Но то, что их сочли достойными услышать голос из потустороннего мира и даже снова увидеть черты своих усопших близких, вот что делает их значимыми для меня.
Третья картина. Он внезапно замолчал, словно не желая нарушать эффект этого третьего фантастического полотна никакими комментариями. И действительно, никаких объяснений не требовалось. На полотне, в натуральную величину, предстала маленькая, худая фигура, одетая во всё серое, а рядом — сам художник, застывший в предельном напряжении и восторге, которому, как можно было судить по упавшей на пол палитре, предшествовало шоковое видение. Большие чёрные глаза смотрели с картины застенчиво и благоговейно, словно, несмотря на своё сильное желание, они не смели поднять взгляд на фигуру, которая только что подошла к спинке стула позади застывшего художника и коснулась его плеча пальцем своей прозрачной руки. Пространство вокруг фигур было окутано светотенью, сквозь которую мерцал лишь слабый силуэт лавра, не оставляя сомнений в том, где появилось привидение. Муцио с первого взгляда узнал черты синьоры Эмилии, покойной жены своего старого друга.
В своем преображенном виде добродушное, довольно бездуховное лицо превратилось в торжественную, мистическую красоту, а голубоватое пламя, танцующее вокруг ее образа, поглотило ту комфортную полноту, которой добрая дама наслаждалась при жизни. Она смотрела на своего стареющего мужа трогательно нежным взглядом, и, казалось, только собиралась прошептать ему утешительное слово. В углу картины маленькая собачка с ощетинившейся шерстью и широко открытой пастью смотрела на фигуру, парящую в призрачной пыли, почти так же, как если бы в мастерскую прокралась какая-то странная кошка и угрожала праву щенка на жизнь.
 «Вы действительно это видели, синьор Ромоло?» — наконец пробормотал Муцио. Художник не сразу ответил. Он резко встал, словно жара стала невыносимой, он снял шляпу и клетчатую накидку, и некоторое время расхаживал взад-вперед по свободной части комнаты, сложив руки за спиной. Затем он вернулся к окну и встал рядом со своим посетителем, но избегал смотреть ему в глаза. Муцио смотрел на него с возрастающим интересом. Он подумал, что никогда не видел такого человеческого лица - столько нежности, ласки и восторженного пыла исходило от его лба, глаз и бледных губ.
«Да, мой друг, — наконец услышал он его вздох, — между небом и землей есть вещи, о которых не могли и мечтать ни глупая материальная философия нашего века, ни возвышенная мудрость всех апостолов и отцов церкви. С тех пор как я обрел в этом уверенность, моя жизнь преобразилась, все мое внутреннее существо словно погрузилось в состояние, делающее человека неуязвимым. Признаюсь, раньше я был чувствителен к мелким жизненным неурядицам, меня мучили бессонные ночи, когда моя картина не продавалась, когда мои лучшие работы неправильно понимали завистливые или невежественные газетные журналисты. Теперь же во мне царит вечный покой. Я больше живу не для видимого мира, а для невидимого, в котором даже искусство не имеет больше достоинства и ценности постольку, поскольку оно стремится запечатлеть тени наших снов. Не знаю, насколько хорошо Вы знакомы со спиритуалистическими тайнами, которые начинают раскрываться и, подобно евангельским, кажутся для мудрых - безумием, а для глупцов – оскорблением. Я также ни в коем случае не собираюсь навязывать Вам веру, к которой Вы не готовы. Но, как мне показалось, при первой встрече я прочитал на вашем лице выражение внутреннего недовольства, словно Вы тоже больше не находите удовлетворения в трудах и удовольствиях этого чувственного мира и жаждете высшего знания. Скажите прямо, если Вы считаете меня заблуждающимся фантазером, который утомляет Вас пустыми фантазиями, тогда Вам не нужно будет вспоминать, что на Виа Маргутта живет старый друг вашего отца, и Вы можете забыть то, что видели и слышали здесь, или высмеять это перед другими: моя внутренняя убежденность и мои чувства к Вам останутся неизменными. Муцио слушал эти признания в странном состоянии. Он не мог заставить себя признаться старику, что выражение недовольства на его лице не имело более глубокой причины, чем недовольство бытовыми неудобствами, и что его душу наполняло лишь желание позавтракать. Однако он был слишком честен, чтобы притворяться верующим, который в себе не чувствовал и следа веры. Поэтому он решил ответить старому провидцу, что все это до сих пор оставалось для него совершенно чуждым, и, что он был бы очень рад, наконец, услышать более подробное описание промежуточного мира и других сверхъестественных явлений из уст посвященного.

Но прежде чем синьор Ромоло, видимо, довольный этим скромным любопытством, смог им воспользоваться, дверь открылась, и в зачарованный круг вошла расцветающая юная реальность, мгновенно рассеяв всякую призрачную атмосферу. Стройная Катерина несла на жестяном подносе обернутую соломой пузатую бутылочку, пару бокалов, тарелку с хлебом и простым козьим сыром, а также еще одну с темно-красными полностью созревшими мандаринами. Она поставила их на приставной столик перед старым кожаным диваном, где обычно спал ее отец, смахнула пыль с полки фартуком, и, немного откашлявшись, сказала: «Вот завтрак, Баббо!» Затем, лишь мельком взглянув на незнакомца через полуопущенные ресницы, она ровным шагом вышла из комнаты.
Но Муцио, в более ярком свете мастерской, увидел достаточно, чтобы оценить ее очаровательную внешность, и найти ее гораздо интереснее, чем призрачную фигуру ее матери и даже тень собственного предка, который, надо признать, в бенгальском свете, отбрасываемом искусством синьора Ромоло, больше напоминал покойного, чем великого духа. Ему очень хотелось сказать девушке доброе слово и пригласить ее остаться; но она ускользнула, прежде чем он успел открыть рот. Он также заметил, что лоб отца слегка помрачнел при ее появлении. «Какой же красивой стала девочка!» — воскликнул синьор Муцио. «Вы, должно быть, испытываете большое утешение и радость от такой дочери».
Старик пожал плечами. «Пойдемте, выпьем по бокалу вина», — уклончиво ответил он. «В конце концов, нас потревожили, чары развеялись; я не могу говорить о высших вещах в присутствии земной пищи. Моя дочь, говорите? Хм! Она неплоха, насколько позволяют чувства, и ни капли плохого в крови, только ее эфирные элементы, увы, заторможены или еще не проявились. Она считает своего старого отца дураком, и то, что она не отвечает на его попытки просветить ее громким смехом, я объясняю лишь тем детским послушанием, в котором ее воспитывала мать. В ее сердце была улыбка, я в этом убежден. Но попробуйте вино; оно из виноградника в Генцано, владельца которого я изобразил много лет назад. Не разделите ли Вы мою скромную трапезу? Я вегетарианец. Грубая, основанная на мясе диета — это всего лишь балласт, препятствующий нашему продвижению в высшие сферы.»
Они сели за маленький столик, Муцио все еще был погружен в свои мысли, его черные глаза были полны тревоги. «Ей не может быть больше восемнадцати!» — вдруг сказал он, словно про себя. «Ей исполнится девятнадцать в следующем апреле. Ловкая и умелая экономка, даже собственный отец должен был бы похвалить ее за это, но в остальном — мелочная, суетливая женщина, как и большинство, ни следа от матери, которая была более высокого склада характера, почти поэтесса, хотя никогда не писала стихов. Если бы она все еще была здесь, моя Эмилия… но разве она еще не здесь?» И он застенчиво взглянул на третий мольберт. «Довольно! Я не буду плохо говорить о ребенке. Мы такие, какими должны быть, согласно воле Божьей.»
 «Вы будете скучать по ней, когда она выйдет замуж».  Старик смотрел перед собой. «Я неплохой отец,» — сказал он, пожав плечами. — «Но странно, как мало мне нужны люди с тех пор, как я нашел себе другую компанию.  Если бы только ребенок был счастлив, вот в чем дело. Я недостаточно богат, чтобы обеспечить ее полностью в соответствии с ее собственными желаниями. В доме жил молодой человек, который снял комнату под нами на первом этаже под предлогом, что ему нужна большая комната с окнами на север, так как он рисовал акварелью для удовольствия. На самом деле он был мелким чиновником в Министерстве, красивым, довольно воспитанным человеком, и жил вполне комфортно и прилично на свою скудную зарплату. Он положил глаз на Катерину, а она на него, и у них была договоренность задолго до того, как я это понял. Затем он официально обратился ко мне по поводу девушки, но это была полная чушь, и мне пришлось попросить его сменить квартиру и забыть об этом.»  Старик смотрел перед собой.
 «А Катерина? Сильно ли это на нее повлияло?»
 Она сказала мне со слезами на глазах: «Баббо, я все-таки его верну; все твои призраки не смогут отнять его у меня!» И тут же рассмеялась и с тех пор ходит, как ни в чем не бывало. Настоящая простушка. И действительно, разумный, здравомыслящий и добрый мужчина пошел бы ей на пользу. Ведь она создана только для земного счастья, для которого у нее талантов хоть отбавляй. Возьмите немного этих мандаринов. Они сочные и сладкие.»
 Синьор Муцио встал. «Мне пора домой,» — сказал он, — «меня ждут дела. Но, если Вы позволите, я еще зайду…»
«Мой дорогой юный друг,» — ответил старик, — «у меня есть для Вас предложение. Я вижу, что Вы обладаете необходимыми чертами характера и достаточной внутренней тишиной, чтобы ощущать дыхание духа. И поскольку я Вас люблю, хотя бы ради Вашего отца, я хотел бы поделиться с Вами всеми теми невероятными благами, которыми я сам наслаждался последние четыре года. Все эти годы я проводил все вечера в доме старого друга, одного из самых одаренных и милосердных медиумов, которых я знаю. Там, в узком, избранном кругу, мы проводим несколько часов в удовольствиях и духовных практиках, которые не может обеспечить ни одно земное развлечение, ни театр, ни концерт, ни даже общество возлюбленных. Если Вам будет удобно, я заеду за Вами сегодня вечером около восьми часов и познакомлю Вас с этим домом. Вы не пожалеете, и если, вопреки ожиданиям, Вам там не понравится, то, господин мой, Вам не нужно приезжать во второй раз. Так что, прощайте! Мне почти хочется процитировать слова нашего Учителя и Утешителя: Hodie eris mecum in paradiso*.
        Он пожал ему руку и проводил до двери студии. Снаружи, в темном коридоре, Муцио на мгновение замер. Из боковой двери он услышал звонкий девичий голос, напевающий один из тех стихов, которые передаются из уст в уста в горах. Он не понял всех слов, лишь только то, что в нем говорилось о радостной любви. Но мелодия сопровождала его до дома и затихла только тогда, когда его экономка Меника, открыла дверь и резким тоном матери, пытающейся отучить своего непослушного сына от бродяжничества, спросила, почему синьор Муцио пришел на завтрак на час позже обычного.
Он не счел необходимым признаваться, где провел этот час. Впервые ее обветренное, темно-коричневое лицо показалось ему отвратительным, а голос — грубым и неприятным. Увидев странную пару, которая устроилась в его гостиной рядом с импровизированной кроватью, и совершенно не обращала на него внимания, он извинился, менее вежливо, чем обычно, за то, что вынужден их побеспокоить, поскольку в его комнату не было отдельного входа, а затем заперся у себя. На вопрос Меники о том, следует ли ей принести завтрак, он коротко ответил «Нет!» через дверь, а затем с молчаливым негодованием слушал, как странная пара совершенно невозмутимо наслаждалась тем, что предназначалось ему.
   Однако вскоре все эти мелкие неприятности отступили, глоток духовного покоя, которым хвастался старик, уже начал наполнять его душу. Он открыл стеклянную дверь балкона и вынес туда стул под унылое зимнее солнце. Там он просидел несколько часов, не отрывая взгляда от небольшого сада у своего дома, где росли огромные камелии, где журчал печальный фонтан, извергая бурлящую струю воды высотой в две пяди, сверкая в солнечном свете. Какие мысли проносились в его голове в этом безрадостном созерцании? Ему сорок лет? Его праздная, безрадостная жизнь? Его обязанность обеспечить, чтобы род великого Юлия не вымер? Призрачные мелодии, образующие шепчущий хор к невинно сладкой песне молодого человеческого голоса?
     День прошёл в мрачных раздумьях, и, хотя пасмурное небо грозило превратиться в сильный ливень, синьор Муцио, тем не менее, проявил достаточно мужества и великодушия, чтобы отклонить приглашение старухи присоединиться к незнакомцам за ужином, сухо заметив, что он будет ужинать с другом в кафе. Когда он вернулся домой в половине десятого, постояльцев нигде не было; их на вечер привлек один из небольших театров. Вместо них его ждала синьора Меника с прекрасной, хорошо подготовленной речью. Она посчитала, что настало время хорошенько отчитать своего джовинотто (молодого человека), как это иногда уместно делать с непослушными молодыми людьми. Но едва она начала описывать, насколько поражены были незнакомцы тем, что синьор Муцио, известный своей галантностью, проявил к ним так мало учтивости, более того, дал понять, что их визит был скорее неудобством, чем честью, как он прервал ее категоричным замечанием: хозяин дома не имеет абсолютно никаких обязательств перед гостями, которых он не приглашал. Он может делать, что хочет, и будет делать, что хочет. Он уже достаточно взрослый, чтобы запретить по отношению к себе любое покровительственное поведение.
С этими словами он направился прямо в свою комнату, снова запер дверь на засов и, пока его верная экономка недоверчиво смотрела ему вслед, подошел к красному родовому бюсту, понимая, что сегодня, как никогда прежде, он доказал, что достоин великого имени, которое носил. В восемь часов раздался стук в дверь. Несколько приглушенным голосом Меника объявила, что с ним хочет поговорить пожилой человек. Она не видела художника столько лет, что он стерся из ее памяти. Теперь же она с удивлением обнаружила, что посетитель пришел к хозяину по необычному поручению, даже не соизволив объясниться. На ее вопрос о том, когда он вернется домой, она получила лишь невнятный ответ, что ждать его не следует.
