Я ненавидел темноту пока ты не стал моим светом

I Hated the Dark… Until You Became My Light.
Лил Джесс пишет
liljesswrites
Краткое содержание
==================
Он убил семью Шейна Холландера. Теперь Шейн — пленник в его лагере; он вынужден лечить солдат, подчиняясь холодной воле Ильи Розанова. План прост: выждать момент и вонзить нож в сердце чудовища. Но когда Илья узнает, что Шейн — не просто целитель, а редчайший омега, миссия превращается в жестокую игру на выживание, полную собственнической страсти. Шейн ненавидит его всей душой, но никак не может понять, почему его тело — и сердце — отказываются ему повиноваться.
Глава 1
=======
Примечания к главе
==================
Примечания см. в конце главы.
============================
Дождь лил унылой, косой стеной, превращая лагерь на поле боя в скользкое месиво из грязи и полузанесенных палатками сугробов. Дым от догорающих костров смешивался с густым, дурманящим запахом, неизбежным там, где собралось слишком много альф: пот, кожа, кровь и та острая нотка властности, от которой воздух казался тяжелее, чем следовало бы. Шейн низко опустил голову, пока солдаты волокли его через ворота; запястья были стерты в кровь под тяжестью железных кандалов. Он позволил им схватить себя два дня назад, сам выйдя навстречу патрулю — словно заблудившийся целитель, чьего дара хватало лишь на то, чтобы приносить пользу, но не представлять угрозы. Эш. Такое имя он себе выбрал. Эш — целитель со средними способностями, без семьи и прошлого, о котором стоило бы упоминать. Настоящий он — Шейн Холландер — оставался глубоко внутри, запертый за плотно сжатыми зубами; челюсть ныла от напряжения, с которым он их стискивал.
Он окинул взглядом царивший вокруг хаос, не поднимая головы слишком высоко: ряды залатанных палаток, просевших под тяжестью ливня; солдаты, точащие клинки или перекрикивающие друг друга над картами; доносящиеся издалека стоны раненых. И целители. Слишком много целителей, уже выглядевших полуживыми; они брели между койками, ссутулив плечи. Один из них — худощавый мужчина с ввалившимися щеками — споткнулся у лужи и рухнул на колени, погрузив руки в грязь. Тело Шейна среагировало раньше, чем он успел осознать происходящее. Он рванулся вперед, и цепи загремели.
Резкий рывок за запястья дернул его назад с такой силой, что он едва устоял на ногах. Солдат, державший цепь, прорычал: «Стоять смирно, целитель».
Шейн потянул сильнее; мышцы горели от напряжения. Солдат пошатнулся — сапоги скользили в вязкой грязи, — и громко выругался. Не успел Шейн добраться до упавшего, как тяжелый кулак врезался ему в щеку, резко отбросив голову в сторону. Вспыхнула острая, жгучая боль, но он устоял на ногах и сплюнул кровь в грязь.
— Знай свое гребаное место, — прорычал солдат. — Ты здесь, чтобы служить армии, а не строить из себя героя. Продолжишь в том же духе — и я позабочусь о том, чтобы ты об этом пожалел.
Шейн медленно выпрямился; в его глазах вспыхнул огонь, несмотря на роль, которую ему надлежало играть. «Армия Теней вроде как непобедима, верно? Так почему вы не можете исцелять себя сами и перестанете ломать тех, кто на это способен?»
Лицо солдата исказилось от ярости, и он снова поднял руку, готовый нанести удар. Крепкая хватка перехватила его руку на полпути.
— Хватит этого дерьма, — раздался низкий голос. Между ними шагнул высокий, широкоплечий мужчина с резкими чертами лица и непринужденной уверенностью в осанке. Темные волосы, прилипшие к голове от дождя, не могли скрыть властности, сквозившей в его облике. Было ясно, что он занимает высокое положение. — Прекрати этот балаган, солдат. Найди себе дело поважнее.
Мужчина быстро опустил голову. «Прошу прощения, генерал Хантер».
Шейн молчал, тяжело дыша и превозмогая жгучую боль в лице. Генерал протянул руку, чтобы помочь ему подняться из полуприседа, в котором тот оказался после падения. Шейн проигнорировал этот жест и выпрямился сам; цепи при этом звякнули.
Генерал тихо усмехнулся. «А огонек-то в тебе есть, да? Немногие новички решаются дерзить в первый же день». Он пару мгновений внимательно разглядывал Шейна, а затем добавил: «Я генерал Скотт Хантер. Пока ты будешь служить под моим началом. Как тебя зовут, целитель?»
Шейн окинул его взглядом с ног до головы, не скрывая подозрений. Ни один высокопоставленный альфа не вел бы себя столь прилично, не имея на то скрытых мотивов. В глубине души все они были одинаковы — жестоки, когда того требовала ситуация. «Эш», — сухо ответил он.
Прежде чем кто-либо успел сказать что-то еще, с другой стороны грязной тропы раздался властный голос, прорезавший шум дождя, словно удар бича. «Что это, чёрт возьми, за шум? Почему вы, ублюдки, не работаете?»
Желудок Шейна скрутило от резкого спазма, когда говоривший зашагал к нему. Мужчина был высоким и мощным, с растрепанными кудрями, которые под серым небом казались почти светлыми; намокшие пряди липли ко лбу. Его появление ощущалось как надвигающаяся буря: широкие плечи под темным плащом, крепко сжатые от раздражения челюсти, синие глаза, с холодной властностью оглядывающие всё вокруг. Это был он. Чудовище из кошмаров. Тот самый, кто стоял над телами его родителей столько лет назад. Илья Розанов.
Сердце Шейна колотилось о ребра с такой силой, что было больно. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и прикусил щеку изнутри, ощутив вкус свежей крови. Возьми себя в руки. Придерживайся плана.
Скотт небрежно махнул рукой.
— Ничего серьезного. Просто новенький целитель решил погрызться с одним из охранников.
Взгляд Ильи скользнул по Шейну с явным презрением — словно он оценивал полусломанный инструмент. Переведя взгляд на Скотта, он фыркнул: «Ты слишком мягко с ними обращаешься — с этими целителями. Прекращай эту херню, пока она не распространилась».
Скотт пожал плечами, ничуть не смутившись; на губах у него по-прежнему играла непринужденная улыбка. «Хорошее отношение к тем, благодаря кому наши парни остаются в живых, — это не мягкотелость. Это практичный подход».
Илья резко выдохнул — спорить с генералом ему явно не хотелось. — Проведите стандартную проверку новичка. Оформите его и немедленно отправьте в работу. Если снова доставит неприятности — прикуйте к столбу. Ни еды, ни воды, пока не усвоит местные порядки. — Он крутанулся на месте и тут же крикнул группе солдат неподалеку: — И пусть кто-нибудь вытащит эту никчемную тушу из грязи, пока он не утонул, как идиот! У нас нет на это времени.
Дождь продолжал лить; над лагерем разносились команды, и люди спешили их выполнять. Шейн стоял в цепях, чувствуя пульсирующую боль в щеке и заставляя себя сохранять бесстрастное выражение лица, хотя внутри у него всё пылало. План был приведен в действие. Он уже внутри. Теперь оставалось лишь выжить.
Наконец двое солдат подошли и вытащили упавшего целителя из грязи; его сапоги безвольно волочились следом. Они ворчали себе под нос, но работу выполнили, увозя мужчину к группе больших палаток. Скотт кивком указал на Шейна.
Давай, Эш. Пора вытаскивать тебя из этой передряги, пока ты не нажил себе новых проблем.
Шейн молча последовал за ним; цепи всё так же впивались ему в запястья, пока они шли по грязной земле. Генерал провел его мимо штабелей ящиков со снаряжением и чадящих факелов к большой, потрепанной временем палатке, стоявшей несколько в стороне от царившей вокруг суматохи. Скотт откинул полог и жестом пригласил его войти.
