29 Делириум - VII Рим - Принцесса

4 декабря, вдохновленная успехами с Франко и иже с ним, и питая такие же виды на Сандро, она набросала этот небольшой текст с лаконичным названием «Я» и выслала самой себе по электронной почте, чтобы не потерять:

«Я – шлюха.
Несколько недель назад я стала шлюхой. Проституткой».

Тем же письмом отправила себе и другую автобиографическую миниатюру, приведенную ниже, написанную как раз за «несколько недель», 11 ноября, наутро после описываемых событий:

«В Риме хорошая погода, и вкусно готовят. Я ем, потому что вкусно. Мужчины от меня без ума: я принцесса и совершенство непревзойденное. Один мой ученик, которому я даю уроки русского языка, повел меня сегодня после урока в сауну. Сауна была маленькая, со смолой на стенах, и ванная тоже, с прохладной водой и гидромассажем. Все закончилась веселыми шуточками, типа не смотри на мой сazzo, боже боже…он такой огромный, mi piace твоя ****а, и сиськи. Было весело, он от меня не отлипал, лизал и кусал мне ступни и рассказывал о прелестях моей жопы и о его родинке возле соска, которую скоро ему должны будут удалить.

Я пописала в душе, и мы поехали к нему.

Похоже, в машине ему звонила его девушка. Похоже, у него есть девушка. Когда мужчина ничего не говорит о своих женщинах и не норовит вас трахнуть при первой возможности, и отвечает при вас кому-то по телефону «нет, нет» пауза, «нет, перезвоню» пауза, «через полчаса, перезвоню», значит у него, наверняка, есть девушка.

Мы ели, курили, говорили о том, что мужчины слепнут, когда дрочат и о бюстгалтерах. Я говорила: отвези меня домой. Он валялся на диване и гладил меня, и говорил: еще 5 минут, потом – еще полчаса. Он отвез меня домой, я забыла ключи, мы ждали, пока продерет глаза Валерия. Он остался у меня. Мы съели по яблоку, полазили по сенатской библиотеке в нете, он работает в сенате, он историк, и легли спать.

Конечно, он залез ко мне в постель. Я делала вид, что страдаю от щекотки, он не хотел уходить, сосал мне пальцы, я дико возбуждалась, потом сказала ему: до завтра.

Часа через три – четыре, точно не знаю, он опять ложится рядом, начинает трогать меня, я просыпаюсь, и он показывает мне свой член, у него хороший член – толстый и обрезанный. Говорит: у меня проблема, мне очень больно; я хохочу до смерти, говорю: о да, сегодня был тяжелый день. Ему больно, он слишком стоит, он слишком твердый, это длится уже несколько часов, это стойка из рода семидесятичасовых. Я смеюсь, я умираю. Говорю: можешь идти в душ, можешь дрочить здесь – я смотрю, но ты потом не обижаешься. Он идет в туалет, приносит туалетную бумагу, снимает трусы и стонет: смотри какой он огромный… Садится и дрочит, я смотрю, он гладит себя, это мерзко, но мне нравится, как он дрочит. Он мне говорит: да, смотри на меня. Эксгибиционист чертов, он уродлив, я бы оторвала сейчас ему его *** и забросила под кровать. Он кончает, море спермы, я пытаюсь услышать ее запах, ничего страшного – он оставляет куски мокрой бумаги на моей тумбочке – я понюхаю их завтра.

Они пахнут бассейном. Сейчас я поем и пойду в бассейн, а потом у меня урок русского языка».

Преисполненная радужными надеждами, она тем же вечером делилась со мной впечатлениями, восторженно рассказывая, как непринужденно-восхитительно «трахалась в сауне». «Нам представляется большим все малое порой», и принимаемое за судьбоносное оказывается лишь буераком на предустановленной дороге жизни…

Уже в зрелом возрасте узнав мужчин в неприкровенном сексуальном взаимодействии с женщинами, я с несказанным удивлением уверился в их практически поголовной махровой инфантильности и самовлюбленности. Почивая на лаврах в виду наличия у них эрекции, они ни в малейшей степени не подозревают о разнице между вожделением и возбуждением, каковая для них, даже после втемяшивания – китайская грамота. А если таковой герой способен на несколько раз подряд или хотя бы один, но долгий, не говоря уже о том и другом вместе, то уже воображает себя ловеласом. Но наимерзопакостнейшие в их бандерложьей стае - гамадрилоиды,  освоившие «технику секса», причем отвратительно, каким угодно органом и обычно по порнофильмам, в чем ни в какую не признаются, но считают себя вправе претендовать на охи, ахи и «множественные оргазмы», не говоря уже о наколотых губах, надутых грудях, бразильской эпиляции, «отбеливании аногенитальной зоны», интимном татуаже и омерзительной лабиопластике , что совершеннейшее сумасшествие, но зато «как в порно».