Старик, как только они оказались на улице, вцепился в руку своего спутника под зонтом и сказал, как всегда, сдержанным тоном: «Сначала я должен сказать Вам, куда я Вас веду и что Вас там ждет. Задолго до встречи с Эмилией я был безумно влюблен в молодую девушку, которая жила прямо напротив нашего дома, с поистине римскими чертами лицами и самой прекрасной фигурой на свете. Она была ко мне очень привязана; мы даже обменялись письмами, прядями волос и кольцами, как вдруг появился другой мужчина, обладавший большим количеством денег и имевший лучшие перспективы, в то время как я тогда был еще безвестным молодым покупателем льняных полотен — короче говоря, Синьор Марчелло Венусти женился на этой доброй девушке, бедной, как ангел небесный, прямо у меня под носом, и много-много лет я ничего о ней не слышал, кроме того, что ее муж получил выгодную должность в каком-то папстве и, наконец, осмелился добавить к своему имени приставку «Кавальери». Я же сам получил компенсацию другим способом, как Вы знаете, и пламя молодости не оставило искорки в пепле. Затем, примерно через три года после объединения Италии и объявления нашего дорогого Рима столицей, я однажды днем прогуливался по Фарнезине, чтобы снова получить подкрепление от божественного Рафаэля после всех современных атрибутов, и вдруг увидел даму, идущую навстречу мне через площадь Ротонда.
«Вирджиния!» — воскликнул я, словно остолбенев. «Синьор Ромоло!» — ответила она, и мы смотрели друг другу в глаза добрых пять минут. Конечно, она была совсем другой, но классические очертания её лица и властный трепет ресниц мгновенно вернули меня в старые добрые времена. Бедняжка рассказывала мне о вещах, которые пробудили во мне прежнюю угасшую симпатию. Её муж, Кавальери, потерял свой пост в новом полку. Они вели очень уединенную и замкнутую жизнь; синьор Марчелло страдал от желудочного заболевания и уже не был тем мягким, рыцарственным человеком, каким был прежде. Она сама потеряла здоровье, и это было видно — она потеряла всё из-за своего несчастья. Единственным утешением был её сын Карлуччо, обладавший самым великолепным тенором в мире и обучавшийся оперному пению, что, конечно, требовало почти непреодолимых жертв. И ещё много интимных подробностей, которые я опущу… В тот же вечер я навестил свою старую подругу, но, к сожалению, застал её в самых нищих условиях; её муж был ещё более отвратителен, чем казался мне во время нашей вражды, и, кроме того, имел сомнительную склонность лечить своё желудочное заболевание всевозможными ликерами и крепкими винами; молодой певец, будучи поразительно красив, был одержим самым нелепым тщеславием и слыл бабником самого высшего класса. Вы поймёте, что я чувствовал себя обязанным помочь этой дорогой женщине, насколько это было в моих силах, не преследуя никаких-либо собственных интересов. Однако это оказалось моей удачей. Однажды вечером, после того как мы некоторое время беседовали о призрачных явлениях и книге чудес американского спиритуалиста Дэвиса — в доме присутствовало несколько друзей, и Кавальери не было дома, моя подруга вдруг робко призналась, что ей часто являлись видения, и, если так называемые медиумы действительно существуют, она боится, что сама является одним из них. Я добродушно посмеялся над ней, поскольку считал все эти разговоры о духах ужасной чепухой; но она оставалась совершенно серьезной, и кто-то из группы предложил нам немедленно попробовать печально известное «избиение стола». С того вечера началась новая эра в моей жизни. С тех пор не проходит ни дня, который не был бы освящен диалогом с высшими существами. Во всех областях священной и бытовой истории человечества едва ли найдется значимое имя, которое бы мы не упомянули, и, если бы все, что мы почерпнули из этих запоминающихся откровений, было записано, появилась бы новая всемирная история, по меньшей мере, в десять томов. Но сами духи этого не желают. Однажды мы спросили самого Тацита*, не был бы он против, если б мы опубликовали его рассказы о различных тайных историях имперского периода в качестве дополнений к его утраченным книгам. Он категорически отказался. Сегодня, ослепленные высокомерной критикой, люди и так слишком мало верят письменным свидетельствам; этот мир, полный сомневающихся, ищущих ложку дегтя в бочке меда, не заслуживает больше никаких оправданий или опровержений, тем более лишнего повода для насмешек и подозрений. Геродот тоже говорил об этом.
- Всё это под стук по столу?
- Конечно, дорогой друг! С нашим сокращённым алфавитом мы можем общаться так же быстро и надёжно, как глухонемые с их языком жестов. Сегодня Вы убедитесь, что ошибка невозможна.
- Но как же Вы можете знать, что призванный дух действительно явился и что не закрадётся обман? Что Вы не просто слышите то, что Вам привиделось?
- Я ожидал этого осторожного вопроса, - спокойно сказал старик. - Я сам задавал его в тот начальный период, который я называю своим духовным послушничеством. Из этого я пришёл к выводу, что, если мы всегда будем начинать наши призывы с искренней молитвы Всемогущему Богу, чтобы Он послал нам только истинного духа, мы будем защищены от всякого обмана. Ибо есть один Бог, мой юный друг, что бы ни говорили безбожные и мудрые в наши дни, и Он — правитель всех духов. Однако, как Он допускает зло в жизни, так Он допускает и случайность, и преднамеренный обман в наших испытаниях, и не раз один из низших, лживых духов проникал в наш круг и пытался обманом выманить у нас самую ужасающую чепуху. Это почти всегда происходит, как только синьору Вирджинию ненадолго вызывают по каким-нибудь домашним делам или какой-то неподготовленный посетитель. После этого истинный дух, которого мы призвали, признается нам, что был вытеснен ложным и злобным духом, и теперь он вернулся, обретя новую силу, благодаря присутствию духовной природы среди нас. О, мой дорогой, — продолжил он, на мгновение замолчав, словно мысль о чем-то столь возвышенном захватила его, — как мне жаль всех тех, кто видит свою бездумную жизнь только в видимом мире, не подозревая о том, что окружает их на каждом шагу, словно эфирными крыльями. Ибо души умерших отнюдь не ограничены каким-то далеким царством, как хотели бы заставить нас в это поверить древние поэты и даже наши священные книги. Сам Гомер признавался нам, что глубоко сожалел о том, что распространял ложное представление о верхнем или нижнем мире посредством «Одиссеи», действие которой происходит в Аиде. А сами древние боги?
-Что? Вы разговаривали и с олимпийскими божествами?
- Что ж, мой уважаемый друг, позвольте мне сыграть роль Фомы. Вы никогда не сомневались в том, что Юпитер и Юнона, Венера и Марс, и все, как бы их ни звали, боги-олимпийцы, — это выдумки поэтов или, как некоторые говорят, поэтической души народа, и что их никогда не было.
- Никогда не жили? — мягко ответил старик, ничуть не обиженный. — Ну, это зависит от того, как на это посмотреть. Конечно, они никогда не жили как боги, ибо есть только Один Бог. Но мы знаем лучше из их собственных слов. Они были ничем иным, как людьми, подобными нам, только наделенными необычайными свойствами: высочайшим интеллектом, поразительной силой, красотой и властью над разумом, а также обладали такими способностями, которые мы сегодня называем сверхъестественными, что позволяло им понимать тайны природы и судьбы, остававшиеся скрытыми от обычных смертных. И поскольку они тоже были подчинены силам всеобщего мира, благодарные люди, которые в те дни были еще более любознательными и благочестивыми, обожествляли и почитали их как сверхъестественных существ! Вот, мой друг! Вот Вам ключ ко всей мифологии.
Муцио некоторое время задумчиво размышлял. Затем он сказал: «Если Вы так объясняете, я поражен, узнав, что Вы действительно с ними беседовали? С Венерой, и с Грациями?»
 «Мы никогда не беседовали с Грациями. Но с Венерой — не раз: «Меня сильно обидели», — заявила она, — «и все, что считается предосудительным и опасным в легкомысленных земных женщинах, приписали мне. Я была всего лишь самой красивой женщиной, когда-либо ходившей по земле, и, конечно же, моя красота, именно потому, что она сочеталась с добродетелью, причинила много вреда, ибо я всю жизнь оставалась верной великому художнику и скульптору, который вернул меня домой, хотя знаменитый полководец страстно добивался моей благосклонности. Поскольку люди, в силу своей слабой натуры, могли считать такую честь непостижимой, они распространяли бесчестные басни о моих отношениях с богом войны». Таким образом, она также дала нам совершенно правдоподобное объяснение всем остальным пикантным мифам, в которых она играет определенную роль, и намекнула нам на знаменитый сонет Филикаджи. Она сослалась на Италию, поскольку эти слова тоже ей подходили: O tu cui feo la sorte Dono infelice di bellezza ... *) и далее: Deh fossi tu men bella, o almen pi; forte ! **)
«Черт возьми, Глубокоуважаемый!» прервал его Муцио: «Это превосходит всякое верование! Венера, которая читала «Филикаджи?»
«Вы еще научитесь верить в неслыханное,» - парировал старик с мягкой улыбкой превосходства. «Что Вы скажете, например, о том, что Христос с большим интересом следил за развитием своей Церкви и занимался всеми спорами и догматическими мелочами схоластиков вплоть до старокатолицизма?»
«Чепуха! Простите меня, дорогой друг! Но прежде чем я поверю, что Сын Божий мог бы предаваться таким глупостям… И все же Вы, как добрый христианин, убеждены, что Ваш Божественный Отец заботится о каждом волоске на вашей голове.»
«О, мой дорогой друг, как противоречивы вера и неверие тех, чьи умы заперты в черепах, как в тюремной камере, где ни одна дверь не открывается, чтобы впустить никого, кроме тех, кого им подсказывают пять чувств! Но давайте оставим все споры в стороне. Вы сами услышите и исследуете все, и пусть Вы, насколько это в ваших силах, будете бдительны против всякого обмана. Гораздо более упрямые скептики, чем Вы, не смогли противостоять силе истины. Мне даже не нужно убеждать Вас, что не следует предаваться открытому издевательству над Вашим неверием, пока Вы остаетесь среди благочестивых. И, кстати, мы пришли. Favorisca, Signor Muzio! (Пожалуйста, синьор Муцио!)
«Ты, наделенная судьбоносным даром красоты. Ах, если бы ты была менее красива или сильнее!»
С этими словами он пригласил его войти в открытую дверь мрачного старого дома, расположенного на одной из соседних улиц Пантеонской площади. Наверху, на третьем этаже, на стук ответила застенчивая, полувзрослая девочка с покрасневшими от голода глазами. Когда старик спросил, собралась ли компания, она просто кивнула и исчезла, не провожая их дальше, в задымленную кухню, где при тусклом свете лампы продолжила свою работу у погасшего очага.
«Бедная сирота. Доброе сердце моего друга не хотело, чтобы ее сердце пропало на улице», — пробормотал художник себе под нос. «Сейчас она немного помогает по дому. То, что потребовалось бы на более квалифицированную служанку, к сожалению, уходит на лекарства, которыми господин Марчелло лечит свой желудочный недуг».
Он открыл дверь средней комнаты и вошел впереди своего спутника. Муцио с трудом ориентировался в окутавших его сумерках. С потолка свисала большая круглая лампа из обгорелого, пятнистого алебастра, в которой мерцала маленькая свеча. Под ней стоял круглый стол средних размеров, окруженный плетеными стульями; слева, на низком диване, сидела красивая пара: дама лет сорока, чье обаяние все еще казалось довольно молодым, благодаря приятной полноте, которая предотвращала появление преждевременных морщин или складок на ее круглом, добродушном лице, напоминающем ангельские головы Бернини*. На ней было черное шелковое платье несколько устаревшего покроя, шаль на ее обнаженных, округлых плечах, а поверх нее золотая цепочка, толстые кольца которой ее бледная, детская рука постоянно перебирала. Она любила демонстрировать свои зубы, маленькие и правильные, как у куклы, а ее нежные серые глаза беспокойно бегали из стороны в сторону. Должно быть, в молодости у нее были прекрасные светлые волосы, утрату которых она теперь пыталась возместить с помощью высокой накладной копны искусственных косичек. Мужчина рядом с ней, высокий и худой, с гладко выбритым темным лицом, острыми чертами, все еще излучающими юношескую живость, и вьющимися, седеющими волосами, в своей одежде сочетал в себе достоинство священника и элегантность светского человека. Он был занят тихой беседой со своей соседкой, часто засовывая свой необычно большой нос в маленькую золотую коробочку, не делая ни малейшего вдоха. Его слова, казалось, были больше мирского, чем духовного содержания. По крайней мере, блондинка несколько раз украдкой усмехнулась. Старик, всё ещё стоя на лестнице, взял на себя задачу подготовить новоприбывшего к компании, которую тот найдёт в этом доме. Среди посвящённых была, прежде всего, некая графиня Ильдегонда Сантини, которую десять лет назад бросил муж, растративший на простолюдинку значительное состояние. Она жила на первом этаже того же дома. После вдовства о её поведении ходили всевозможные слухи, но хуже всего можно было сказать о её многолетней дружбе со светским священником, внезапно появившимся в Риме, никто не знал, откуда и с какой целью. Злобные люди называли его иезуитским шпионом или секретным агентом Ватикана, но в остальном он не был ни обузой, ни бременем для кого-либо. Сам он, синьор Ромоло, считал этого Дона Эусебио, как его называли, человеком большой учёности и, особенно, глубокого понимания сверхчувственного мира.
             Они также встретили третьего постоянного участника, отставного капитана папской армии, раненного у Порта-Пиа при защите города от итальянских войск. С тех пор он жил на скромную пенсию и, помимо вечерних спиритуалистических развлечений, предавался лишь одной страсти: ненависти к новой Италии, которую он подпитывал страстными речами и пламенными пророчествами о грядущей революции. Ему позволяли говорить, потому что были дела поважнее, чем заниматься политикой. Его звали Ахилле Корнаккиа; но здесь его называли просто «Капитан».