Стоило им переступить порог, как воздух вокруг изменился. Повеяло чистотой и ароматом трав, пучками свисавших с потолочных балок; ощущались сладковатые медовые нотки целебных мазей и едва уловимый влажный запах земли, просочившийся сквозь ткань. Тяжелое, удушливое зловоние альф здесь почти исчезло — его сдерживали то ли защитные чары, то ли расстояние, обеспеченное целителями. Сохранился лишь запах Скотта — близкий и ненавязчивый, ведь он находился совсем рядом. В этом запахе не было агрессии, свойственной другим: только тепло и спокойствие, никаких выбросов враждебных феромонов.
Женщина подняла взгляд от низкого столика, где она перебирала бинты. У нее был проницательный взгляд и спокойный, уверенный вид; рукава были закатаны до локтей. Скотт непринужденно улыбнулся.
— Роуз, это наш новенький. Она — одна из самых опытных целительниц здесь; дольше всех остальных следит за порядком в этом месте.
Роуз полностью повернулась к ним; на её губах уже играла улыбка, когда она открыла рот. «Ш...»
Шейн едва заметно покачал головой; его глаза расширились, выражая предостережение. Роуз мгновенно уловила этот знак — слова замерли у нее на губах, так и не сорвавшись. Она быстро взяла себя в руки, плавно моргнула и позволила улыбке принять естественное выражение.
Скотт, похоже, не заметил этого мгновенного обмена взглядами. «Это Эш. Завтра он начинает службу в младшем отряде. Позаботьтесь о нем: накормите, напоите, дайте привести себя в порядок и покажите, где находится главный медпункт».
Роуз кивнула, уже направляясь к небольшой стопке чистых полотенец. — Конечно, генерал. Я о нем позабочусь.
Скотт в последний раз взглянул на Шейна — с выражением, в котором смешивались насмешка и серьезность. «Отдохни сегодня. Завтра начнешь на рассвете — и никаких отговорок». Он уже собрался уходить и нырнул под полог палатки, но на полпути остановился и оглянулся через плечо. «И еще, Эш... командир не шутил насчет караула. Следи за языком. Это убережет тебя от многих неприятностей».
С этими словами он снова вышел под дождь; полог палатки опустился за его спиной, и внутри воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим стуком капель по крыше. Роуз выждала мгновение, прислушиваясь к затихающим шагам, затем с шумом выдохнула и обернулась к Шейну, широко раскрыв глаза. Она прижала ладонь к груди, словно пытаясь унять бешено колотящееся сердце, а в ее взгляде по-прежнему читалось изумление.
Боже, я чуть не умерла прямо там. Когда увидела, как ты вот так входишь… у меня сердце в пятки ушло. Шейн, какого черта ты…
— Эш, — резко перебил он, понизив голос, но сохранив твердость в тоне, и шагнул ближе — так, чтобы слышала только она. — Теперь я — Эш. Никогда этого не забывай. Даже на секунду: стоит тебе хоть раз оступиться — и мы оба мертвы.
Роуз с трудом сглотнула и быстро закивала, по мере того как до нее доходило осознание реальности. Она отвернулась и занялась делом: налила воды из глиняного кувшина в деревянную чашу. Растерев пальцами щепотку сушеной зеленой травы, она подмешала ее в воду, и жидкость приобрела легкий землистый аромат. «Вот, выпей. Это поможет при обезвоживании после перехода. Выглядишь так, словно побывал в аду».
Шейн, не споря, взял чашку и выпил ее медленными, размеренными глотками. Прохладная жидкость смягчила его пересохшее горло, и он уже чувствовал, как действует трава, снимая тугую боль за глазами.
Роуз внимательно наблюдала за ним; её взгляд скользнул вниз, к свежему синяку, расплывавшемуся по его щеке. Она протянула руку и осторожно повернула его подбородок к свету фонаря. «Тебя уже ударили? Быстро же они».
Он вернул пустую чашку и пожал плечами, цепи на его запястьях тихо звякнули. “Я был импульсивным. Один из солдат дернул меня за собой, и я дернулся сильнее, чем следовало. Он хотел показать всем, какой он большой и сильный. Ничего такого, с чем я не смог бы справиться.”
Она вздохнула и тут же направилась к небольшой миске, чтобы смочить чистую ткань. Дождь мерно барабанил по крыше палатки, заглушая звуки лагеря снаружи. Роуз осторожно промокнула рассеченную губу; ее движения были уверенными и мягкими — сказывался многолетний опыт врачевания куда более серьезных ран. На мгновение в палатке даже показалось безопасно: здесь пахло травами и медом, и этот аромат перебивал удушливый запах альф, пропитавший остальной лагерь. Но оба они понимали, что эта безопасность — лишь хрупкая иллюзия.
Следующее утро наступило слишком быстро: серый свет просачивался сквозь полог палатки, а дождь сменился холодной моросью. Шейн проснулся еще до рассвета; мышцы затекли от жесткой койки и тяжести цепей, которые с него не снимали на ночь. Роуз уже встала и, двигаясь бесшумно, протянула ему простую одежду целителя: свободную тунику, брюки и поношенный плащ.
— Прости за это, — тихо сказала она с извиняющимся взглядом. — В талии они могут быть тесноваты, но сегодня вечером, когда всё утихнет, я их для тебя ушью.
Он отмахнулся и безропотно натянул на себя одежду. «Неважно. Плащ всё равно всё это по большей части скроет».
Через несколько минут он сидел на краю койки, жадно откусывая от толстого ломтя темного хлеба и запивая его горячим чаем с добавлением тех самых трав. Тепло разлилось у него в желудке как раз в тот момент, когда полог палатки откинулся и внутрь шагнул Скотт Хантер, стряхивая воду с темных волос.
— Доброе утро, Эш. Готова выдвигаться? — произнес Скотт, и в его голосе звучала уверенность человека, привыкшего командовать. — Я сам провожу тебя в нижний медпункт. И еще, Роуз: принцесса Светлана лично просила позвать тебя в палатку командира. Она приезжала навестить брата вчера вечером и хочет, чтобы делами занимался кто-то, кого она уже знает.
Роуз склонила голову в быстром, почтительном поклоне. — Разумеется, генерал. — Она в последний раз твердо взглянула на Шейна и, не сказав больше ни слова, выскользнула наружу, под моросящий дождь.
Скотт кивнул в сторону выхода. — Пошли.
Шейн последовал за ним наружу, в сырой лагерь, плотнее запахнув плащ на плечах. Они шли бок о бок мимо рядов палаток и по грязным тропам, вдоль которых солдаты уже переносили припасы и точили оружие. Лазарет нижнего батальона представлял собой длинное низкое сооружение из деревянных шестов и залатанного брезента — более вместительное, чем палатка для ночлега, но такое же потрепанное. Скотт откинул полог и повел его внутрь.
В помещении сильно пахло травами и кровью. В тусклом свете фонарей тянулись ряды коек; большинство из них занимали раненые солдаты — они стонали или безучастно смотрели в потолок. Скотт указал на массивный деревянный стеллаж у одной из стен.
«Здесь хранятся травы и мази: сушеные — на верхней полке, свежие пучки — ниже. Зелья и настойки — в запертом сундуке; ключ есть только у старших целителей, так что спрашивай, прежде чем браться за что-то сильнодействующее. Начнешь с этого края палатки. В первую очередь осматривай тех, у кого еще есть шанс: останавливай кровотечение, закрывай самые тяжелые раны, следи, чтобы они дышали. Не трать силы на тех, кто уже уходит. Мы не можем позволить себе терять целителей — их и так не хватает».