Курвы хищнорваческие напропалую похабятся, только б захомутать такого «завидного» хахаля, преимущественно для фотосессий во всяческих дубаях, крутых тачилах, дизайнерских квартирах и обжираловках, но, так как никакими достоинствами, кроме благоприобретенных в результате многочисленных хирургических вмешательств, не обладают, ими внаглую пользуются и кидают – получается, недоуродовались, и впору переоборудовать себя в уж совсем педофильские куклы. А женственности, сохраненной в ее первозданности, нынешние членоносцы как зачумленной стремаются, и потому презирают, поскольку нуждается в чувственной ебле, незрелищной и неформатной, которой чурается порнуха. Им инстаграмщиц подавай, которым и ***-то не нужен: сгодится и вибратор с банковским счетом. Это Россия, наша родина – столица накладных ногтей, отструганных носов и психосексуальных неврозов.

Но когда-то она была другой, и я благодарен московской гей-клубной жизни на рубеже 2000-х, с ее Клеопатрами и Афродитами, за феерическую фанаберию чувств и культ фемининных, но пламенных переживаний. Верховодила там первостатейная, бьющая через край женственность, и поразительно, до какой степени концентрации доходила она в образах лучших артистов, филигранно проецировавших игру страстей, подчистую выхолощенную из порнографии. Разница между прозаической, хотя и вульгарно-понтовой современностью и былым шик-блеском прекрасно показана в одном из последних фильмов секс-символа 70-х, неподражаемо сенсуального Удо Кира «Лебединая песня». Интимность между полами, как танец огня и ветра – первичный прообраз чувственности.

Ее-то она и раззадоривала флиртом, фантазиями и всяческими провокациями, нацеленными на разжигание ревности. Проституция ей представлялась в виде раздетой жадными руками, жонглирующей пылкими сердцами, как и ***ми, роскошной шлюхи-коллаборационистки, в экстазе обливаемой шампанским, бурливо хлещущим в водовороте обреченных дней и взвихренных ночей, оставшихся на долю шумных оргий бесстыже ренегатских creme парижского бомонда, возбитых до коловерченья шальной, обсценно фонтанирующей пены, столь фасцинантной на черно-желто-белой рафинированной кости ландскнехтно-ревенантно осциллирующих ос из стран Оси, рассеянной России, фраппирующих третьесословный вкус в каком-нибудь кафешантане. К сожалению, с падением Третьего Рейха экзальтированные, артистические ****уны как-то поисчерпались, поскольку не обнаружила ни одного, хоть и искала.

- Пусть Сандро не любил, но, может быть, хотел?
- Такие смотрят, не отрываясь, вообще не отлипают и норовят все время лапать.
- Сколько угодно…
- Но так, чтобы и я…
- И кто?
- Ну, был албанец один. Антонио тогда депортировали, я у брата его жила. Так он его кузен был, заходил.
- Симпатичный?
- Покрасивей Антонио, - смеется.
- Приставал?
- Еще бы… Как бабуин, клеился: на людях пялился, охаживал, а как останемся вдвоем, так лезет раздевать, чтобы прямо здесь и сейчас.
- А ты?
- Трусы мокрые-е-е… Но отбивалась, - приулыбнувшись, отводит взгляд, и видно: не особо.
- Нравился тебе?
- А самкам бабуинов «нравятся» самцы бабуинов?
- Целовались?
- Разок, не больше. Да он меня буквально насиловал. Чуть не дралась с ним.
- Зачем?
- Я не такая, чтоб на одну ночь.
- Может, и больше.
- Никто не хочет быть кинутой.
- Побоялась?
- Не то чтобы… Он дикий был, животное. Я б с ним и пяти минут провести не смогла, вне секса. Нельзя же с обезьяной…
- Дала бы шанс…
- Да он со всеми так, бабник просто.

Конечно, Сандро подходил ей куда больше: интеллигентный, культурный, благородных еврейских кровей, наделенный тонким чувством юмора и вдобавок поэт. А я…

Вспоминаю наш первый месяц. Вроде, не флиртовала. Со мною не проходит: слишком прямолинеен. В Подмосковье один раз ее обнял, так руку мою убрала, и больше не пробовал. Потом, в Евпатории, откуда нас выгнали, поскольку, несмотря на многочисленные просьбы, не задергивала занавеску душевой кабинки, и потому все время заливала пол водой, портя линолеум, вечно перетирали, почему не дает.

В Ялте, где поселились на ночь в частном доме, чуть не насильно всунул член ей в рот. «Ты был, как животное», - резюмировала она после. Капля спермы попала ей в глаз, и, безутешно рыдая, закатила истерику, проклиная почем зря за то, что заразил гепатитом. Под утро нас выперли за скандал. В маршрутке по дороге в Севастополь то плакала и ругала меня, то обреченно глядела в окно. В инфекционной больнице, куда приехали проконсультироваться с главным врачом, моим знакомым, спросил у молоденькой медсестры, как к нему пройти – та засмущалась, заулыбалась, проводила и поблагодарила, за что я тоже получил: «Теперь я понимаю, как это: чувствовать себя лохушкой». Доктор, понятно, посмотрел на нее, как на буйнопомешанную, и успокоил.