Когда они вошли, из оконной ниши, где он сидел напротив хозяйки дома, поднялся мужчина огромного роста. На нем было темное пальто, плотно застегнутое на все пуговицы до подбородка. Грубая, совершенно лысая голова покоилась на широких, сильно выгнутых плечах; нижняя часть лица была скрыта под густой черной бородой; два маленьких черных глаза сверкнули мрачным огоньком, но старика он приветствовал с высокомерной вежливостью, в то время как пара на диване удостоила его лишь мимолетным кивком головы.
 - Синьора Вирджиния  -  Синьор Капитан – Синьора Контесса – дон Эусебио -  я позволю себе представить вам моего молодого друга, Муцио Орацио ди Чезари, который испытывает горячее желание быть принятым в наш круг. Его благоразумие в любом случае гарантировано его воспитанием и моим словом.
Никто не отреагировал на эту вежливую вступительную речь. Графиня приложила к глазам золотой лорнет, казалось, подвергая незнакомца тщательному осмотру. Ее сосед громко высморкался, внушительный капитан вытащил из петлицы под бородой несколько выцветших ленточек и зарычал, как домашняя собака, хозяин которой ведет мимо ее будки незнакомца, на которого она скалит зубы.
Главная героиня, хозяйка дома, тоже поднялась, но не сделала ни шагу навстречу двум господам. Муцио, несмотря на свою стеснительность, внимательно разглядывал её. Она, должно быть, была красавицей, но от её лица остались лишь правильные черты, а всё очарование было уничтожено годами и бушующими страстями, так что лишь её алебастровая бледность, в контрасте с чёрными волосами, бровями и глазами, могла привлечь взгляд художника. Её волосы были небрежно уложены, и она была одета в необычный наряд: пожелтевшее от времени белое платье, которое даже при этом свете казалось сомнительной чистоты, толстая синяя шаль, обернутая вокруг шеи, на которой висела чёрная цепочка с большим коралловым крестом.
Старик, явно потрясенный таким холодным приемом, подошел к ней и тихо произнес несколько слов, на что она ответила лишь недоуменным жестом. Тишина становилась все более гнетущей. К счастью, в соседней комнате зазвучал теноровый голос, исполнявший различные сольфеджио в сопровождении расстроенного фортепиано. Затем с огромной, трогательной эмоциональностью прозвучала каватина из «Трубадура» — «Non ti scordar di me»*, а струны старого инструмента звенели и стонали. Муцио невольно подошел к двери, из которой с ним говорило нечто человеческое. Он внимательно прислушивался некоторое время. Когда он снова посмотрел в окно, хозяйка дома и ее старый друг исчезли. «У Вас великое имя, господин Чезари», — вдруг услышал он слова капитана, обошедшего стол и, словно напавшего на него сбоку. «Да, действительно, великие имена — вот что осталось Риму от былого величия. Ха! Если бы духи Республики или мировой монархии восстали и увидели, как жестоко обошлись с древней матерью народов, как ей заткнули рты чужеземные захватчики, как сорвали с головы диадему, чтобы увенчать неуклюжий савойский лоб! Что они, эти пьемонтские разбойники, как не орда варваров, которые одолели нас, потому что мы почивали на лаврах наших предков! А что же мы, безупречные внуки Ромула? Что нам остается делать? Старшее поколение ведёт тихие беседы с тенями, а молодое поколение тренирует свой голос, чтобы покорять ложи и партер, ибо воинственный громовой голос, некогда разносившийся по земле, превратился в писклявый фальцет. Вы, мой самый уважаемый, стоите посередине между старостью и молодостью; на Вашей груди нет ран ветеранов, и Вы не застрахованы от глупых выходок безбородых юношей. Есть ли надежда на возрождение древней силы и величия нашей порабощённой нации, если нужно предотвратить позор, наложенный на их престарелого любимого сына, нашего святого Отца. Бог знает, куда еще могло бы зайти красноречие сварливого капитана, и стал бы он всерьез требовать, ради своего славного имени, чтобы самый миролюбивый из всех римлян изгнал северных захватчиков. Однако в этот момент дверь справа открылась, и старый художник поспешил обратно. Он направился прямо к Муцио, взял его под руку и отвел в угол.
«Мне пришлось пережить небольшую бурю», — сказал он с мягкой улыбкой. «Они были немного недовольны тем, что я взял Вас с собой без предупреждения. Только после того, как я долго и убедительно рассказывал о Вас и о своей давней дружбе с синьором Теренцио, Вашим достойным отцом, мне простили. Госпожа Вирджиния всегда боится, что какой-нибудь посторонний человек, не испытывающий симпатии к духам, может сорвать нашу встречу с ними. Теперь Вам предстоит завоевать их расположение добрым и уместным словом». Дверь снова открылась, и хозяйка дома встретила нового гостя совершенно по-другому. Она извинилась за свою недружелюбность, оправдывая ее тем, что постоянно страдала от необычных обстоятельств, так что малейшее неожиданное событие могло полностью выбить ее из колеи и нарушить равновесие. После всего, что ей рассказал старый друг, она искренне сожалела о холодном приеме и надеялась, что вскоре он почувствует себя в ее компании как дома. Муцио поклонился и пробормотал несколько вежливых слов. Тем временем музыкальный ураган в соседней комнате перерос во всё более яростный рёв. «Сегодня у него особенно хороший голос, у моего дорогого мальчика!» — сказала мать, нежно взглянув на дверь. «Но пора. У нас есть более важные обязанности».
Она подошла к двери и странно постучала. Тотчас же пение и игра на пианино прекратились, и в комнату ворвался молодой человек лет двадцати с небольшим, идеально соответствующий описанию старого художника. Только тогда, когда он, после мимолетного приветствия гостей, подошел к матери и тепло обнял ее, стало ясно, что и она когда-то обладала большим обаянием, ибо ее сын, казавшийся ее точной копией, был действительно одним из самых красивых молодых людей, которых можно было встретить в благословленном красотой Риме. К сожалению, он испортил свой старинный профиль и величественную фигуру кричаще ярким нарядом, таким, какой любят носить молодые итальянцы, а его манеры были полны вычурности, присущей избалованному ловеласу.
«Мне пора!» — крикнул он. «Я полностью погрузился в учебу. Фантони специально не пропустила свою первую сцену. Прощай, мама! Дамы и господа, я прощаюсь!» С этими словами, послав воздушный поцелуй графине Ильдегонде и украв щепотку чего-то из табакерки дона Эусебио, он выбежал за дверь, и можно было услышать, как он с неистовой страстью распевает «Non ti scordar di me», спускаясь по лестнице мертвенно тихого коридора.
    Как только молодой певец ушел, Вирджиния повернулась к камину, не для того, чтобы разжечь огонь, который, казалось, никому в этой зловеще прохладной комнате не был нужен, и не для того, чтобы протереть пыль, а, чтобы зажечь несколько белых благовонных свечей на мраморном выступе под пыльным зеркалом, скорее, как знак того, что вот-вот начнется таинство, хотя запах пыли довольно неприятно смешивался с гнетущей, холодной, пропитанной сигарным дымом атмосферой комнаты. Затем она заняла свое место за круглым столом, справа от нее сидел ее старый друг, слева — капитан, напротив нее — графиня Ильдегонда и Муцио, у которого слегка колотилось сердце. Только дон Эусебио остался в стороне, сидя в углу дивана, предварительно достав небольшой блокнот и положив его себе на колени. Каким бы тусклым ни был свет алебастровой лампы, его, казалось, было достаточно для выполнения своих секретарских обязанностей.
Но сначала, как и остальные за столом, он тоже перекрестился и произнес молитву о помощи Небес, при поддержке которых можно было защититься от вмешательства коварных и нечистых духов. После того, как эта безмолвная молитва снова завершилась крестным знамением, началось заклинание, и на столе образовалась магнитная цепочка из протянутых сомкнутых рук. Хиромант мог бы найти новый материал для глубоких размышлений о характерном значении этой части руки, если бы сравнил худые, желтовато-белые руки Вирджинии с крепкими, грациозными пальцами ее соседки. И как наивно и почти озорно сорокалетняя детская рука графини, которая своими четырьмя мягкими маленькими ямочками, казалось, улыбалась, прижимаясь к несколько жесткой и нетренированной руке превосходного Муцио, в то время как его правый мизинец лишь робко осмелился коснуться воинственного, покрытого черными волосами пальца его соседа, капитана Корнаккиа.
Но сегодня стол, казалось, был невосприимчив к этой избранной конфигурации колдующих человеческих рук. Он оставался молчаливым и упрямым, как обычное дерево. Четверть часа прошла в томительном ожидании, вторая четверть подходила к концу, капитан не смог удержаться от громкого зевания, оскалив все зубы, как усталый хищный зверь, дон Эусебио нетерпеливо постучал по спинке дивана своей тростью, а графиня бросала на новоприбывшего ироничные, укоризненные взгляды, как будто только она одна была ответственна за распространение магического влияния. Наконец, сбоку, где сидела синьора Вирджиния, послышался тихий стук, стол слегка покачиваясь, возвестил, что инструмент теперь, так сказать, настроен и готов к игре. «Кого мы позовем?» — спросила хозяйка дома шепотом, может быть, «новый гость выберет».
Муцио густо покраснел. Он и представить не мог, что ему предстоит сыграть главную роль, вместо того чтобы просто слушать и восхищаться. Сердце бешено колотилось, и он ясно чувствовал, как тонкие волосы на висках встали дыбом. Дрожащим голосом он наконец произнес желание призвать дух великого Юлия Цезаря, если это возможно.
Тотчас же стол снова закачался, его быстрые движения с короткими паузами выступали в роли послушного посредника между сверхъестественным и чувственным мирами. Великий предок явился и милостиво ответил на самые любопытные вопросы своего уважаемого внука. Конечно, было бы излишним воспроизводить здесь полную запись этой первой встречи, как её вспоминал синьор Муцио по памяти в тот же вечер. Достаточно знать, что дух торжественно признал вопрошающего своим прямым потомком, что он заявил, что его прародительница, его первая любовь, хотя и была всего лишь простолюдинкой, превзошла всех его последующих возлюбленных благородством и красотой, и, что он оставил её только по политическим причинам, но никогда не забывал её. Когда спросили её имя, ответ был ясен: Камилла. Муцио не удержался и воскликнул, как замечательно, ведь его собственная мать носила такое же имя. Капитан не к месту рассмеялся и был наказан за это укоризненным взглядом медиума. Дон Эусебио, который записывал количество штрихов на своей табличке и переводил этот шифр на хороший итальянский, демонстративно высморкался, как будто ему тоже не понравилось, что его перебивают. И действительно, тень Цезаря отступила и больше не могла дать никаких ответов. Но Вирджиния не наказала ослушника за его невольный проступок. Она шепнула ему, не хочет ли он посоветоваться с духом своего отца, на что он благодарно ответил застенчивым кивком головы. Вскоре послышался голос старого Теренцио, и удивление сына росло, когда тот охотно рассказывал о всевозможных семейных делах, известных разве что старому художнику, даже раскрывая некоторые сокровенные тайны, в которые сам сын никогда полностью не вникал. Наконец, радость, выраженная усопшим от возможности возобновить добрые отношения со своим осиротевшим сыном после столь долгой разлуки, была глубоко трогательной, как и его наставление не допустить повторного обрыва нити, связывающей бессмертную душу с той, которая все еще обитает в теле.
Эти две беседы, хотя и показались участникам довольно занимательными, тем не менее, длились более полутора часов из-за тяжеловесной и неуклюжей манеры речи переводчика. Капитан, несколько раз зевнувший, теперь, надо признать более вежливо, предложил отложить заседание. Графиня, однако, поспешно прошептала, что сегодня ее день, у нее есть вопросы, и, только что закончив читать «Якопо Ортиса» Уго Фосколо, она хотела бы призвать дух этого несчастного человека, чтобы получить разъяснения по некоторым аспектам его любовной связи, которые оставались для нее непонятными. Синьор Ромоло кивнул в знак согласия. Муцио, хотя его левая рука онемела в волшебной цепи, а Якопо Ортис, после стольких запоминающихся откровений, мало интересовался им, тоже издал неприятный ропот согласия. Но именно госпожа Вирджиния быстро взглянула на диван, что дон Эусебио правильно истолковал.
«Дорогая госпожа, — громко произнес он своим обычным голосом, — давайте подумаем, что весьма сомнительно, действительно ли синьор Ортис жил или был всего лишь плодом поэтического воображения. Я склоняюсь ко второму варианту, и мы могли бы вызвать недовольство духовного мира, если бы стали расспрашивать его о литературных призраках. Кроме того, уже поздно, и наша хозяйка, чья утонченная натура, как мы знаем, больше, чем наша, страдает от влияния высших сил, захочет удалиться. Давайте отложим оставшиеся вопросы до завтра. Я также слышу шаги на лестнице снаружи, которые грозят нарушить наше тихое собрание, Он встал, убрал блокнот и подошел к столу, следом также поднялись остальные. Муцио подошел к хозяйке дома и, переполненный энтузиазмом, выразил благодарность за оказанную ему в тот вечер безмерную милость. Она приняла ее с самым скромным выражением лица и лишь выразила надежду, что он вернется и укрепит свою вновь обретенную убежденность, что он горячо и пообещал. Затем дверь открылась, и появилось лицо, способное мгновенно развеять любые иллюзии об интеллектуальных способностях, посвященных интеллектуальным удовольствиям. Оно принадлежало не кому иному, как мужу той утонченной женщины, услугами которой с такой готовностью пользовались самые выдающиеся из одиноких душ. Синьор Марчелло, возможно, был весьма привлекателен в молодости; он был на голову выше своего старого соперника, синьора Ромоло, обладал крепким телосложением и энергичными чертами лица. После того как несчастья на службе принесли ему мучительную болезнь, а это, в свою очередь, вызвало сильное расстройство желудка, его внезапно постигло ухудшение как физического, так и психического состояния. В тот вечер он вошел в комнату промокший от дождя, с явными признаками от падения на улице; густой запах, исходивший от него, не оставлял сомнений в его происхождении. Он кивнул капитану с угрюмой улыбкой, что-то пробормотал и бросил мокрую шляпу на балдахин. Затем его взгляд задержался на странном лице крепкого Муцио, а второй взгляд обратился к жене в поисках информации об этом незнакомце. Вирджиния отвернулась с выражением мученицы и, казалось, сочла безумца недостойным ответа. Старый художник заступился за нее. Он представил своего молодого друга несколькими пояснительными словами, в то время как хозяин, нашедший себе место за столом, с предельной серьезностью смотрел на нового посетителя. Внезапно он разразился конвульсивным смехом.