Взгляд Шейна скользнул по комнате и остановился на трех целителях, обессиленно рухнувших на койки в дальнем углу; их лица были бледными и осунувшимися, а грудь вздымалась и опадала в ритме поверхностного дыхания. Они выглядели совершенно изможденными.
Он кивнул в их сторону. «Можно мне заняться и ими тоже?»
Скотт тихо рассмеялся и, скрестив руки на груди, внимательно посмотрел на Шейна. — С чего это тебя так волнуют другие целители? Большинство новичков не высовываются и просто делают свое дело.
Шейн прямо встретил его взгляд. «Это мои люди. В конечном счете, все мы одинаковы. Мы заслуживаем хотя бы капли достоинства после того, что эта война с нами сделала».
Выражение лица Скотта изменилось: в его взгляде промелькнуло что-то задумчивое, прежде чем он покачал головой. «Правила Императора ясны. Целители не лечат других целителей — считается, что это пустая трата сил. Если кто-то из вас выгорает и слишком слабеет, его признают бесполезным и выбрасывают. Здесь так заведено. Запомни это, если хочешь продержаться дольше недели».
Он крепко, но без злобы сжал плечо Шейна и отступил к выходу. Снаружи доносился шум лагеря: крики, лязг доспехов, отдаленное ржание лошадей. Шейн стоял среди рядов измученных людей, уже ощущая, как под кожей пробуждается магия — готовая вырваться наружу, хочет он того или нет.
Шейн закончил с последним солдатом как раз в тот момент, когда дневной свет снаружи начал тускнеть, сменяясь унылой серостью; руки его оставались твердыми, хотя сам он чувствовал, что силы у него на исходе. У вновь прибывшего была глубокая, скверная рана на боку — пришлось повозиться дольше обычного, — но Шейн сумел закрыть её и стабилизировать состояние раненого, после чего вытер лоб тыльной стороной рукава и отступил назад. Рядом безмолвно возникла Роуз; её лицо осунулось от усталости после того, чем бы ей ни пришлось заниматься в палатке командира. Она едва заметно кивнула ему, и они вместе вышли из лазарета, шагая бок о бок по грязным тропам лагеря, пока вокруг сгущалась вечерняя прохлада.
Стоило им вернуться в свой тихий уголок палатки целителей, как их вновь окутал привычный аромат трав и меда, словно тонкий защитный щит. Шейн опустился на край койки, уперся локтями в колени и тяжело выдохнул. — Я выжат досуха, Роуз. Больше, чем положено после одного-единственного дня, но хуже всего то, как чертовски я ненавижу каждую секунду этого дела. Каждый раз, когда я исцелял одного из этих ублюдков, меня тошнило. Они там уничтожают всё, что нам дорого, маршируют по его приказу, а я поддерживаю в них жизнь. Не даю умереть тому, кто убил моих родителей, — чтобы завтра он мог снова отдавать приказы. Мне противно. Такое чувство, будто я предаю собственную кровь каждой секундой, проведенной здесь.
Роуз сидела напротив него на низком табурете и внимательно наблюдала за ним, развязывая фартук. — Возможно, тебя изматывает не только работа. Ты тратишь все силы на то, чтобы скрывать свою истинную сущность, и это — помимо процесса исцеления. Быть омегой в таком месте, как это...
— Не надо, — резко оборвал её Шейн; он поднял на неё взгляд, а в его низком голосе звучало предостережение. — Не говори этого. Ни здесь, ни когда-либо еще. У меня нет другого выхода, и ты это знаешь. Видела, сколько там вокруг альф? Один неверный вдох — и нам обоим конец.
Она поморщилась и поспешно подняла руки в извиняющемся жесте. «Ты прав. Прости, мне не стоило на тебя давить. Давай я заварю тебе чай. Он скроет твою "проблему", и тебе не придется тратить на это собственные силы. Минутку — и всё будет готово».
Роуз встала и подошла к маленькому столику в углу, уже потянувшись к банке с сушеными травами и чайнику; ее движения были быстрыми и привычными, а снаружи снова забарабанил по брезенту дождь. Она обернулась, держа в руках дымящуюся чашку, и протянула ее ему. В воздухе разлился аромат меда и легкие цветочные нотки; Шейн осторожно взял чашку, и тепло начало согревать его озябшие пальцы.
«Пей не спеша. Тебе нужно будет принимать это дважды в день — утром и вечером, — если хочешь, чтобы средство продолжало действовать как надо», — тихо сказала она, снова устраиваясь на табурете.
Он сделал долгий глоток. Чай оказался удивительно вкусным: теплым и мягким, с той тонкой медовой сладостью, что пробивалась сквозь горечь трав. Он согрел желудок, даря неожиданное чувство уюта. Сделав еще один глоток, он чуть опустил чашку и посмотрел на нее.
«А как насчет больных? Целителей, которые в итоге становятся слишком слабыми, чтобы работать. Что с ними происходит?»
Роуз не отрывала взгляда от связки сушеных листьев, которую перебирала; ее пальцы двигались уверенно и размеренно. «Иногда мне удается тайком помочь одному-двум, особенно если генерал Хантер закрывает на это глаза и дает мне немного лишнего времени. Но Император считает это самым настоящим предательством. Он называет это пустой тратой сил на сломанные инструменты. Если от них нет толку — их выбрасывают. Вот и всё». Она сделала паузу и взглянула на него. «А тебя... тебя, наверное, скоро переведут в главную палатку целителей, к остальным. Туда отправляют всех новичков после первых пары дней».
Шейн покачал головой, крепче сжимая чашку. «Я бы предпочел остаться здесь, с тобой. Остальные могут разболтать лишнее. Одно неосторожное слово — и они могут проговориться, кто я на самом деле, или назвать мое настоящее имя. Я не могу так рисковать».
Роуз слегка пожала плечами и вернулась к растиранию чего-то в каменной ступке; тихий хруст наполнил палатку. — Тогда тебе лучше приготовиться сосать члены и стать здесь по-настоящему полезным, — прямо сказала она; голос ее звучал ровно, но мягко. — Я могу попробовать сказать генералу, что ты неплохо разбираешься в зельях и смесях. Попросить его оставить тебя моим помощником, а не бросать к остальным. Но не обещаю, что сработает. Он прислушивается ко мне больше, чем к другим, но последнее слово всегда за командиром.
Она продолжала работать, добавляя в миску несколько капель темной жидкости, а звуки за пределами лагеря постепенно затихали, растворяясь в сыром вечернем воздухе.
Роуз протянула ему готовую смесь и продолжила растирать следующую порцию, пока свет фонаря дрожал на брезентовых стенах. Шейн снова отпил чаю, позволяя теплу разлиться по телу, прежде чем заговорить вновь — тихо и задумчиво.
«И что там с генералом? Он кажется слишком уж порядочным для человека из этой армии. Что-то мне это не нравится».
Роуз тихо рассмеялась — устало, но искренне, — вытирая руки о тряпицу. «Он такой с самого первого дня, как я здесь оказалась. Жесткий, как старый сапог — это да, — но никогда не бывает жестоким просто ради забавы. Делай свою работу как надо, и он не будет к тебе цепляться без причины. А здесь это встречается реже, чем можно подумать».
Шейн немного посидел молча, вертя в руках чашку и обдумывая услышанное. «Значит, мне нужно оставаться у него на хорошем счету? Вести себя смирно и не высовываться?»
— Просто будь вежлив и добросовестно выполняй свою работу, — сказала она, не отрываясь от ступки. — Но не пытайся добиться чего-то с помощью флирта. Он не крутит романы с целителями. У него всё строго по делу.
Шейн коротко рассмеялся и покачал головой. «Я даже не об этом думал».
Роуз посмотрела на него с понимающей улыбкой, и впервые за весь вечер ее глаза заблестели. “ Я слишком хорошо тебя знаю, Эш. Когда я сказала "сделай что-нибудь полезное", я не имела в виду "встань на колени". Просто решила предупредить, пока у тебя не появились какие-нибудь идеи.