В Орловке и Севастополе промучились с неделю, как в удушающем дурмане: я домогался, обижался и разбирался, искренне недоумевая, почему не разрешает себе вставить. За две недели, по ее словам, умудрился бросить ее три раза, но помню всего один. Мы на третьем этаже моего дома. Отказавшись разделить со мной постель, улеглась на несколько составленных вместе стульев, где повернуться было негде. Двуспальную кровать я ей из злости не уступил, а ночевать отдельно не позволил: «Не гостиница». Горючих очей до утра не сомкнувши, намаялась чрезвычайно, но все-таки, проснувшись, указал ей на дверь. Собрала вещи и ушла, а я скоро раскаялся и рванул следом. Нагнал ее на Северной, на Захарова. Мы оба были счастливы, и, еле стоя на ногах от усталости, обнимала меня, плача и облепляя туго-тягучими излучинами вспотевшего, податливого тела. Потом ехали вместе в Орловку, и она, уснув на переднем сиденье, качалась из стороны в сторону, как маятник, падая то на пассажира справа, то на водилу, не решающегося ее разбудить, а иногда валилась на коробку передач. Тогда мне впервые пришло в голову, что, похоже, она немного не в себе.

К началу решающего объяснения мы чуть не до смерти задолбали друг друга, и потому происходило оно в обстановке давящего, тошнотворного напряжения: я злился, объяснял, аргументировал, отдавшись пафосу, как если б Волохов в финальной сцене соблазнения «Обрыва», преследуя ****у, перегорел и, обратившись в головешку эротизма, дымился и чадил, изображая пламя, грядущее в обличии любви; она же, ускользая, обвиняла, откладывала, пикировала, погрязнувши в обрыднувших речах, подобно Верочке, издерганной грызней гордыни и желанья, взвинтившегося в лоне ожиданьем соития до градуса болезно-спазматической грезы, прешедшей в немоту и мертвохладность - тяжеловесный треп, помноженный на паралич поступков, как будто утопающий в болоте, отчаянно колошматя грязь руками, вздымает горы грузных, вулканирующих брызг, но остается недвижим в зловонной жиже. Изнеможденная ристалищем словес, она отверглась риторической путины единственно возможным способом – вдруг согласилась, когда либидо вовсе испарилось, тем приведя меня в ступор и изумление, и ничего неприличнее нежданно оголенной ею, вставшей раком, жопы доселе не видал.

Наши дальнейшие отношения, несмотря на обилие ебли, иначе как «страшным кошмаром» не назовешь. Например, как-то ночью побил ее и выгнал с дачи в Орловке, уехав с ключом. Немного погодя вернулся, искал среди построек и на пляже, а темень же, ни зги не видно, да еще и шторм, ветер… Ни с чем приплелся в Севастополь. Утром опять туда же – нет ее! Днем объявилась: как оказалось, заметила меня, но спряталась в кустах, а после, убедившись, что отчалил, блуждала по домам, прося ночлега, причем повстречавшиеся придурки объяснили, что «если бьет, то и будет бить», но к себе не пустили. Приютил наконец какой-то старый извращенец, который до утра вокруг нее голышом круги наворачивал.

Устав от жизни такой, решила, что связь со мной была ошибкой, тем более что до нашего знакомства переполняющее ее неуемное сладострастие, удовлетворяемое, хотя бы в некоторой степени, или нет, приносило ей если не сплошную радость и удовольствие, то по крайне мере не нескончаемые ревностные терзания, ссоры и избиения. Честно говоря, на два последних пункта ей было более-менее наплевать, но первый отравлял существование настолько, что не то чтобы задумала расстаться со мной: нет, вожделея все больше, наоборот, не мыслила раздельного со мною будущего - но вознамерилась в параллельную судьбу броситься, как в омут с головой, по примеру заветных своих оккупационных путан, пытаясь, обретя себя в новой реальности, во-первых, утишить внутренние треволнения по поводу «моих бывших» и, во-вторых, заполучить наконец, как сама говорила, «яркую и интенсивную сексуальную жизнь» без примеси «всякого говна», получаемого от меня, хотя бы и ретроспективно.

Та первая ночь, проведенная с Сандро, настолько вошла в резонанс с ее сокровенными чаяниями, что с****овавшая девица доверила обуревающие взыгравшую ****у переживания цифровизированной бумаге. Но будущее показало, что упования тщетны, влечение ко мне неизлечимо и необорима фрондерствующая ревность, довлея всякий миг над ней дамокловым мечом.