«Браво! — воскликнул он. — Всегда новые простаки! Всегда новые статисты в этой комической комедии! Добро пожаловать, потомок господина Цезаря! Нет, без комплиментов! Давайте сразу будем называть друг друга «ты», потому что ты больше не выскользнешь из сети, я оставлю это самому благородному синьору Ромоло и другим добропорядочным гражданам и прорицателям. Твою руку, синьор Муцио, если ты не пренебрегаешь грубым кулаком простого смертного, ха-ха-ха! Без суеты, бедный, но честный — и когда государство изгоняет достойного человека и его собственную семью…» Он не закончил предложение. Его бледная жена, щеки которой теперь раскраснелись лихорадочным румянцем, подошла к нему и положила свою тонкую, изящную руку ему на плечо. Но в этих тонких пальцах, казалось, была стальная сила. Тронутый мужчина заметно вздрогнул, его речь затихла в бессвязном бормотании, и, даже не кивнув гостям, он позволил себя вывести из комнаты не сопротивляясь.
«Пойдемте!» — прошептал старик своему подопечному. «Мы также попрощаемся по-французски, чтобы избавить бедную страдалицу от неловкости, с которой она снова появится перед нами после того, как усмирит чудовище, зверя, к которому она прикована на ночь».
 «Что это за существо!» — воскликнул он, когда они, не попрощавшись, благополучно добрались до дороги и поспешили домой под легким дождем. «Когда вы узнаете ее лучше, ваше почтение и восхищение ее многочисленными добродетелями только возрастут; ведь не раз в своем бредовом состоянии он физически нападал на нее, о чем она даже своей ближайшей подруге не рассказала бы, если бы видимые следы не делали сокрытие невозможным».
И она всегда остается тем же небесным ангелом милосердия, снисхождения и терпения. Конечно, рядом с ней стоят две утешительные силы: материнская любовь и поддержка высших существ. Но она настолько невероятно хрупкая натура, что иногда я чувствую себя виноватым, что своими действиями мы можем способствовать дальнейшей болезни нервов. К счастью, ее утренние часы проходят мирно. Как только чудовище, ее недостойный муж, заканчивает свой ночной беспредел, он готов выполнять всевозможные дела по дому. Хотя сам он встает довольно поздно, он настаивает на том, чтобы самому приготовить шоколад и принести его своей страдающей жене перед сном. Только после этого он выходит за продуктами для дома, в мясную лавку и магазин пиццикарол, или на рыбный и овощной рынок, и, если бы он незаметно проходил мимо притонов алкоголиков со своими запасами, жизнь все еще была бы терпимой. Но с полудня его нигде не было. Да, у него хватило наглости ответить на дружеские упреки, которые я когда-то сам ему делал, спрашивая, почему кто-то может возмущаться его пристрастием к спиртным напиткам, когда он позволяет своей жене без зазрения совести предаваться спиритизму. Что ж, законы Провидения чудны. Возможно, без этого сурового испытания душа моего друга не стала бы таким восприимчивым сосудом, способным принимать и излучать изобилие потусторонних тайн.
Муцио молчал. Он лишь вполголоса слушал рассказы о семейных несчастьях Пифии. Он постоянно повторял про себя каждое слово, сказанное ему тенью его великого предка, и втайне клялся, что если у него родится сын или дочь, он назовет их Камилло или Камилла. Впервые он почувствовал себя обязанным не допустить, чтобы его род прервался вместе с ним. Впервые перед его глазами ясно предстал образ женщины, которую он должен выбрать в качестве помощницы в исполнении этого благочестивого долга. Он был настолько поглощен этой мыслью, что совершенно игнорировал пристально смотрящие и тайно плачущие глаза своей старой няни, так же, как и не обижался на то, что странная пара на широкой импровизированной кровати раздраженно проснулась от своего первого сна, когда ему, с горящим фонариком в руке, пришлось пройти через большую комнату, чтобы попасть в свою маленькую спальню.
Проснувшись на следующее утро в своей пустой квартире, он увидел, как за окном, в саду с камелиями, весело светит солнце, освещая белье старой доброй Меники, которое на этот раз, из уважения к приехавшей паре, нельзя было сушить в гостиной. Время завтрака уже прошло. Тем не менее, синьор Муцио еще некоторое время лежал на своей жесткой кровати, погруженный в глубокие размышления. С ним произошло нечто весьма странное: ему приснился сон, а он никогда не видел ничего подобного. Начало и ход его сна были ему лишь смутно понятны; он знал только, что его предок сыграл в нем важную роль, что Рубикон — это небольшой, широкий ручей, через который мог бы перепрыгнуть даже ребенок, и что этот исторический ручей протекает мимо дома на улице Маргутта, где жили старый господин Ромоло и его маленькая дочь. Недавно он снова встретил своего прославленного предка в кафе на Корсо, сидя между двумя сытыми дамами, в которых узнал графиню Ильдегонду и дорогую покойную жену старого художника. Они яростно спорили о том, кто из них должен стать императрицей. Цезарь же молча улыбался и выкуривал одну сигару за другой.
Но теперь эти глупые призраки рассеялись, и расцветающее молодое лицо Катерины, словно утренняя звезда, взошло перед взором бодрствующего мечтателя. Наконец он медленно поднялся с глубоким вздохом, подошел к маленькому зеркалу над умывальником и погрузился в самоанализ, который не обошелся без покачивания головой. Сегодня его глаза казались ему тусклыми и обычными, белки почти такими же желтоватыми, как драгоценные глаза каменной статуи; попытка придать им больше огня и изящества, полузакрыв их, что так очаровательно шло некоторым черным глазам, не принесла ему никакого утешения. Только после того, как он изучил свой профиль во втором маленьком зеркале и сравнил его с профилем красного бюста, он немного успокоился, и затем, с большей тщательностью, чем обычно, завершил свой туалет. Этим ранним утром, он простоял на балконе около часа, и его настроение было примерно сравнимо с настроением старой бочки, если бы она вообще что-то чувствовала, если бы её наполнили свежим вином, которое начинало бродить, и крепкое дерево ощущало шипение и свист тысяч жемчужин, прилипших к её внутренней стенке, если вообще такую низменную аналогию можно было применить к потомку Цезаря.
В этом странном настроении его встревожил стук в дверь, и он с немалым удивлением увидел вошедшего посетителя, в котором лишь с трудом узнал мужа Вирджинии, поскольку внешний вид кавалера, за исключением живого румянца на лице, совершенно изменился. Его суровая фигура была скрыта под поношенной, но аккуратно вычищенной одеждой, и все великолепие, которого не хватало его внутреннему «я», казалось, было сосредоточено в цилиндре и до блеска начищенных сапогах; ведь итальянец, как и француз, предпочитает потертое пальто плохой шляпе и неподходящей обуви. Но и его внутреннее «я» тоже за ночь привело себя в порядок и отполировалось. С самым воспитанным выражением лица он поприветствовал явно расстроенного человека и тут же начал извиняться за свой вечерний выпад. Он сказал, что в кафе ввязался в политический спор, и поскольку все текущие вопросы немедленно вызвали у него сильное эмоциональное потрясение, он впал в моральное безумие, внешние признаки которого слишком легко напоминали физическую недееспособность. Для старых друзей семьи подобные вещи не были чем-то новым. Он был бы недоволен, если бы синьор Муцио в результате этого составил ложное представление о его характере. Он ненавидел крепкие напитки и лишь с величайшей неохотой следовал совету врача бороться с желудочным недугом, принимая в определенных дозах и в определенное время укрепляющую смесь, продаваемую в винных магазинах под названием «китайская полынь с солью». Однако его собственное безнадежное состояние расстраивало его меньше, чем страдания его благородной жены, и он часто злился, видя, как ее чувствительная натура все сильнее страдает от спиритуалистических ритуалов, которые лишают ее половины ночного сна. И все же, ради друзей, проводивших свои самые счастливые часы в его доме, он не мог заставить себя отказаться от этого чудесного дара, хотя его собственное семейное счастье и без того уменьшающееся благосостояние от этого страдали все сильнее. Муцио заверил его в своем глубочайшем уважении, несмотря на вчерашнюю сцену, и в своей самой искренней благодарности этой замечательной женщине, которая не жалела усилий, чтобы осчастливить своих друзей. Они некоторое время беседовали о пустяках, пока благородный сеньор Марчелло не полез в карман, чтобы проверить часы, и не выразил глубокого сожаления, что оставил их дома. Он также забыл в спешке взять с собой кошелек. Теперь ему придется попросить своего уважаемого нового друга одолжить ему часы «Наполеон» — конечно, только до вечера, — так как ему нужно было кое-что купить, и он не хотел совершать долгую поездку обратно в Ротонду.
Муцио, хотя его вера со вчерашнего дня укрепилась, благодаря общению с миром духов, не мог избавиться от глубокого сомнения в правдивости этого заявления. Однако, будучи галантным человеком и, более того, чувствуя моральный долг возместить главе семьи ущерб, нанесённый домашними духами семейному счастью и финансам, он дал ему запрошенные двадцать франков и с исключительной учтивостью проводил его к лестнице, втайне радуясь, что отделался так легко. Ведь он не мог отказать и в десяти франках человеку, в доме которого тот пережил такие минуты.
    Вернувшись в свою комнату, он заметил, что от Меники и приезжей пары не осталось и следа. Кровать всё ещё стояла в гостиной, но чемодана не было. Постояльцы, похоже, были недовольны тем, что хозяин не проявил большей благодарности за причиненные неудобства, и этот тайный отъезд был его наказанием. Точно так же их сообщник хотел напомнить ему о его невежливости, оставив неотапливаемым очаг, тот самый, где обычно варился его утренний кофе.
Муцио улыбнулся, понимая, что его молчаливые страдания принесли ему эту победу, и с благодарностью принял предполагаемое наказание. Он выбрал шляпу получше, взял в руку трость с серебряным набалдашником и вышел из дома с выражением лица весёлого молодого бродяги, считавшего себя достойным купаться в лучах солнца на Испанской Площади и на Виа Кондотти.
Но, позавтракав, почитав газеты в кафе «Ди Рома» и, отправившись туда, куда его вело сердце, он, приближаясь, к Виа Маргутта, все более тревожно терял это жизнерадостное чувство собственного достоинства и, наконец, довольно робко и нерешительно, поднялся по темной лестнице к дому своего старого друга.
Но удача, которая не всегда сопутствует только смелым, приготовила для него нечто хорошее. Сама Катеринучча открыла дверь и любезно пригласила его войти, хотя ее отец только что уехал в город. Он должен был вернуться с минуты на минуту. Теперь, с приятным трепетом в сердце, от которого он почувствовал себя на десять лет моложе, он последовал за прекрасной девушкой в мастерскую, выразив искреннее сожаление о том, что оторвал ее от домашних дел, в которых, по словам ее отца, она была мастерицей.
«Чепуха!» — рассмеялась озорная девочка. «Баббо думает, что раз столетняя пыль в его мастерской так вредна для меня, и раз я навожу порядок в своей маленькой комнате, то я помешана только на стирке и вытирании пыли. Но скажите мне, синьор Муцио, разве не жалко смотреть на то, как он здесь живет? И никогда не позволяет здесь подметать, можно только сбрызгивать, так как пыль и метла могут повредить его полотна. То есть, ранние картины, прекрасные, где все было сделано разумно и гуманно, можно пожалеть. А с тех пор он пишет только истории о привидениях…»
Она внезапно остановилась и искоса взглянула на него, слегка прикрыв глаза. «Ха!» — сказала она. — «Я чуть не совершила очень глупый поступок. Вы были вчера в пещере с привидениями. Что Вы там делали? Конечно, это все мой отец, бедняга! После смерти матери он больше не чувствует себя счастливым. Другие начинают пить, а он снова нашел свою давнишнюю любовь, и она тут же вскружила ему голову. Но Вы, синьор Муцио, нет, Вы действительно верите во все эти длинные речи, которые заставляют их сидеть за столом, и верить в то, что у блаженных духов есть время отвечать на всю эту чепуху, которую какая-то толстая графиня хотела бы узнать?»
          Она выглядела совершенно очаровательно: её смуглое лицо раскраснелось от жаркой речи, а вьющиеся чёрные волосы над низким лбом дрожали от внутреннего волнения. Муцио почти не обращал внимания на её слова; тон её голоса и свежая аура, исходящая от всего её молодого существа, окутывали его самым нежным образом, словно, когда весной останавливаешься у цветущего куста, где гнездится певчая птица, освежая все чувства. Он ответил несколькими довольно незначительными словами об уважении, которое следует оказывать тайнам загробной жизни, и о жажде знаний, необходимой для всех открытий.
Она его слушала, подрагивая своей прекрасной, пухлой нижней губкой. «Если бы только я могла докопаться до сути замыслов этой синьоры Вирджинии!» — яростно пробормотала она. «Секреты! Да, у нее их предостаточно. Но бедняга знает о них очень мало. О, синьор Муцио, Вы, наверное, считаете меня плохой дочерью за то, что я завидую моему доброму Баббо в этой шутовской выходке. Но Вы не знаете, что еще с этим связано, как она его оскорбляет, что ему говорит вещи, которые даже не нужно уметь распознавать, чтобы понять всю эту чепуху. И вместо того, чтобы находить радость и утешение в своем творчестве, которое принесло бы ему славу и богатство, он лишь все глубже и глубже погружается в эти глупости, а люди, которые обычно желали ему добра, смеются над ним. Вот так он испортил себе сегодняшнее утро».