Он снова рассмеялся — звук оказался легче, чем он ожидал, — и отставил пустую чашку. «Меня сейчас никто не интересует. Всё, чего я хочу, — это закончить начатое, отомстить и вернуть своих людей туда, где им и место. Вот и всё».
Голос Роуз упал почти до шепота — словно она боялась, что сам дождь может подслушать. Она чуть подалась вперед через маленький столик. — Кстати о людях… как там мой мальчик? Он меня хоть помнит?
Лицо Шейна озарила широкая, искренняя улыбка, от которой у уголков глаз собрались морщинки, так что сами глаза почти исчезли. «У него всё отлично. Живет у Пайка и Джеки, вместе с их детьми. Здоров как бык, в полной безопасности, а еще каждый вечер перед сном спрашивает о тебе. Хочет знать, когда мама вернется домой и расскажет ему еще историй».
Одинокая слеза скатилась по щеке Роуз, прежде чем она успела её сдержать. Она быстро смахнула её тыльной стороной ладони, но голос всё же слегка дрогнул. «Скорее бы уж эта война закончилась. Так хочется снова обнять его, почувствовать, как его маленькие ручки обхватывают мою шею — как раньше».
Шейн, не раздумывая, встал, шагнул к ней и крепко, по-дружески обнял. Она подалась навстречу, на мгновение обхватив его за спину, пока над головой мерно шумел дождь. «Я буду за это бороться, — прошептал он, уткнувшись лицом в ее волосы. — За тебя, за него, за всех нас. Клянусь».

Примечания в конце главы
========================
Что ж… это моя первая работа в жанре фэнтези, так что, пожалуйста, не судите строго, ха-ха.
Честно говоря, я немного волнуюсь, начиная новую историю: всегда испытываешь смесь предвкушения и тревоги, когда представляешь публике что-то новое. Но я очень надеюсь, что она понравится вам так же сильно, как мне понравилось её писать.
История предстоит долгая, так что я очень надеюсь, что вы дослушаете её до конца.
Спасибо, что решили дать ей шанс; увидимся в следующих главах.

Глава 2
=======
Илья стоял у входа в свою командную палатку — в предвечерних сумерках всё вокруг уже начало погружаться в полумрак, — и, крепко скрестив руки на груди, провожал взглядом двух целителей, удалявшихся к своему небольшому убежищу на краю лагеря. Новенький шел вплотную к женщине; его плечи по-прежнему выдавали то же упрямство, что и вчера, а плащ развевался на сыром ветру. В его движениях было что-то, что неизменно цепляло взгляд Ильи — словно торчащая нитка, за которую так и тянуло потянуть. Он даже не замечал, что пристально смотрит им вслед, пока знакомый голос не прорезал негромкий гул лагеря.
«Так ты скоро дыру прожжешь взглядом в спине у целителя».
Илья обернулся — челюсть у него уже напряглась, — и увидел Скотта, прислонившегося к одной из опорных стоек с той непринужденной, полунасмешливой ухмылкой, которая появлялась у него всякий раз, когда он считал, что шутит. «С этим типом что-то не так, — произнес Илья глухим, хриплым голосом. — Пока не могу понять, что именно, но обязательно выясню. Он какой-то... неправильный».
Скотт фыркнул, оттолкнулся от стойки и тяжело опустил руку на плечо Ильи. — Хватит параноить. Благодаря Эшу первая палата в лазарете — впервые за несколько недель — почти пуста. Парень отлично справляется. Радоваться надо, а не сверлить его таким взглядом.
Илья приподнял бровь, и его губы скривились. «Уже называешь его по имени? Это что-то новенькое».
Скотт громко рассмеялся — звук эхом разнесся над сырой землей, — крепко хлопнул Илью по плечу и отступил назад. — С каждым днем ;;ты становишься всё безумнее, знаешь? — Он покачал головой, продолжая посмеиваться, и повернулся к своей палатке. — Постарайся не распугать новичков, пока они не закончили смену.
Илья остался на месте, снова прищурившись, когда полог палатки целителей опустился за их спинами. Тревожное чувство не отпускало. Он не мог дать ему названия или связать с чем-то конкретным, но всякий раз, глядя на Эша, ощущал неприятный спазм внизу живота — словно нежданное предостережение.
Утро выдалось мрачным: низко висели тяжелые тучи, а лагерь уже гудел от дурных вестей — еще до того, как прозвучали первые приказы. Ночью повстанцы нанесли мощный удар по одной из линий снабжения: в устроенной ими засаде сгорели обозные фургоны, а на земле осталось слишком много тел. Илья мерил шагами грязную поляну перед командной палаткой; голос его охрип от крика, обращенного к столпившимся вокруг офицерам: «Немедленно отправить всех разведчиков! Никаких отговорок: найти ублюдков, которые это устроили, и покончить с ними!»
Скотт откинул полог палатки; на нем уже была закреплена броня, а лицо приняло то спокойное, собранное выражение, с каким он встречал ситуации, когда всё шло наперекосяк. «Отряды сформированы и готовы, — сказал он, сразу переходя к делу. — Я лично отправлюсь туда и разберусь с тем, что творится на месте. Мы вернем всё, что уцелело от обоза».
Илья перестал мерить шагами землю и ткнул пальцем в сторону остальных солдат, замерших по стойке смирно. «Слышали его? Никаких ошибок. До заката все мятежники должны быть мертвы. И доставьте мне этих чертовых целителей, которых они прячут. Живыми. Мне плевать, как вы это сделаете — просто сделайте». Его голос хлестнул по лагерю, словно удар бича; в воздухе затрепетало напряжение, пока солдаты спешили исполнить приказ. Ярость тяжелым, раскаленным грузом давила на грудь, подпитываясь донесениями о погибших людях и сожженных фургонах, — и он приветствовал это чувство. Ярость была понятной.
Настроение Ильи и в лучшие дни редко бывало безоблачным, но сегодня оно стало просто невыносимым: его переполняла тяжелая, кипящая ярость — такая, что кожа казалась слишком тесной, а зубы ныли от того, как сильно он их сжимал. Он уже точно знал, как всё обернется, едва полный отчет дойдет до дворца: отец позаботится о том, чтобы сын прочувствовал до мозга костей потерю каждого ящика со снаряжением и гибель каждого солдата — так было всегда, и Илья давно научился просто стискивать зубы и переживать это. Вскоре в командный шатер бесшумно скользнул один из «бегущих в тени» и, понизив голос, осторожно произнес: «Император требует вашего немедленного прибытия, командир».
Илья кивнул, небрежным жестом отпустил мужчину и, не говоря больше ни слова, призвал к себе тени. Они, словно живой дым — прохладный и до боли знакомый, — обвились вокруг его сапог и вознесли его сквозь тьму; в одно мгновение сырой воздух лагеря исчез, сменившись тяжелым ароматом благовоний и запахом полированного мрамора. Он возник в парадном зале дворца — огромном тронном зале, залитом неровным светом факелов. В стороне, на низкой кушетке, полулежал его брат Алексей с кубком вина в руке; к нему прильнули две наложницы, смеясь над какой-то шуткой, сказанной вполголоса. В дальнем конце зала, на троне, неподвижно сидел их отец; его лицо уже застыло в привычной маске ледяной ярости.
Илья опустился на одно колено в глубоком, церемонном поклоне, склонив голову так низко, что лоб почти касался холодного каменного пола. — Отец.
Император не стал тратить время на любезности. Его голос хлестнул по залу, словно пощечина: «Какого черта ты там творил, парень? Мы потеряли половину обоза и столько людей, что мне даже считать не хочется — и всё потому, что ты не удосужился вовремя заметить засаду? Объяснись».