Она подбежала к большой папке, прислоненной к креслу, и вытащила лист бумаги, на котором старик быстрыми штрихами набросал новый эскиз. «Смотрите!» — воскликнула девушка, толкнув лист бумаги маленьким сжатым кулачком. «Вот Вы, выглядите гораздо проще, чем в жизни, и неудивительно, ведь там, за углом Триумфальной арки, парит Ваша прародительница, которую, как говорит старик, звали Камиллой, и она хочет дать Вам какое-нибудь поручение, возможно, даже откопать зарытый клад. А вдали, над Колизеем, восходит луна. Можете ли Вы найти удовольствие в таком прославлении?»
Муцио не сразу ответил. Он чувствовал, что эта юная реалистка не так уж и ошибается, оценивая все с позиции своей свежей, здоровой дневной магии, которая затмевала все лунные тени; в то же время он был польщен тем, что сам стал объектом искусства, и внимательно рассматривал свою стройную фигуру на эскизе.
 «Разве картина не точна?» — наконец спросил он.
«Чересчур точна. Вы не такой худой и у Вас не такие впалые глаза, как сейчас, когда Вы стоите передо мной, и, конечно, я не призрак, которого Вам следует бояться. Нет,» — воскликнула она сквозь гнев и смех, убирая лист обратно в папку, — «мы больше не будем об этом говорить. Меня это приводит в ярость, когда я об этом думаю, и, если Вы еще не продали свое тело и душу этому дьяволу-призраку, сделайте мне одолжение и позвольте мне Вас предупредить об этом. Мне будет жаль, если Вы окажетесь в таком же плачевном положении, как мой бедный Баббо.»
Одна из посетительниц окликнула её; она извинилась и поспешно вышла. В её фигуре и движениях было что-то гибкое, быстрое и стремительное, так что невозможно было представить, как её можно удержать, если она сама не позволит себе сесть, настолько быстро она перемещалась с места на место. Муцио, однако, хотя и не считал себя самым ловким и обаятельным человеком, почувствовал себя совершенно успокоенным этой короткой беседой и освободился от бешеного биения сердца. Не слишком ли она была уверена в том, что он мог слишком глубоко запутаться в лабиринте духов, и не казался ли он ей в жизни красивее, чем на рисунке её отца? Пребывая в самом приятном настроении, он расхаживал взад и вперед между мольбертами и рядом кресел, внимательно прислушиваясь к светлому голоску, исполнявшему очаровательный дуэт с подругой, которая пела истинным римским контральто. Он с удовольствием задержался бы еще немного, наслаждаясь своей удачей. Но подруги так увлеклись бесконечной болтовней, что, поскольку старик, казалось, тоже забыл о своем возвращении, ожидавший его человек, наконец, счел уместным незаметно уйти. В зале он встретил только служанку. Он велел ей передать хозяину, что он сегодня вечером зайдет за синьором Ромоло.
Тут он услышал её смех. Он показался ему слаще песни соловья в самую прекрасную весеннюю ночь. За все свои сорок лет жизни, как считал представительный Муцио, он не пережил ничего подобного как за эти два дня, и он едва ли представлял, как справится с обилием новых впечатлений, обрушившихся на него. Ведь, безусловно, найти свой путь в двух новых мирах, одновременно открывшихся перед ним, и справиться со смятением в сердце и потрясениями в душе — задача не из лёгких. На какое-то время, поскольку для него, как и для всех слабых смертных, было приятным чувством, что с ним совершается насилие, он смирился со своей судьбой без всякого сопротивления или возражений, и пока его разум больше мечтал, чем думал о невообразимых глубинах нового знания, его сердце осталось беззащитным перед чарами этого позднего, внезапного увлечения, чувствуя себя комфортнее, чем в прежней холодной, самодовольной надменности. Разумеется, так же невозможно, как и излишне, было шаг за шагом и день за днем следовать по тропам нашего римлянина в его новую эпоху. Любой, кто следил за ним до сих пор, естественно, придет к выводу, что, так же регулярно, как он раньше совершал прогулки по набережной и ходил в кафе на закате, теперь он утром отправлялся на Виа Маргутта, а вечером — в дом Пифии в поисках пищи и отдыха для своего сердца и ума. Также случалось, что ничего подобного не происходило, что могло бы его смутить. И поскольку он хранил молчание по отношению к своей Менике с ее змеиной хитростью, от которой не застрахован даже «ангел», и когда его сердце было слишком переполнено спиртным или более земными наслаждениями, предпочитая изливать его на красный бюст, а не на свою строгую няню, она вскоре привыкла к изменившемуся распорядку дня своего хозяина, особенно потому, что считала своего Джованотто слишком рассудительным, чтобы он смог потерять голову от какой-нибудь  юной красотки, какой, должно быть, и была Катерина, дочь господина Ромоло. Светская жизнь в доме Венусти казалась ей еще менее опасной. И, конечно же, она понятия не имела, что задумал муж этой дамы со своими частыми визитами к синьору Муцио. Ведь это была не просто забывчивость, которую можно было скрыть мелкими мимолетными займами. Вирджиния обладала добрым сердцем и была слишком открыта к нуждам ближних. В один момент она выступила поручителем по долгу друга, который был ей не по карману; в следующий — предоставляла приданое для дальней племянницы, которая должна была выйти замуж за бедного, но честного молодого человека. И поскольку она скорее отдала бы свое платье, чем призналась бы в своем бедственном положении кому-либо из друзей семьи, ее мужу, как бы ни оскорбляли его подобные поручения и как бы ни усугубляли его желудочные недуги подобные ситуации, приходилось неохотно доверяться синьору Муцио. Это редко превышало несколько сотен франков, но со временем накопилась довольно приличная сумма, и когда были выданы самые надежные векселя, как мог друг, который был домовладельцем, а к тому же «ангелом» и «галантным человеком», когда было подумать о том, чтобы отстаивать свои права? Пифия даже не знала, что помощь приходила от него. Она была слишком чувствительна и хотела лишь сама приносить жертвы ради своих друзей, а не принимать их от них. Следует отдать должное доблестному потомку Цезаря, что это злоупотребление его невинной дружбой было неприятно ему исключительно из-за посредника. С того самого вечера он не мог преодолеть свою неприязнь к господину Марчелло, и двойная сумма не показалась бы ему чрезмерной, если бы не попала в дрожащие руки этого развратного человека, источающего подозрение. Он также сильно сомневался, получит ли терпеливая женщина какую-либо выгоду от жертв этой дружбы. Но он не смел рисковать своими отношениями с её семьёй и позволил делу развиваться так, как она того желала. Он предпочел бы оставить в покое другие отношения, которые тайно его радовали, боясь испортить их, даже ценой того, что они никогда не станут более нежными. Он ежедневно с удовольствием виделся с Катериной, и поскольку старик часто отсутствовал дома, возможностей проявить к ней привязанность и, наконец, сказать решающее слово было предостаточно. Как бы дружелюбна ни была к нему маленькая ведьма, как бы ободряюще она ни доверяла другу своего отца, некая смесь озорства и уважения, характеризующая ее поведение по отношению к нему, она всегда держала его в определенных рамках; действительно, сам факт того, что она, казалось, ничего от него не ожидала, кроме чувств «дяди», подавлял все его амбиции. Кроме того, зима была необычайно суровой, а весна, которая помогает многим застенчивым чувствам пробиться сквозь зачатки, еще долго не наступит.
    Однако однажды утром, ближе к концу февраля, Муцио проснулся в своей холостяцкой постели с совершенно странными чувствами. Накануне вечером он вел долгую, почти духовную беседу с прекрасной Еленой Троянской, затем в кафе он наслаждался задумчивым стаканом грога, и, наблюдая, как большой кусок сахара медленно тает в горячей смеси, он провел весьма лирическое сравнение: вот каково было бы наблюдать за тем, как юное сердце Катерины трепещет от пылкой любви к нему. Это созерцание и наслаждение сладким, символическим напитком подарили ему самые обнадеживающие грезы, и, когда он утром вскочил с постели и, одетый в легчайшую одежду, посмотрел вниз с балкона в свой маленький сад, произошло чудо, идеально подходящее для того, чтобы усилить его расцветающее и пылкое настроение. Самая большая из его камелий была полностью покрыта красными и белыми цветами, так как солнце уже несколько часов изливалось на нее, и это красочное великолепие мгновенно превратило узкий, заброшенный участок в маленький рай, в котором даже фонтан, казалось, извергал струи чистейшего серебра.
Муцио едва успел закончить свой костюм. Затем он поспешил в сад, срезал самые красивые цветы и связал их в роскошный букет, который тут же отправил через свою Менику Катерине. Он некоторое время постоял перед бюстом своего предка, чувствуя, что перешел Рубикон, и, причесав волосы, и надев шляпу тщательнее, чем когда-либо, и набросив свой новый сюртук, отправился лично вслед за цветочным посланием.
Он был так погружен в свои цезареанские мысли, что прошел мимо вернувшейся Меники по улице, не узнав ее. И действительно, ее старое лицо было так преображено всевозможными бушующими страстями, а платок так низко надвинут на темные глаза, что она едва ли узнала бы себя в зеркале. Катеринучча лично взяла у нее букет и лишь вежливо поблагодарила. Но впервые за сегодня старуха подняла взгляд на очаровательное юное лицо, и ребенок, о котором ее хозяин часто говорил, всегда самым равнодушным тоном, показался ей очень опасным для ее Джованотто. В своем первоначальном волнении она не смогла заставить себя подойти к хозяину и выразить свою благодарность. Она поспешно шагнула в открытые ворота и пропустила его, сжимая кулаки и бормоча ругательства.
Но он поспешил дальше и вскоре с необычайной живостью постучал в дверь своего старого друга. Служанка проводила его в мастерскую, где он обнаружил маленького художника, который, как это часто случалось, провел ночь на диване, несколько удивленный раннему визиту. Но, войдя в свое восторженное настроение, Муцио без колебаний заговорил о том, что его волновало. Он больше не мог уклоняться от обязанности продолжать свой славный род; зов духов становился все более властным, намеки — все яснее, что, несомненно, заметил бы синьор Ромоло, и поэтому он решил покончить со своей одинокой жизнью и жениться, если только его достойный друг сам не отговорит его. Старик, еще не совсем проснувшийся, слушал, рассеянно кивая головой, и только, когда Муцио упомянул имя его дочери, он поднял голову, выглядя совершенно разочарованным. Он спросил, говорил ли Муцио уже с девушкой, и, когда тот, покраснев, сослался на свою застенчивость, возраст и неуверенность в своих силах в отношениях с женщинами, старик, словно перышко, вскочил с дивана, молча пожал руку Муцио и выбежал из комнаты. Прошло немало времени, прежде чем что-либо снова зашевелилось. Муцио стоял перед мольбертами скромно, уверенно, внимательно прислушиваясь к звукам, доносящимся из квартиры, но до него не доносилось ни малейшего шума. Затем дверь наконец тихо открылась, но вместо старика вошла сама Катерина, чтобы встретить кандидата в женихи.
   Она несла то, что он воспринял как утешительный знак, его букет камелий, и ее милое личико сияло ярче всех цветов. По выражению ее лица невозможно было понять, что она чувствует по поводу его предложения, а ее слегка прищуренные черные глаза, как обычно, не сверкали ни озорно, ни гордо.
 «Дорогой синьор Муцио,» — сказала она, — «Вы прислали мне такой прекрасный букет, и я благодарю Вас за него и сразу же поставлю его в воду. Что Баббо сказал мне о Вас…» — и тут она немного посмеялась, но тут же снова стала серьезной, — «о, Вы действительно слишком многого от меня хотите. Знаете, что? Давайте пока не будем об этом говорить. Вы слишком мало меня знаете и никак не можете знать, не будете ли Вы очень несчастливы с такой легкомысленной молодой особой, как я. Так что давайте подождем и посмотрим, будете ли Вы настаивать на своем еще целый месяц. Если пройдут еще четыре недели, а Вы все еще не передумаете взять меня в жены, тогда пусть будет так, как пожелает Святая Мадонна. Однако до тех пор было бы очень любезно с Вашей стороны продолжать относиться к Вашей маленькой Катеринучче как к хорошему ребенку, который уважает и почитает Вас и скорее хочет Вас осчастливить, чем огорчить или обидеть. Дайте мне слово, и в течение следующих четырех недель все между нами останется как есть, хорошо?»
Даже более искушенный ценитель девушек, чем наш влюбленный римлянин, наверняка был бы озадачен тем, как истолковать этот ответ, какие скрытые мотивы, благоприятные или нежелательные, он мог искать за этими, казалось бы, столь доверчивыми словами. Муцио, со своей стороны, стоял растерянный перед говорящей девушкой в полном молчании, и, поскольку он так сильно покраснел в тот момент, больше, чем когда-либо в жизни, он напоминал красный родовой бюст, после чего прекрасная девушка наконец разразилась громким смехом. Это разрушило чары ступора, в котором он пребывал. Он схватил протянутую маленькую руку, крепко сжал ее и пробормотал довольно пламенную благодарность за надежду, которую она вселила в него после периода размышлений, и поскольку только от него зависело, найдет ли он ее еще более очаровательной через четыре недели, чем сегодня, он уже считал себя ее женихом и позволил себе вольность… После этих слов он достал из кармана старое фамильное кольцо, которое взял с собой на всякий случай, и намеревался надеть его на безымянный пальчик той руки Катеринуччи, в которой она держала букет. Но она рассмеялась, сказав, что она имела в виду совсем другое, и поспешно вышла, отправив вместо себя своего старого отца, который пожал плечами и объяснил, что с таким наивным человеком ничего не поймешь; он ясно дал ей понять, что она должна стать мадам ди Чезари, и, хотя она не отказала, он не смог получить от нее согласия, и мог лишь надеяться, что эта инфантильная дурочка наконец одумается, для чего он также намеревался заручиться сверхъестественным влиянием ее покойной матери. Муцио, к тому времени уже обрел былую уверенность, попросил ни при каких обстоятельствах не мучить дорогого ребенка, а дать ей время прийти в себя; затем, пожав руку более сердечно, чем обычно, попрощался со своим будущим тестем.
Он провел этот и последующие дни в весьма оптимистичном настроении, время от времени размышляя, как и подобает практичному человеку, о том, какие перемены произойдут, если он введет молодую женщину в свой дом. Поскольку у него было смутное представление о том, что прежняя госпожа ни в коем случае не захочет делить власть с более знатной дамой, и что расставание с доброй Меникой неизбежно, к старой няне уже закралось нежное чувство, и он пытался компенсировать ей боль, от которой не мог ее избавить, всевозможными мелкими проявлениями доброты. Но она, знавшая своего Джованотто так, словно сама вынашивала его в своем чреве, лишь укрепилась в подозрении и предчувствии того, что этим нежным и ласковым поведением, он пытается смягчить рану, которую намерен ей нанести. Более того, поскольку теперь ей приходилось почти ежедневно носить букеты камелий молодой наследнице, и тем самым она все больше осознавала масштаб опасности, неудивительно, что она день и ночь думала только о том, как еще можно предотвратить это бедствие.
   Муцио, пребывая в состоянии ангельской невинности и блаженстве жениха, и понятия не имел, что под его ногами лежит пропасть, по краю которой он шел с лунатической наивностью. Он считал себя особенно осторожным, посылая цветы не только на Виа Маргутта, но иногда и  Вирджинии, которую он, в отличие от Меники, обычно называл самым почтенным другом. Теперь это окажется его самым большим недостатком, ибо, как известно, почтенный человек никогда не предстает в худшем свете, чем, когда пытается играть в дипломатические игры, даже, если он может проследить свою родословную до одного из величайших государственных деятелей всех времен.
          Тем временем зима прошла, и Великий пост, на который приходились эти четыре недели размышлений, подходил к концу, но поведение предполагаемой молодой невесты нисколько не изменилось. Она ежедневно приветствовала своего будущего мужа с тем же радостным выражением лица, с радостью и благодарностью принимая всевозможные небольшие подарки, которые он ей дарил, решительно сопротивляясь всему более ценному и ничуть не пытаясь выдать какие-либо скрытые недостатки, чтобы отпугнуть ничего не подозревающего жениха. Только в последний день перед крайним сроком, когда Муцио, будучи уверенным в решении своей невесты, осмелился скромно обнять ее стройную фигуру и прошептать: «Завтра, моя Катеринучча, человек, которого я знаю, будет и в раю, и во плоти!», она спокойно отстранилась от него и ответила коротким, не слишком ободряющим смехом: «Вы так уверены, синьор Муцио, что будете таким смертным?» Однако это нисколько не поколебало его торжествующей уверенности. Напротив, когда в тот вечер он вошел в привычную компанию любителей спиртного со стариной, господином Ромоло, он вел себя настолько возмутительно, что капитан Ахилле Корнаккиа спросил его, не выпил ли он шампанского, а графиня Ильдегонда, к которой он обычно относился довольно холодно, похлопала его по щеке веером, когда он прошептал ей на ухо самые галантные вещи о ее соблазнительном наряде.
Состав участников оставался прежним, за исключением дона Эусебио, которого уже несколько недель почти не видели, или он появлялся лишь в конце собраний, чтобы поболтать еще минут пятнадцать, прежде чем предложить графине свою руку и проводить ее в апартаменты. Вместо него протокол теперь вел рыжеволосый ирландец с папскими взглядами, рекомендованный Эусебио, на сомнительном итальянском. Только капитан заметно потерял самообладание, стал чаще зевать и иногда задавать неуместные вопросы, вызывавшие подозрение, что он больше не следит за ходом собраний с прежней преданностью, а скорее осмеливается высказывать неуважительную критику в адрес мира духов. Однако резкое замечание хозяйки дома привело его в чувство. Но раздражение усилилось до такой степени, что этого нечестивого человека здесь больше терпеть было практически невозможно.
          Даже сегодня он позволил себе неуместный смех в адрес старого Ромоло, чья очередь была  цитировать Святого Луку. Миссис Вирджиния упрекнула его, и он извинился, объяснив, что ему пришло в голову, не мог бы бык* Евангелиста тоже высказаться. Старый художник посмотрел на него с сочувствием, но ответил своим обычным мягким тоном, что его совсем не интересуют богословские споры; он просто хотел задать Святому несколько вопросов, касающихся живописи. После чего капитан извинился, и магнитная цепь замкнулась.
        Но сегодня чудеса, казалось, не срабатывали, как обычно. В комнате стояла удушающая влажность, потому что из-за сухого сирокко окна приходилось держать закрытыми, пока присутствовали духи. Свеча в алебастровой лампе отчетливо потрескивала и беспокойно мерцала. Домохозяйка казалась рассеянной или более озабоченной, чем обычно, своими недугами. Таким образом, прошло целых полчаса, прежде чем послышался первый звук. И даже, когда связь со сверхъестественным была установлена и присутствие вызванного художника - евангелиста было однозначно подтверждено, его странные ответы оставляли место для сомнений в том, воспринимает ли сам Дух это всерьез, или просто играет со своими спиритуалистами. На вопрос старого Ромоло о том, писал ли святой Лука Мадонну с натуры или представлял ее, разумный ответ последовал: она явилась ему в древней крипте. Напротив, художник покачал головой, узнав, что картина написана на холсте, и на вопрос о технике исполнения ответил, что Святой Лука использовал акриловые краски.
«Мой уважаемый друг», — прошептал старик через стол хозяйке дома, — «должно быть, мы ошибаемся в понимании знаков, или же нас вводит в заблуждение ложный дух. В ранние христианские времена не использовались ни холст, ни эмалевые краски; вместо этого люди рисовали на дереве, камне и свежей извести, используя воск, мед или акварель».
 «Вы так уверены в этом?» — ответила Пифия, лицо которой на мгновение покрылось темным румянцем. «А что, если Святой, по вдохновению, открыл эти средства задолго до всех светских художников и изобразил Мадонну как сверхъестественную фигуру, используя нетрадиционные искусства? Разве Святая Вероника не имела изображения Спасителя, отпечатанного на льняной ткани? И что, если в той крипте не было другого связующего вещества, кроме эмали вечной лампы…»
Старик уже собирался признать свою ошибку и попросить продолжить прерванный призрачный разговор, когда дверь приоткрылась, и в щели показалось бледное, изможденное лицо бедной девочки, той самой, которую синьора Вирджиния приютила из жалости и использовала для выполнения самых разных низкооплачиваемых работ. «Синьора, — прошептала девочка, — на минутку!» Хозяйка дома сердито оглянулась. Она не терпела никакого нарушения этих священных часов. Но знак, который показала ей маленькая девочка, похоже, изменил ее решение. «Извините!» — сказала она, быстро поднимаясь. — «Меня зовет более высокий долг. Я сейчас вернусь».
 Она вышла из комнаты, и, поскольку это был первый раз, когда её побудило к резкому разрыву магической цепи нечто иное, чем нервный приступ, остальные остались в состоянии некоторого возбуждения и живого любопытства. Однако, хотя капитан позволил себе стоять и прислушиваться у двери, ничего не было слышно. Графиня наклонилась к своему соседу Муцио и прошипела ему на ухо: «Они, должно быть, нашли зверя, Кавальери, сраженного ударом на улице; meno male!» (никакой потери!).
Ирландец был занят тем, что хрустел суставами своих длинных, веснушчатых рук. Синьор Ромоло смотрел на стол, обдумывая новые вопросы к своему святому коллеге-художнику. Только Муцио оставался в том же, довольно оптимистичном, настроении. «Завтра в это же время, — подумал он, — даже если передо мной предстанет целое небо духов, у меня будут глаза и уши только для одного земного существа. Катеринучча, насколько же сильнее потусторонний огонь пронизывает меня, когда я касаюсь кончиков твоих пальцев, чем здесь, в этой волшебной цепи!» Затем он попытался подавить эту мысль, опасаясь, что духи могут прочитать его сердце и объявить его недостойным. Затем, к счастью, Пифия вернулась. На ее лице можно было прочитать выражение глубокого удовлетворения, хотя она всячески старалась казаться совершенно равнодушной. Она только что получила известие о смерти дальнего родственника, небрежно сообщила она. Прерывать сеанс из-за этого не стоило. Она настойчиво попросила продолжить его. Капитан, поздравляя ее с наследством, осмелился робко возразить; но синьора Вирджиния уже вернулась на свое место, восстановила цепочку и, подмигнув, пригласила старика продолжить свою игру в вопросы перед обществом.
Ромоло подчинился; однако и он уже не был полностью сосредоточен. Казалось, в его голову закрадывалось тайное сомнение, и все его вопросы были явно направлены на то, чтобы загнать его в угол и выяснить, можно ли ему полностью доверять. Какое-то время Святой Лука терпел это бесчестное подозрение с поистине святым терпением. Но внезапно, когда его должны были спросить, действительно ли он видел нимб Мадонны или просто придумал его в своем воображении, его терпение, казалось, иссякло. Сначала дух какое-то время отказывался отвечать. Затем, в коротких, гневных вспышках, он заявил, что обязан объяснить все только верующим. Похоже, здесь к нему относятся с недостаточным уважением. Но, если кто-то питает недоверие к его давним откровениям, он замолчит и, к стыду, сомневающегося и в наказание за свои грехи, сделает лишь еще одно откровение, истинность которого очень скоро подтвердится. Старому художнику отныне следует лучше заботиться о своей душе, чем о земной телесной. Ибо в этот самый момент его единственная дочь сбежала из дома отца и отправилась в большой мир с хитрым соблазнителем, который долгое время преследовал ее.
Если бы дух Евангелиста Луки, произнесшего это мрачное послание сквозь засохшее дерево, явился лично за столом, приведя с собой своего рогатого геральдического зверя, то впечатление от его физического вторжения в земной мир вряд ли могло быть более сокрушительным, чем эффект от этой простой записки, которую ирландец, ведущий протокол, зачитал из своего блокнота самым спокойным тоном. Не только старик, которому она изначально была адресована, но и капитан вскочил со своего места, а Муцио остался сидеть, сгорбившись, только потому, что шок на мгновение лишил его возможности двигаться.
«Черт возьми!» — воскликнул капитан с громогласным смехом, взъерошивая бороду. — «Это первый раз, когда кто-то оттуда проявил хоть какие-то полицейские способности. Мои уважаемые друзья, не следует ли нам спросить его, не знает ли он также, кто вчера украл у меня из кармана пять лир?» Старый художник явно боролся с волнением, которое душило его. «Ложь! Ложь!» — наконец выдохнул он. — «Моя дочь — моя Катеринучча, синьор! Вы, должно быть, ослышались или совершили еще какую-то глупость. Я требую, чтобы мы снова допросили духа; я сам хочу…»
Затем он почувствовал руку Пифии на своей руке. «Бедный мой старый друг», — сказала бледная женщина самым спокойным тоном, какой только можно себе представить, — «не забывай, что духов нельзя заставить дать то, чего они не предлагают по собственной воле. Ты уже оттолкнул Святого Луку своими сомнениями; иначе он наверняка выбрал бы более мягкий способ сообщить тебе об этом семейном несчастье. Теперь у тебя нет выбора, кроме как немедленно отправиться домой и самому посмотреть, как там обстоят дела. Даже если бы я захотела — эта сцена так сильно меня потрясла, что я не смогла бы дальше участвовать в развязке. Несчастный друг!» — заключила она, взяв его правую руку в свои тонкие, влажные ладони, — «Мне Вас жаль. Но знаете, я не предвидела ничего лучшего. Если бы Вы последовали за мной…»
 На площади у Пантеона он вдруг почувствовал, как его мягко схватили за край пальто. Несчастный зять догнал его. Но, увидев мрачное выражение лица старика, он не осмелился произнести ни слова, тем более, что ему нужно было за ним угнаться. Поэтому они вдвоем поспешили по Корсо, стремительно проталкиваясь сквозь бурлящие толпы по обеим сторонам, игнорируя проклятия и оскорбления, эхом несущиеся им вслед. Только когда они свернули на пустынную Виа Маргутта, старик на мгновение остановился и сказал: «Дураки мы, несемся, как хоровод на карнавале! Если это был лживый призрак, она от нас не убежит. А если он говорил правду — мы все равно ее таким образом не поймаем. Идите домой, синьор Муцио. Завтра я Вам сообщу, что я думаю».
«Вы сошли с ума, синьор Ромоло!» — воскликнул Муцио со всей яростью, на которую был способен как потомок Цезаря и влюбленный. «Подождать до завтра? Вы забыли, что завтра должен был быть тот самый день…? Ха, подозреваю, она уже тогда знала, что четыре недели не закончатся, прежде чем она не совершит что-нибудь, что будет подобно ушату холодной воды в мое пламя. Но как верно то, что у меня великое имя…» Старик не дал ему времени закончить свою клятву, содержание которой ему едва ли было понятно. Он ударил дверным молотком по входной двери; из окна сверху раздался вопрос служанки: «Кто там?», и которая тут же открыла дверь и двое мужчин с грохотом поднялись по темной лестнице.
          «Катерина дома?» — рявкнул старик на служанку, которая светила вниз лампой. Она была довольно туповатой крестьянкой из Сабинских гор, чья форма головы когда-то привлекла внимание старого художника, поэтому ей пришлось послужить ему моделью. Затем она осталась помогать по дому, так как кухарка заболела, и ее не прогнали, хотя она мало что умела, и делала только то, о чем ее прямо просили, никогда не задумываясь о собственных чувствах.