Алексей громко и насмешливо рассмеялся, не вставая с дивана; вино плескалось в бокале, которым он лениво жестикулировал. «У него вечно ничего не получается, верно? До сих пор не понимаю, зачем ты продолжаешь делать вид, будто он годится для командования, отец».
Челюсти Ильи сжались так, что зубы заскрежетали, а во рту появился привкус крови, но он промолчал, не поднимая глаз от пола. Он был не настолько глуп, чтобы огрызаться на брата в присутствии старика — ведь тот по праву рождения должен был стать следующим императором. Вместо этого Илья заставил себя говорить ровным, бесстрастным тоном: «Генерал Хантер уже отправлен, чтобы лично уладить это дело. Он восстановит порядок, вернет всё, что удастся, и доставит сюда целителей, которых укрывают мятежники. Ситуация под контролем».
Император так резко поднялся с трона, что тяжелые одежды взметнулись вокруг него. «Под контролем? Тебе следовало отправиться туда самому, никчемное ты дерьмо! У этих солдат дома семьи, а народ ждет от командира компетентности — умения сберечь им жизни, а не прятаться за спиной своего заместителя, словно трус!»
Илья открыл рот, собираясь возразить, что солдаты уважают Хантера и даже любят его — слова уже были наготове, — но тут воздух вокруг сгустился от темной магии. В руке отца возник хлыст из чистой тени, потрескивающий от черной энергии. Первый удар пришелся по плечам, прежде чем Илья успел напрячься; боль, обжигающая и глубокая, пронзила мышцы и кости. За ним последовал еще один удар, потом еще — каждый ложился с безжалостной точностью по спине, рукам и груди. Илья оставался на коленях, склонив голову; тело его вздрагивало от каждого удара, но он не издавал ни звука. Он усвоил это давным-давно: крик лишь затягивал мучения.
— Это потому, что я люблю тебя, сын, — прорычал Император сквозь свист ударов плети; в его голосе звучало нечто, похожее на искреннюю убежденность. — Я хочу, чтобы ты стал лучшим полководцем, какого только знала эта империя. Ты должен прочувствовать каждую смерть, случившуюся минувшей ночью, и нести этот груз, чтобы никогда больше не допустить подобного.
Кнут продолжал опускаться, и с каждым ударом тени всё глубже вгрызались в плоть, пока рубашка Ильи не прилипла к телу от пота, а зрение не начало затуманиваться по краям. Он не поднимал головы, дыша сквозь охвативший тело жар и мысленно отсчитывая удары — так, как делал всегда. Наконец Император резко выдохнул и позволил теневому кнуту растаять, исчезнув в никуда. «Довольно. Возвращайся в лагерь и исправь всё это, пока мне снова не пришлось тащить тебя сюда».
Илья медленно выпрямился — спина отзывалась мучительной болью при каждом движении — и снова низко поклонился. «Да, Отец». Тени тут же откликнулись на его безмолвный зов и вновь окутали его, когда он расправил плечи, готовые унести его обратно в грязный хаос передовой.
Тени выбросили его прямо посреди лагеря, прежде чем кровь на его черной тунике успела высохнуть; она пропитала ткань липкими пятнами, прилипавшими к каждой ране на спине и груди. И все же он шел между рядами палаток — сапоги чавкали в свежей грязи, а взгляд скользил по солдатам, которые спешно чинили повозки и точили клинки, словно ничего не случилось. Боль теперь стала лишь фоновым шумом — тем, что можно было подавить и игнорировать, пока он проверял исполнение приказов. Ноги сами собой привели его к первой палатке лазарета — той самой, что должна была освободиться благодаря новому лекарю, которого все так нахваливали.
Стоило ему откинуть полог и шагнуть внутрь, как увиденное ударило его под дых, словно кулак. Эш был там, в дальнем углу, прижав ладони к груди одного из поверженных целителей — того самого бесполезного мешка с костями, которого следовало бросить гнить еще несколько дней назад. Между пальцами новичка мерцала слабая магическая искра — теплая и яркая; она служила доказательством того, что он действительно вливает силу в этого никчемного ублюдка. Ярость захлестнула Илью с такой силой, что заглушила даже боль в его собственном теле. Он рванулся вперед, подобно разразившейся буре, схватил Эша за запястье и дернул руку так резко, что искра тут же погасла.
«Какого хрена ты творишь?» — прорычал Илья низким, опасным голосом.
Эш поднял на него взгляд — твердый, несмотря на то, как крепко его держали за руку, — и ответил, не дрогнув: «Забочусь о больных».
Илья оттащил его от койки, прочь от полуживого целителя, впившись пальцами в его плечо. «Я уже предупреждал тебя: не трать силы на это никчемное дерьмо. Здесь не тебе решать, кому жить, а кому нет».
Эш поднял взгляд и прямо посмотрел в глаза Илье — в эти синие глаза, пылающие сейчас одной лишь неприкрытой яростью. «Они всё ещё люди. Они заслуживают жизни».
Эти слова ударили его, словно очередной взмах отцовского кнута. Илья сжал руку лекаря так сильно, что почувствовал, как под пальцами сместилась кость, и издал резкий, насмешливый смешок, эхом отразившийся от полотняных стен. — У тебя и впрямь хватает наглости огрызаться? — Он подался вперед, и его голос упал до рычания. — Хорошо. А теперь ты узнаешь, почему никто в этом лагере не смеет смотреть мне в глаза.
Не говоря ни слова, он выволок Эша из палатки; целителю приходилось спотыкаться, поспевая за ним по грязи к столбу для наказаний, установленному в стороне от основных троп. Солдаты начали стягиваться со всех сторон, заинтригованные необычным зрелищем: командир лично занимался этим делом, вместо того чтобы просто рявкнуть приказ и уйти. По растущей толпе пробежал шепоток. Илья никогда прежде не брался за подобную грязную работу на людях — обычно он отдавал распоряжения и ждал их исполнения. Но не сегодня.
Он с силой швырнул Эша на мокрую землю рядом с толстым деревянным столбом, затем рванул его запястья вверх и туго привязал к железному кольцу в верхней части столба той самой грубой веревкой, которую держали там именно для таких случаев. Эш всё это время хранил молчание, но Илья заметил, как тот морщит нос и втягивает воздух, словно бродячий пес, почуявший след.
«Ты что, чертов пес?» — рявкнул Илья, отступая назад, когда узлы были затянуты. «Какого черта ты творишь?»
Эш снова встретился с ним взглядом; голос его звучал спокойно, даже несмотря на то, что руки были высоко подняты. «От тебя пахнет кровью».
Илья прекрасно знал причину — его с ног до головы залило кровью от удара отцовского теневого хлыста, — но меньше всего ему хотелось, чтобы весь этот проклятый лагерь узнал, как Император наказывает собственного сына. Он мертвой хваткой вцепился Эшу в подбородок и резко запрокинул голову целителя назад, так что их лица оказались в считанных дюймах друг от друга. «Если не хочешь, чтобы следующей кровью на мне стала твоя, — держи язык за зубами и очень быстро усвой здешние порядки».
Он грубо оттолкнул его, выпрямился и повысил голос так, чтобы его услышали собравшиеся солдаты: «Ни воды. Ни еды. Тот, кто подойдет к нему ближе чем на десять футов, будет иметь дело со мной — и уверяю вас, последствия вам не понравятся». Толпа заволновалась, люди испуганно таращили глаза, но никто не решался возразить. Илья резко развернулся — с каждым шагом раны на спине болезненно натягивались — и зашагал обратно к командным палаткам, а с неба снова начали падать первые крупные капли дождя.
Он едва успел добраться до палатки и опуститься на край койки — всё ещё не обращая внимания на то, как саднит спина под коркой запекшейся крови, — когда до него донесся шум: громкие, перекрывающие друг друга голоса, чавканье сапог в грязи, лязг доспехов и стук быстро несомых носилок. С глухим рычанием он поднялся — раздражение уже закипало внутри, — рывком распахнул полог и шагнул под проливной дождь. Весь лагерь был освещен факелами, шипевшими и трещавшими под ливнем; возвращался батальон, ушедший на задание с Хантером — люди шли неровной, растянувшейся колонной. Они несли носилки, и стоило Илье увидеть лицо Скотта — бледное, безжизненное, с повязками на животе, пропитавшимися кровью, — как внутри у него словно что-то ледяное рухнуло в самый низ живота.
«В лазарет», — начал было один из сержантов, но Илья резко оборвал его: «Нет. Ко мне в палатку. Живо». Солдаты не стали спорить; они просто развернулись и внесли Скотта внутрь, осторожно уложив его на широкую койку, пока снаружи всё сильнее барабанил дождь. Илья метался по тесному помещению, выкрикивая приказы направо и налево: «Сюда — всех толковых целителей! Лучших, что у нас есть! Шевелитесь!» Те засуетились, втаскивая полдюжины рабов, которые и сами выглядели полуживыми; их руки дрожали, когда они пытались заняться страшной рваной раной на животе Скотта. Часы тянулись в тусклом свете фонаря; целители вливали в рану остатки своей магии, но ничего не помогало. Кровь продолжала сочиться, дыхание Скотта оставалось поверхностным и тяжелым, а тревога Ильи сжимала сердце всё сильнее с каждым бесполезным заклинанием, которое гасло, не принеся результата.
“Вы все”, - прорычал он, и его голос разнесся по палатке, когда он оттолкнул одного из целителей от койки. “Все до единого. Убирайтесь, пока я не решил подать пример”. Рабы низко поклонились и быстро вышли, оставив его наедине с неподвижным телом Скотта и дождем, барабанящим снаружи. Он опустился на стул рядом с койкой, уперся локтями в колени и уставился в лицо своего друга, словно мог заставить его остаться в живых одной лишь силой гнева. Скотт был с ним с самого начала, его единственная реальная опора в этой дерьмовой жизни, и мысль о том, что он может потерять его из-за какой-нибудь засады повстанцев, заставила руки Ильи сжаться в кулаки так сильно, что хрустнули костяшки пальцев.
Тихий шорох у входа заставил его поднять голову. Там стояла Роуз — с низко опущенной головой и дымящейся чашкой в ;;руках; вся её поза красноречиво выдавала покорность. «Командир, — тихо произнесла она, — можно мне сказать?»
Илья махнул рукой — он был слишком измотан и встревожен, чтобы огрызаться. — Давай быстрее.
Она не поднимала глаз с пола. «Думаю, единственный, кто сейчас может спасти генерала Хантера, — это Эш. Новый целитель».
Илья издал резкий смешок, от которого заболела разбитая губа. «Какими чарами этот мелкий ублюдок всех опоил, что вы считаете его чудотворцем? Он здесь всего два сраных дня». Он покачал головой, собираясь выпроводить её, но тут дыхание Скотта резко сбилось — раздалось влажное бульканье, и вокруг повязок выступила свежая кровь. Тревога нахлынула с такой силой, что перехватило дыхание. Илья с ругательством вскочил на ноги. «Ладно. Раз уж все считают его таким чертовски особенным — посмотрим, так ли это на самом деле».
Он выскочил в ночь, даже не захватив плаща; дождь мгновенно вымочил его до нитки, пока он пересекал темный лагерь, направляясь к столбу для наказаний. Эш все еще был там: руки высоко подняты, тело безвольно обвисло на веревках, сам он — насквозь промокший. Мокрая одежда облепила его, словно вторая кожа, подчеркивая узкую талию и рельеф мышц под ней; волосы прилипли ко лбу, и вода с них стекала прямо в глаза. Он выглядел изможденным, плечи дрожали от долгих часов, проведенных в таком положении, но в том, как он сжимал челюсти, все еще читалось упрямство — это заставило Илью на долю секунды замереть и задержать взгляд на промокшей фигуре, прежде чем он взял себя в руки. Одним быстрым движением клинка из тени он перерезал веревки и подхватил Эша, не дав тому рухнуть на землю.
— Давай, — прорычал Илья, хватая его за руку и таща обратно через грязь к командной палатке. Едва они оказались внутри, он швырнул Эша к койке, на которой, истекая кровью, лежал Скотт. — Лечи его. Живо. Если Хантер умрет — следующим будешь ты. Понял?
Эш взял себя в руки, стер с лица дождевые капли и, не говоря ни слова, склонился над Скоттом. Он прижал обе ладони к страшной ране на животе генерала, и между его пальцами разлилось мягкое белое сияние, проникая в разорванную плоть. Исцеление шло — медленно, но верно, — однако Илья видел, как у целителя от напряжения дрожат руки. Воздух вокруг изменился: сквозь тяжелый запах крови и мокрой земли пробились новые ароматы — свежая лаванда, сладкий ромашковый чай с медом и глубокие ноты шалфея, которые становились все отчетливее по мере того, как Эш продолжал свое дело. Казалось, аромат ромашки каким-то образом умиротворил обстановку в палатке и унял лихорадочную тревогу, сжимавшую грудь Ильи, когда тот шагнул ближе, принюхиваясь.
Он подался вперед и снова принюхался, пытаясь понять, что это за запах.
Эш взглянул на него; голос звучал сухо, несмотря ни на что. — Что? Ты что, какая-то собака?
Илья выпрямился, нахмурившись. — От тебя воняет.
— Если бы командир целый день простоял под дождем, привязанный к столбу, от него бы тоже разило, — огрызнулся Эш, не выпуская Скотта из рук.
В этот момент вернулась Роуз, неся еще одну чашку с горячим напитком; голова ее по-прежнему была почтительно склонена. «Командир, позвольте мне отдать это Эшу. Это поможет ему набраться сил, чтобы завершить спасение генерала Хантера».
Илья жестом велел ей подойти, не отрывая взгляда от белого сияния, всё ещё струившегося из пальцев Эш. От свежего пара, поднимавшегося над чаем, исходил тот самый сладкий аромат ромашки — тёплый, с медовыми нотками; Илья решил, что это просто очередное из бесчисленных зелий, которые вечно готовили целители. Ничего особенного. Он скрестил руки на груди, наблюдая, как свет ровно пульсирует над раной Скотта; тревога за друга по-прежнему терзала его, пока в воздухе между ними витал этот странный, успокаивающий запах.
Илья открыл глаза, когда сквозь полог палатки пробился бледный утренний свет — мягкий серый оттенок, возвещавший, что за ночь дождь наконец утих. Он медленно сел, чувствуя, как затекла и ноет спина, и с внезапным осознанием понял, что невольно уснул прямо в кресле у походной койки. Последним, что он помнил, было тихое гудение магии и сладковатый пар от чашки, которую принесла Роуз. Должно быть, это ромашка так на него подействовала, усыпив рой беспокойных мыслей и заставив на время умолкнуть даже привычные кошмары — с лицом матери и эхом отцовского хлыста, сотканного из тени. Он решил попросить её заварить целую кучу этого отвара и держать его под рукой: средство действовало лучше любого снотворного, которое он пробовал раньше.
Он протер глаза и взглянул на койку. Скотт уже сидел, распахнув рубашку; он выглядел почти как обычно — если не считать засохшей крови, коркой застывшей на ткани. Эш опустился на колени прямо рядом с ним на пол, прижав ладони к твердым мышцам живота Скотта — туда, где раньше зияла безобразная рваная рана. Кожа была гладкой и целой; не осталось даже бледной розовой полоски. Скотт тихо произнес что-то — вероятно, одну из своих привычных язвительных острот, — и Эш поднял на него взгляд, слегка улыбнувшись; улыбка была усталой, но на мгновение она коснулась и его глаз.