   Она лишь пожала плечами и сказала, что сидела на кухне и спала. Старик выхватил у нее из рук латунную лампу, распахнул дверь маленькой комнаты Катерины, наощупь прошел через примыкающую гостиную, а затем, все еще держа лампу перед собой, вошел в мастерскую, куда Муцио тоже прошел через темный коридор. Но, когда он взглянул в лицо своего молодого друга и спутника по судьбе, тот был поражен совершенно спокойным, почти довольным выражением обветренного лица старика. «Её больше здесь нет!» — сказал отец так спокойно, словно это было не более важно, чем потерянная кисть или какой-нибудь другой никчемный предмет домашнего обихода. «Что ж, воля Небес должна была исполниться. Но когда люди обманывают и оставляют нас — о мой друг — разве эта вновь обретенная уверенность в том, что духи нам не лгут, всего лишь мимолетное утешение? Как мне теперь стыдно за мой нынешний скептицизм! И каким ничтожным и жалким я себя чувствую в своем потрясении от этого совершенно пустякового случая, когда в то же время мне была дарована такая безграничная благодать: подтверждение всего, что было мне открыто до сих пор из загробной жизни, свидетельством, перед силой которого должен преклониться даже самый закоренелый скептик!»
Он поставил лампу на маленький столик перед небольшим диваном и, как обычно, начал расхаживать взад-вперед по узкому проходу между стульями и тремя мольбертами. Муцио, не знавший, что сказать на это крайне безличное и потустороннее толкование события, и почувствовавший тревожную дрожь, пробежавшую по спине от внезапной перемены настроения странного старика, подошел к маленькому столику, словно тот манил его к тусклому красному пламени — единственному теплому месту в этом негостеприимном доме. Там он увидел письмо, выглядывающее из старого экземпляра Вазари, открыл книгу и прочитал надпись: «Моему отцу».
«Письмо от Катерины!» — кротко произнес он. «Не хотите ли его прочитать, синьор Ромоло?» «Нет!» — поспешно ответил старик. «Я больше не хочу иметь ничего общего с этим лживым созданием. Она для меня мертва, все живые для меня мертвы — только мои мертвые живут для меня, моя Эмилия и все благородные, великие, истинные духи и гении, которые меня окружают. Если Вам интересно, какие оправдания она может использовать, чтобы оправдать свое предательское поведение, тогда, пожалуйста, прочтите его». Муцио поспешно вынул письмо. Оно было длиной в четыре страницы, написано мелким, не очень умелым, но твердым почерком и начиналось довольно формально с вежливого приветствия: «Gentilissimo Signor Padre!» (Ддражайший синьор отец!). Однако вскоре стиль стал более теплым, и «caro babbo» (дорогой баббо) заменило «господина отца».
Было видно, что она намеревалась спокойно объяснить отцу причины своего недетского решения, словно один авторитет за другим, пока ее нежное сердце наконец не разбилось, а ее записи не пропитались слезами, которые она сдерживала годами. Она писала, что тщетно пыталась убедить отца в том, что не может быть счастлива без своего любимого Витторио. То, что он хотел силой выдать ее замуж за такого франта, как Карлуччо, показало ей, насколько мало его заботили честь и покой его единственной дочери. Ни один отец,  не захотел бы выдать свою дочь замуж за такого франта и никчемного человека. Когда позже он поставил её перед выбором: выйти замуж за синьора Муцио или быть изгнанной, она поняла, что больше не может ожидать от него понимания. Синьор Муцио действительно был человеком чести и, безусловно, в десять раз более желанным мужем, чем этот глупый тенор. Но её отец знал, что она уже поклялась в верности и предпочтёт остаться старой девой на всю жизнь и быть с ним в старости, чем когда-либо выйти замуж за кого-либо, кроме своего Витторио. Поскольку она с горестью поняла, что он предпочитает общение с духами и самую странную компанию своей доброй дочери, которая никогда его не обижала, она не боялась слишком сильно огорчить его, покинув его дом и никогда не возвращаться, если он не простит её и не примет в своё сердце не только своего ребёнка, но и сына. Ему не следовало пытаться преследовать её или вызывать полицию для её поиска; было гарантировано, что никто не найдёт её до того, как священник свяжет её клятвой так, что этот смелый шаг нельзя будет отменить. И вот, со слезами на глазах, она попрощалась и пожелала спокойной ночи своему дорогому Баббо, поцеловала его руку за всю любовь и доброту, которую он проявлял к ней в прошлом, и молилась Богу и Мадонне, чтобы у неё была ещё одна возможность смягчить его сердце и, несмотря ни на что, остаться его верной дочерью.»
Читая эти откровенные признания, обманутый возлюбленный был охвачен странным смятением. Он не мог сдержать определённой чувства к тому факту, что эта хитрая молодая особа, так сказать, четыре недели использовала его в качестве прикрытия, работая за его спиной на собственное счастье и усыпляя подозрения своего отца. С другой стороны, его радовало, что она говорила о нём с таким уважением и предпочитала его этому голосистому Адонису. Но хотя он и говорил себе, что должен радоваться тому, что не был достаточно хорош, чтобы стать её мужем, согласно господствующему римскому обычаю, без её отказа от возлюбленного, в то же время тон и дух этого памятного документа показались ему настолько респектабельными и очаровательными, что он с тяжёлым вздохом подумал, как же счастлив должен быть некий Витторио, в чьи объятия эта негодяйка сбежала и отдалась навсегда.
Глубоко задумавшись, он снова сложил бумагу, затем подошел к старику и сказал, что в таких обстоятельствах он, естественно, воздержится от любых попыток отстаивать права, которыми он никогда фактически не обладал, и поскольку ее собственный отец, похоже, не считал целесообразным или желательным отслеживать пути беглецов, то и он тоже освобождается от обязанности помогать ему в этом деле и счел уместным в этот поздний час ночи устранить неудобство, как гласит неприятное римское выражение, когда больше не хочется обременять кого-либо своим обществом.
Он не стал ждать ответа старика. На самом деле, он был весьма обижен на него, поскольку то, как тот подошел к дочери, подкрепив ухаживания угрозами, было глубоко недостойным поступком. Ди Чезари, предлагавший себя девушке, должен был считать себя достаточно хорошим, чтобы воздержаться от таких обычных принудительных мер. Он также сильно подозревал старика в желании взять сына Пифии в зятья, и то хладнокровие, с которым он принял случившееся, бросило глубокую тень на его характер. Сам он — Муцио — конечно, был менее взволнован, чем следовало бы быть жениху в таких случаях. Но он мог убедить себя, что этим спокойствием он обязан победе над собой, и что предпочесть счастье возлюбленной своему собственному делает ему честь.
С этими утешительными мыслями он заснул быстрее, чем ожидал, и проснулся на следующее утро, как человек, готовый и решивший взяться за опасное дело, но в последний момент узнает, что может отменить свое рвение и продолжать жить спокойно и комфортно, как прежде. Однако сначала, он не решался взглянуть на красный фамильный бюст. Казалось, он боялся увидеть в нём нотку презрения и жалости, поскольку его попытка предотвратить вымирание рода потерпела столь сокрушительное поражение. Но, когда он, наконец, набрался смелости, то сразу же почувствовал облегчение, увидев, что лицо смотрит на него с дружелюбным сочувствием, а не с высокомерной насмешкой. Только выйдя на балкон и взглянув на зелень камелий, теперь полностью лишённую цветов, он не мог не почувствовать горькое чувство утраты, ведь все эти цветущие памятники были так сильно обижены.
Это настроение настолько сильно повлияло на него, что казалось невозможным находиться среди людей, как бы красиво и празднично ни светило солнце в пасхальную субботу над древним Римом. Вместо этого он весь день в добровольном плену просидел за перилами своего балкона, прячась от старой Меники, которая бросала на него странные взгляды не без тайного триумфа, и погружался в свои размышления, от которых он никогда не получал меньше удовольствия, чем сегодня, когда считал себя самым пассивным потомком столь прославленных предков, когда-либо ступавших по римской земле. Вечером, когда приближался час ведьм, ему было совершенно невозможно даже представить себя в кругу знакомых лиц.
Понимала ли Пифия или кто-либо из друзей семьи, насколько сильно откровение Святого Луки повлияло на него, было для него совершенно неважно. Скорее, волшебная завеса, скрывавшая все эти лица, внезапно разорвалась, и он сам в глубине души удивлялся тому, как могло случиться, что такое поразительное подтверждение всех предыдущих чудес и знамений вдруг сделало весь этот сверхъестественный мир невыносимым для него, в отличие от того, какое это оказало противоположное воздействие на его старого друга, ожесточив его перед семейной утратой. Но он ни за что на свете не смог бы снова сесть за этот стол и помочь замкнуть волшебную цепь.
       Когда он подумал о том, как часто и как долго он держал в руках мизинец грубоватого капитана и розовый, по-детски наивный палец толстой графини, его руки задрожали, словно он коснулся жертвы чумы, и зараза вот-вот даст о себе знать. Его охватило чувство, похожее на физическую тошноту, и он чувствовал себя хоть сколько-нибудь комфортно, только когда мог, растянувшись на кровати в одежде, смотреть на черепицу дома напротив, залитую солнцем, на которой в одиночестве лежала большая белая кошка, которая попала в поле его зрения.
         На следующее утро, в пасхальное воскресенье, дела обстояли не лучше. Он строго-настрого приказал своей Менике не пускать никого к себе. Он был уверен, что благородный Кавальери обязательно поинтересуется причиной его отсутствия и воспользуется случаем для очередного грабежа. И действительно, около десяти часов в коридоре раздался голос этого ужасного человека, на этот раз в сопровождении знаменитого тенора Карлуччо. Но Меника стояла на своем, и после короткой перепалки в доме снова стало так тихо, что котенок, живущий неподалеку, время от времени слышал вздохи одинокого хозяина и отвечал на них утробным мурлыканьем. Меника, хотя и молчала, казалась столь же скрытной и слишком хорошо осознававшей душевное состояние своего господина, чтобы рисковать усугубить рану попытками утешения. Она ходила вокруг него на цыпочках, готовила ему самые изысканные блюда, какие только могла себе представить, и, в отличие от своей обычной практики делать это с большой тщательностью, воздерживалась от предложения каких-либо домашних средств, особенно учитывая, что синьор Муцио упорно избегал дальнейших уточнений относительно его недуга.
         Пасхальный понедельник прошел, наступил вторник, но это не принесло никаких изменений в унылое положение дел. Менике пришлось уйти на час за покупками на рынок, и поэтому страдалец сидел один в своей дальней комнате, у открытого балкона, но достаточно далеко от окон, чтобы не видеть камелии, когда снаружи раздался стук в дверь. Поскольку он некоторое время не двигался, стук повторился еще раз. Ему ничего не оставалось, как ждать, оттягивая   нежелательное вторжение. Но когда в ответ на его вопрос о том, кто там, знакомый молодой голос робко ответил: «Это я!», он довольно долго стоял неподвижно за дверью, размышляя, сможет ли он спрыгнуть с балкона или как-нибудь иначе не дать этому ужасному гостю войти.
. В конце концов, у него не осталось выбора, кроме как отдернуть засов, глядя в пол с таким стыдом и тревогой, словно он сам был грешником и должен был столкнуться с последствиями безрассудного похищения невесты. Поэтому он не мог сразу понять, какое выражение лица хотела изобразить его гостья, размышляя о той злой игре, которую она затеяла. Его зрение затуманилось, когда она быстро прошла мимо него, остановившись лишь перед открытым балконным окном в маленькой спальне. «Позвольте мне взглянуть на Вас, синьор Муцио!» — сказала она, тяжело дыша. «Я шла быстро, а там так жарко…»
Он предложил ей единственный стул, сплетенный из соломы, и пока она садилась на него, повернувшись спиной к открытому окну, так что ее лицо оставалось в полумраке, он отодвинулся подальше от нее на железной кровати и искусственно деловым тоном спросил, чем он может помочь синьорите Катерине.
«Синьоре Катерине», — поспешно поправила она, и ему повезло, что он не посмотрел на неё; ведь она никогда не была прекраснее, чем тогда, когда её лицо буквально сияло гордым румянцем юной женственности. «Да, синьор Муцио», — быстро продолжила она, — «всё произошло по воле Божьей, как я Вам и предсказывала. К сожалению, мне пришлось сделать кое-что, что Вас огорчило, но, по крайней мере, Вы не сможете сказать, что я дала Вам ложную надежду. Видите ли, нам пришлось ждать целых четыре недели, пока мой Витторио не получил постоянную должность, потому что с его прежней зарплатой мы могли жить вместе только как два нищих. А поскольку это были ещё и пасхальные праздники, мы решили использовать эти дни для нашей тихой свадьбы, на которую, к сожалению, мы не смогли пригласить никого из семьи; его семья - в Турине, а мой бедный отец…»
«Но скажите мне, синьор Муцио,» — прервала она себя, — «неужели Вы не посмотрите на меня хотя бы раз? Как я должна найти в себе смелость рассказать Вам столько всего, что у меня на сердце, когда я думаю, что Вы меня ненавидите, и считаете меня худшим человеком на земле? Ну же, будьте добры; будьте такими же справедливым, честным и милосердным, каким я всегда Вас знала, и скажите мне, могла ли я поступить иначе, не поставив под угрозу всё своё счастье». Вы должны снова протянуть мне руку помощи, сеньор Муцио, ибо я бы действительно не осмелилась бы подойти к Вам, если бы не считала Вас лучшим человеком на свете, даже немного лучше, чем мой Витторио, который иногда может стать совершенно злым в своём гневе и ярости, а Вы… о, Вы не можете причинить вред ребёнку! И я знаю, что, если бы я могла довериться Вам раньше — но мой Витторио запретил мне это … Вы бы первым пошли к моему доброму отцу и умоляли за нас, чтобы он больше не лишал нас своего благословения.»