Этой улыбки оказалось достаточно. Илья быстро поднялся со стула; сапоги заскребли по утоптанному земляному полу.
— Если ты уже достаточно оклемался, чтобы шутить, можешь тащить свою задницу обратно на поле боя — там тебе и место, — сказал он Скотту; голос его звучал хрипло — сказывались и сон, и недавняя тревога.
Скотт тихо рассмеялся, слегка поморщившись, когда пошевелился на раскладушке. — И тебе доброе утро.
Илья не стал ему отвечать. Вместо этого он перевел взгляд прямо на Эша, замечая его промокшую одежду и печать усталости на лице. «Здесь ты больше не нужен. Если работа закончена, возвращайся в палатку Роуз и оставайся там, пока снова не понадобишься».
Слова прозвучали резче, но он не стал брать их назад. В палатке вдруг стало тесно; в воздухе всё ещё витали слабые нотки той самой сладкой ромашки и чего-то ещё, чему он не мог подобрать названия, — и Илье хотелось, чтобы целитель убрался с его глаз долой, пока спокойствие, обретённое минувшей ночью, окончательно не испарилось, вновь обнажив его уязвимость.
Он подождал, пока Эш выскользнет из палатки, и лишь затем повернулся обратно к раскладушке, крепко скрестив руки на груди. В воздухе всё ещё витал странный запах — слабый, но въедливый, словно он намертво впитался в саму ткань палатки. «Чувствуешь?» — спросил он Скотта, кивнув на пустое место, где только что стоял на коленях целитель.
Скотт моргнул и, судя по всему, был искренне озадачен; он медленно откинулся назад, опираясь на подушки. «Чем пахнет? Прошлой ночью здесь побывало множество целителей. Роуз говорила, что они сменяли друг друга. Сейчас мне всё пахнет только травами и кровью».
Илья нахмурился, но не стал развивать тему. Не было времени гоняться за призраками, когда требовалось решать реальные проблемы. — Что, черт возьми, там произошло?
«Снова засада, — ответил Скотт; голос его всё ещё звучал немного хрипло. — Мы угодили прямо в ловушку. Удалось взять нескольких пленных и собрать ещё целителей, которых они прятали. Но кое-кто застал меня врасплох. Не обычный целитель и даже не рядовой боец. Какой-то... другой. До сих пор не знаю, что или кто это был, но почти уверен: прежде чем упасть, я успел нанести противнику хороший удар. Он ранен».
Илья стиснул челюсти. «Значит, нам нужно найти то секретное оружие, которое они прячут, и притащить его сюда. А ты в следующий раз смотри в оба и береги свою шкуру. Я не могу позволить себе потерять тебя из-за какой-нибудь глупой ошибки».
Скотт открыл рот, чтобы возразить — в его глазах уже мелькнул знакомый упрямый огонек, — но Илья оборвал его резким взглядом. «Возьми выходной. Отдохни. Это приказ. Не вынуждай меня привязывать тебя к этой койке».
Скотт проворчал что-то себе под нос, но в конце концов кивнул, глубже укутываясь в одеяло.
На лагерь стремительно опустилась ночь, принеся с собой холодный ветер, который со свистом гулял между палатками. Илья дождался, пока костры прогорят и утихнут, и направился к палатке Роуз; он расправил плечи, готовый к неизбежной стычке. Этот мальчишка не умел держать язык за зубами, и после той выходки на заставе Илья даже предвкушал предстоящую разборку. Он откинул полог и шагнул внутрь, уже глубоко дыша, но в палатке царила тишина. Там была лишь Роуз: в свете фонаря она перебирала связки сушеных трав. Завидев его, она тут же склонила голову в знак почтения.
«Командир. Чем я могу вам помочь?»
Илья нетерпеливо махнул рукой: «Оставь это. Я хочу тот ромашковый чай, который ты приносила целителю на днях. Тот, что с мёдом».
Роуз подняла взгляд; на её лице читалось недоумение. «Ромашковый чай?»
«Ага, — сказал Илья, прищурившись. — Сладкий такой, от которого аромат стоял на весь шатер. Ты сама его принесла. Не прикидывайся дурочкой».
Она сделала паузу, затем постучала пальцем по виску — словно пытаясь извлечь воспоминание из глубин памяти, — и осторожно улыбнулась. «Конечно. Я сейчас же всё приготовлю. Принести вам в палатку?»
Я подожду здесь.
Роуз быстро кивнула и принялась хлопотать у небольшого столика, отмеряя листья и подогревая воду. Спустя несколько минут полог снова откинулся, и вошел Эш; его волосы еще не просохли после купания, а сам он был в свежем облачении целителя — простой белой тунике с зеленой каймой, которая казалась неестественно чистой на фоне его кожи. Он что-то говорил, входя в помещение, — очевидно, полагая, что они здесь одни.
«Боги, как же мне были нужны эта ванна и чистая одежда. Казалось, я был словно облеплен грязью и дождем —»
Он замер на месте, как вкопанный, когда его взгляд упал на Илью. На мгновение выражение его лица сменилось на обеспокоенное. «С генералом всё в порядке?»
Искренняя обеспокоенность в его голосе действовала Илье на нервы — сам он не мог бы объяснить, почему именно. Это не должно было его злить, но злило. Он резко встал. — С Хантером всё в порядке. Даже лучше, чем в порядке. — Он повернулся к Роуз, прежде чем раздражение стало слишком заметным. — Чай готов? Я уже чувствую его запах.
Роуз протянула ему большой глиняный кувшин, еще теплый от огня. Илья молча взял его, резко развернулся и вышел из шатра; сладковатый аромат тянулся за ним, пока он пересекал темный лагерь, возвращаясь к своему месту.
Оказавшись внутри, он рухнул в кресло и стал пить прямо из банки — долгими, медленными глотками, которые должны были ослабить вечный, тугой узел в груди. Но ничего не изменилось. Ни спокойствия, ни тяжести век, ни тишины в голове. Выпив почти всё до дна, он отставил банку в сторону и всё же лег на койку. Стоило ему закрыть глаза, как его тут же подстерегли кошмары — те самые, что приходили всегда: крик матери, свист теневых бичей, кровь на каменном полу. Они обволакивали его, словно старые друзья, и не желали отпускать.

Глава 3
=======
Примечания к главе
==================
Примечания см. в конце главы.
============================
Снегопад начался три дня назад и с тех пор не утихал: крупные белые хлопья медленно падали сквозь вечную серую мглу неба Империи Теней, присыпая палатки и превращая и без того убогий лагерь в место, где становилось совсем уж нечем дышать. Шейн перестал считать часы, проведенные в согбенной позе над ранеными солдатами; его руки действовали на автопилоте, пока разум кричал, требуя остановиться, позволить им истечь кровью, вспомнить, что они натворили. Две недели. Четырнадцать дней он врачевал тех, кто перебил его народ, кто шел под черным знаменем Ильи Розанова, сжигая деревни и оставляя за собой лишь трупы. Желудок Шейна сжимался от тошноты всякий раз, когда он ощущал привычное движение магии, покидающей кончики его пальцев — мягкое белое сияние, затягивающее раны и сращивающее кости; и каждый раз ему приходилось сглатывать подступавшую к горлу желчь и заставлять себя сохранять бесстрастное выражение лица.
Роуз удалось договориться с генералом Хантером, и теперь Шейн официально числился её помощником; это означало, что ему не приходилось ночевать в переполненной главной палатке целителей бок о бок с дюжиной других людей, способных задать лишние вопросы. Хоть какое-то облегчение. Но это также означало, что Роуз видела всё. Она замечала, как дрожали руки Шейна после долгих смен, как он едва притрагивался к еде, как вздрагивал, стоило кому-то из альф пройти слишком близко к их палатке. Она никогда не давила на него, а просто протягивала чашку чая и негромко заговаривала о погоде или последних лагерных сплетнях, давая ему возможность перевести дух там, где, казалось, сам воздух медленно выжимали из лёгких.