Она поднялась с каменного пола и бесшумно подкралась к нему. Внезапно она оказалась перед ним, схватив его за руку и крепко сжав ее в своих теплых ладонях, пытаясь заглянуть в его закрытые глаза со смесью озорства и страха. Под этими озорными, пылающими взглядами растаял бы лед, покрывавший его честное сердце.
«Встаньте!» — крикнул он, пытаясь помочь ей подняться на ноги. «Вы злая ведьма! Вы действительно устроили мне засаду — я бы никогда не подумал!» Она быстро вскочила, но все еще крепко держала его за руку, а затем оглядела маленькую комнату. «Ах!» — вдруг воскликнула она совершенно радостным тоном, словно обращаясь к самому обычному посетителю на свете, — «какой прекрасный у Вас дом, синьор Муцио, а вон там маленький садик — и этот красный бюст, разве это не Ваш предок? Вы действительно похожи на него, понимаете, уже по одной этой причине я никогда не была бы подходящей женой для Вас. Я всегда испытывала к Вам и к Вашему великому имени слишком большое уважение, которому я едва ли могла бы соответствовать. Мой Витторио происходит из совершенно неизвестной простой семьи; ему придётся довольствоваться тем, что есть. Но Вас… в лучшем случае я могу назвать дядей, хотя Вы слишком молоды для этого, но достаточно взрослый, чтобы давать советы и помогать нам примириться с отцом и, если возможно, спасти его из лап этой Венусти. Эта женщина! Отец не знает и десятой части всех её замыслов, настолько он ослеплён.»
«Дорогая Катерина,» — тихо ответил Муцио, — «я не знаю, что ты имеешь против Вирджинии. Я расскажу тебе о её семье и обо всём остальном обществе, но, если бы она не была по-настоящему связана с миром духов, разве она рассказала бы нам о твоём похищении устами Святого Луки, на которого ссылался твой отец?» Она откинулась на спинку кресла, словно почтенная молодая сеньора, навещающая пожилого сеньора. Но затем она вскочила, как легкомысленная девушка.
«Святой Лука!» — воскликнула она. «Он, как говорят, предал Баббо…» — «Но знаете ли Вы, синьор Муцио, кто рассказал об этом Святому Луке? Ваша старая Меника!» — прошептала она почти неслышно ему на ухо, оглядываясь по сторонам, опасаясь, не выглядывает ли это зловещее лицо из какой-нибудь потайной двери. Он отшатнулся и недоверчиво покачал головой.
«Можете мне поверить», — с энтузиазмом продолжила молодая женщина. «И разве можно ее винить в том, что она не благосклонно ко мне относится, поняв, что ее хозяин обратил на меня свое внимание? Ни при каких обстоятельствах я не должна приходить в Ваш дом как Ваша возлюбленная, это было ее единственной заботой, и именно поэтому она вступила в союз с другой женщиной, которая так же стремилась помешать Вам жениться. Неужели Вы думаете, что я не знала, что Венусти обворовывали Вас так же, как и моего доброго Баббо, который теперь дошел до того, что у него нет ничего, кроме старого домика, в котором он живет? И посмотрите, если бы Вы женились, молодая женщина вряд ли бы хорошо отнеслась к тому, что синьор Кавальери в любой момент появляется с пустыми карманами и тут же уходит с полными. Дочь не имеет власти над отцом, но женщина может и должна руководить состоянием. Послушайте, синьор Муцио, я не жадная; я вышла замуж за своего беднягу Витторио, хотя могла бы иметь богатого домохозяина. Но мое сердце обливалось кровью все это время, когда приходилось наблюдать, как эта хитрая женщина использовала доброту моего бедного старого отца, чтобы ее сын-обезьяна и муж-зверь могли жить на широкую ногу. Но Вы тоже слишком добры и никого не подозреваете в чем-либо плохом. Вы не видели, как Меника бродила по нашему дому, как она потом доносила обо всем, что могла разглядеть или обнаружить женщине-духу.
Моя верность возлюбленному была для неё как топливо, и она не могла желать лучшего исхода: чтобы мне наконец-то пришлось позволить себя похитить. Так что между нами всё бы закончилось раз и навсегда, и мой отец лишил бы меня наследства, что было для неё беспроигрышной ситуацией. Но тем вечером три дня назад — мой Витторио ждал меня в переулке — я спустилась по лестнице с небольшим свёртком, и кого мы увидели тогда, когда  пришли в себя от первоначального замешательства? - Вашу старую Менику, которая шпионила. Что ж, она больше не могла нам навредить.
Но она, конечно же, побежала прямиком к Вирджинии, а той было очень удобно, чтобы устами Святого Луки была предсказана судьба. Это подкрепило ее авторитет, и то, что произошло, уже нельзя было изменить. О, синьор Муцио, эта женщина! Как она обращалась со мной, пока еще надеялась, что я выйду замуж за ее Карлуччо! Ведь тогда она еще считала нас очень богатыми. Но когда я отказалась, она не пожалела усилий, чтобы настроить моего дорогого Баббо против меня, пока он не стал относиться ко мне не с большей нежностью, чем как к совершенно незнакомому человеку. И все же, мне не дают покоя мысли о том, как он теперь будет доживать свою старость в одиночестве, ненавидя меня и будучи связанным узами этой женщиной.
Дорогой, мой самый лучший синьор Муцио, Вы должны пойти к нему, Вы должны рассказать ему всё, что я Вам рассказала. Видите ли, если бы Вы знали моего Витторио, он бы сказал, что сначала он не считал уместным, чтобы я шла к Вам, но поскольку я не знала другого способа примириться с отцом, он в конце концов сказал бы: «Иди с Богом, Катеринучча». Если господин Муцио такой великий галантный человек, как ты его описываешь, он воспримет это скорее хорошо, чем плохо, что мы обращаемся к нему напрямую, и сделает всё, что в его силах. И посмотрите, я воспряла духом, как будто Вы действительно наш дорогой родной дядя, хотя Вы ещё так молоды и сейчас…»
В этот момент они услышали, как открылась дверь, и оба вздрогнули, услышав шаги Меники и ее странное бормотание и шепот, которыми она обычно издалека объявляла о своем приходе. «Ради Бога, не подавайте виду, что мы знаем все о ее проделках!» — прошептала молодая женщина. «А теперь мне пора идти. Я должна усыпить ее бдительность дружелюбным выражением лица. Бедняжка! Ей бы тоже было очень тяжело со мной!» Она произнесла это с очаровательной, озорной улыбкой, маня доброго Муцио взглядом и жестами, словно он был ее верным союзником. Перед выходом на улицу она еще на несколько мгновений задержалась на кухне со старушкой, которая испугалась, увидев ее и не могла произнести ни слова. Она похвалила ее кастрюли, сковородки и медную посуду, заглянула в корзину, в которой принесла продукты, и наконец поспешно ушла, предварительно попросив приготовить что-нибудь вкусное и легкое для дорогого синьора Муцио, поскольку он страдал от перепадов настроения, что плохо сказывалось на его здоровье.
Он, несомненно, пережил эмоциональные потрясения, превосходный синьор Галантуомо, но вместо того, чтобы причинить ему вред, это благотворно освежило его кровь и сняло с него гнетущую тяжесть, от которой он томился в одиночестве последние несколько дней. Он был воплощением мягкости и нежности, хотя все еще питал значительную обиду на свою старую экономку Менику. Утром он совершил короткую прогулку, затем поел с прежним аппетитом, и вскоре после сиесты отправился в трудный путь на Виа Маргутта, поскольку не видел своего старого друга уже четыре дня. Направляясь к маленькому домику на реке Рипетта, где молодая пара обустроилась на ночь, он уже не был таким радостным, как утром, но все же решительно и бодро вышел и невозмутимо постучал в дверь третьего этажа, за которой молодой военный секретарь жил еще в холостяцкие годы. Молодожёны сами открыли дверь. Катерина встретила его громким радостным возгласом и быстро провела в единственную комнату, которая у них была, помимо небольшой спальни. Молодой муж только что вернулся домой с работы; стол был накрыт к обеду, всё выглядело достойно и привлекательно, особенно лица молодой домохозяйки и её мужа, который поначалу пытался сохранять формальное поведение по отношению к своему бывшему сопернику, но не смог долго сопротивляться безобидности нового знакомого.
Муцио отложил шляпу и трость и немедленно взял тарелку, так как макароны были как раз готовы, и он не мог устоять перед соблазном и настойчивыми просьбами двух счастливчиков, и, когда первый же взгляд на открытую, интеллигентную и колоритную внешность молодого пьемонтца мгновенно покорил его, сделав его своим счастливым соперником, последние остатки скованности и чопорности быстро исчезли, и эти трое весело ели и пили вместе, как будто ничего и не было. Более того, мадам Катерина настаивала, что это всего лишь свадебный пир, и что им следует выпить еще бутылку за здоровье новобрачных и за здоровье дяди.
Эта радостная атмосфера также облегчила Муцио задачу сообщить старику о провале своей миссии. Сам он надеялся, что так продолжаться не может, и что, как только старик, подобно ему, убедится в том, какой образцовый дом ведёт молодая пара, он скорее отвернётся от всей этой призрачной чепухи, чем будет упрямо отказывать себе в этих самых человеческих радостях.
Затем, прощаясь после ужина, он вышел и у порога, явно смущенный, предложил молодоженам вариант, который ему пришел в голову за столом. Эта холостяцкая квартира слишком тесная, сказал он, и уж точно не подходит для будущего, если им придется взять служанку, например — после чего он сам покраснел, как девушка. Поскольку в его доме освободились четыре приятные комнаты в мезонине, англичанин, который их снимал и заплатил за полгода вперед — внезапно умер, он предложил своему молодому другу переехать к нему. Он надеялся, что старый дядя не даст ему повода для ревности.
Тут Катерина сильно покраснела, обняла Витторио за шею (он не знал, как сразу ответить), что-то прошептала ему, а затем с самой нежной сердечностью повернулась к своему старшему другу, заверив его, что, несмотря ни на что, она не может винить своего молодого мужа, если он проявит сдержанность, живя под одной крышей с таким любящим и любезным дядей, и поэтому оставляет решение за ним. Но теперь молодой муж, в свою очередь, рассмеялся и заявил, что, хотя он, конечно, не недооценивает опасность, он слишком глубоко ценит такую бескорыстную дружбу, чтобы не жить как можно ближе к этому новому другу, и что поэтому они с радостью примут предложенное совместное проживание через месяц, как только закончится срок их аренды.
Это действительно произошло, и, хотя с тех пор прошло четыре или пять лет, ни у кого не было причин сожалеть о поспешном решении. Более того, тайная магия молодой женщины даже помогла сделать старую Менику более дружелюбной, так что эти две семьи ладят почти как одно целое, особенно учитывая, что парочка молодых темноволосых малыша сделали лестницы и коридоры дома, а также небольшой садик за ним небезопасными, что так нравится Менике, которая с удовольствием выполняет обязанности бабушки.
Настоящий дед отпустил свою давнюю обиду, переступив порог дома дочери только на крестинах второго ребенка, который получил его имя; старшего назвали Муцио. Конечно, неделей ранее его подругу, бледную Пифию, полиция забрала и поместила под стражу за всевозможные грязные дела, подделку документов и мошеннические сделки, где, будем надеяться, ее настигло божеское наказание. С тех пор синьор Ромоло избегает говорить о ней. Собравшаяся вокруг нее компания внезапно разошлась.
        Лишь капитан Ахилле Корнаккиа время от времени навещал своего старого друга, который наконец продал свой дом и переехал к детям. И, хотя он хмурился всякий раз, когда солдат начинал клеветнические речи против своей бывшей подруги, старик всегда расплывался в довольной улыбке, когда капитан отпускал свою избитую шутку: двое маленьких кудрявых детей действительно были всего лишь правнуками римлян по материнской линии, но пьемонтская варварская кровь, смешанная с истинной римской кровью, обещала более здоровое и энергичное потомство и лучшее будущее, чем можно было ожидать от этих проклятых пьемонтцев в политической сфере.

               
                Примечания
• Важно понимать цепочку -  Эней, Асканий, Ромул и Юлий Цезарь — Исторических доказательств того, что такая цепочка предков действительно существовала, у нас нет. Подобные легенды были распространены в Древнем Риме: знатные семьи часто стремились связать себя с великими титанами прошлого, чтобы повысить свой престиж. Таким образом, связь Юлия Цезаря и Ромула символическая, а с Энеем тем более. Не будь «Энеиды» Вергилия, возможно и миф об Энее тоже бы не появился.
     *Артемисия или Артемизия – жена легендарного царя Мавзола, похоронившая мужа в               гробнице в Галикарнасе, которую так и назвали Мавзолей, и, которая относится к семи чудесам света, а имя Мавзола стало нарицательным.               
  *галантуомо – почтеннейший
  * Via del Сorso – центральная торговая улица Рима
*Трамонтана – резкий, холодный, сухой ветер (trans monte – через горы)
 * et dixit illi Iesus amen dico tibi hodie mecum eris in paradiso. 43 И сказал ему Иисус: истинно                говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю. (Et dixit illi Jesus amen dico tibi et dixit illi Iesus amen dico tibi hodie mecum eris in paradiso. (Евангелие)
  * О, ты, кому судьба несчастливо одарила красотой… *) а затем: О, если бы ты была менее красива, или хотя бы сильнее! **) Клянусь Вакхом, самым почитаемым!
*Giovanni Lorenzo Bernini; 7 декабря 1598, Неаполь — 28 ноября 1680, Рим) — итальянский архитектор и скульптор. Являлся видным архитектором и ведущим скульптором эпохи барокко
* Не забывай меня*,(non ti scordar di me)
* Даже сегодня он позволил себе неуместный смех в адрес старого Ромоло, чья очередь была  цитировать святого Луку. Миссис Вирджиния упрекнула его, и он извинился, объяснив, что ему пришло в голову, не мог бы бык*  бык – символ Святого Луки (символизирует трудолюбие, терпение и упорство в проповеди вероучения Христа).