Сегодняшний вечер выдался тяжелее обычного. Шейн протиснулся сквозь полог палатки — снег осыпался на его волосы и таял на раскрасневшейся коже, — но успел сделать лишь три шага внутрь, прежде чем силы окончательно его покинули. Он согнулся пополам, упершись одной рукой в ;;деревянную опорную стойку, и его сильно вырвало в ведро, которое Роуз специально для него здесь оставила. Дело было не в еде — дело было во всем остальном. В том темноволосом юном солдате, которому едва ли исполнилось восемнадцать; в том самом парне, которого Шейн лечил сегодня днем, который улыбнулся ему и поблагодарил голосом, еще сохранившим мягкие, мальчишеские нотки. Шейн улыбнулся в ответ — натянутой, вымученной улыбкой, — а затем отвернулся и представил, как вонзает клинок прямо в сердце мальчишки, вместо того чтобы затягивать рану у него на боку. Именно это было самым страшным. Не само лечение, а мысли о том, чтобы оборвать всё это.
Роуз оказалась рядом, прежде чем он успел выпрямиться; ее теплая ладонь легла ему на спину, а голос звучал тихо и уверенно. «Эш. Эй. Посмотри на меня». Наедине она не утруждала себя соблюдением формальностей — и перестала это делать еще в ту вторую ночь, когда Шейн проснулся с криком от кошмара, а она держала его за руку до самого рассвета.
Он вытер рот тыльной стороной рукава и выпрямился, часто моргая, чтобы прогнать пятна, плывущие перед глазами. — Со мной всё в порядке. Просто... слишком много думаю. Голос прозвучал хрипло — горло саднило от холодного воздуха и постоянной, пусть и несильной, тошноты, ставшей его неизменной спутницей.
«С тобой не всё в порядке. Ты уже неделю каждую ночь страдаешь от рвоты». Роуз повела его к койке, крепко держа за локоть, и Шейн позволил ей вести себя, так как у него не было сил спорить. В палатке пахло сушеными травами и медом — этот знакомый аромат окутывал его, словно тонкий, ненадежный щит, отделяющий от внешнего мира. «Поговори со мной. Что у тебя в голове?»
Шейн опустился на край койки и обхватил голову руками; пальцы с силой давили на закрытые веки, пока перед глазами не замелькали цветные вспышки. «Ненавижу это место, — сказал он; голос звучал глухо, но в нем сквозила ярость. — Ненавижу каждую секунду, проведенную в этой ледяной серой пустоши. Ненавижу холод, который пробирает до костей и никогда не отпускает. Ненавижу это небо — оно выглядит так, словно мертво уже сотню лет». Он поднял голову и уставился на брезентовую стену палатки, но не видел ее. Перед его мысленным взором представало совсем иное. «Дома по утрам солнце касается верхушек деревьев, и всё вокруг заливает золотом. Вода в водопаде такая прозрачная, что видно самое дно. Там есть одно место, у восточного края садов: цветущие деревья роняют лепестки в реку, и кажется, будто вся поверхность воды пылает яркими красками. Я мог часами сидеть там». На последнем слове его голос дрогнул, и он снова зажмурился. «Я хочу домой, Роуз. Хочу слышать голоса животных, чувствовать солнце на лице и не видеть каждую минуту, каждый божий день, рожи людей, которых мне хочется убить».
Роуз села рядом с ним на койку — так близко, что их плечи соприкасались, — и какое-то время оба молчали.
«Я думаю о своем мальчике каждую ночь, — тихо сказала Роуз. — Закрывая глаза, я пытаюсь вспомнить, как именно звучит его смех. Как он говорит "мама", когда хочет спать. Я до смерти боюсь, что однажды попытаюсь вспомнить — и не смогу». Она повернулась к Шейну; взгляд ее был усталым, но твердым. — «Но ты и сам это знаешь. Ведь именно ты принес мне вести о нем, когда прибыл сюда. Благодаря тебе я знаю, что он в безопасности».
Шейн кивнул, не решаясь заговорить.
Роуз встала и подошла к небольшому столику, где хранила свои запасы; пальцы сами, без взгляда, нашли знакомую банку с сушеными листьями. Отточенными движениями она отмерила порцию чая; пестик тихо поскрипывал в ступке, пока она смешивала остальные травы — те, что помогали сдерживать истинную сущность Шейна. Те, что поддерживали в нем жизнь. «Тебе нужно быть осторожнее, — сказала она, не глядя на него и продолжая свое дело. — Командир... он не такой, как остальные. Он замечает всё».
Шейн резко вскинул голову, на мгновение забыв об усталости. — Что ты имеешь в виду?
«То, что на днях он заходил сюда». Роуз налила горячую воду из чайника в глиняную кружку; пар поднимался ленивыми завитками. — «Тебя не было — ты ушел мыться. Он вошел в палатку, спросил про какой-то запах — сказал, что почувствовал его, когда лечили генерала Хантера, и хотел узнать, из чего этот чай». Она обернулась с кружкой в ;;руке и пристально посмотрела на Шейна. — «Он пока не понимает, что именно чует. Но он кружит вокруг истины, словно волк, и если ты дашь ему хоть малейший повод сложить всё воедино — нам конец. Ты ведь понимаешь это? Если он узнает, что ты омега... если кто-нибудь в этом лагере узнает...»
— Я знаю. — Шейн взял у нее чашку; тепло разлилось по его озябшим пальцам. От чая исходил землистый, чуть сладковатый аромат — тот самый купаж, который Роуз готовила для него с самой первой ночи. — Я делаю всё, что в моих силах. Чай помогает — по большей части. Но когда я выжат до предела, когда часами занимаюсь исцелением... — Он покачал головой; в голосе зазвучало раздражение. — Это словно пытаться удержать воду в ладонях. Чем сильнее я устаю, тем больше ее утекает сквозь пальцы. А он всегда рядом, Роуз. Стоит мне обернуться — он уже наблюдает за мной.
Роуз скрестила руки на груди; лицо её выражало тревогу. — Он альфа. Сильный альфа. Его инстинкты наверняка кричат ;;ему, что что-то не так, даже если разум пока этого не осознал. — Она замолчала, покусывая нижнюю губу. — Генерал как-то сказал мне, что до войны — до смерти матери — командир Розанов был другим. Говорил, что раньше он был мягче. Глядя на него сейчас, в это трудно поверить.
Шейн сделал долгий глоток чая, чувствуя, как тепло разливается по желудку. Травы уже начали действовать, притупляя остроту его запаха и скрывая те его черты, которые могли бы стоить ему жизни. Но он понимал, что это лишь временная мера. Рано или поздно тело его предаст — это был лишь вопрос времени. «Мне плевать, кем он был раньше, — сухо произнес он. — Я знаю, кто он сейчас. Я видел, как он стоял над телами моих родителей, Роуз. Видел, как он ходил по коридорам моего дома — с кровью на руках и пустотой в глазах. Тот, кем он был когда-то, давно умер. А то, что осталось — это чудовище».
Роуз не стала спорить. Она просто снова села рядом с ним — так близко, что их плечи опять соприкоснулись, — и они вместе наблюдали за снегом сквозь узкую щель в пологе палатки: снежинки кружились в темноте, словно крошечные призраки. Снаружи лагерь погружался в привычный ночной уклад: доносился отдаленный лязг убираемого оружия, негромкий гул голосов и редкие вспышки смеха, казавшиеся неуместными и даже кощунственными в месте, построенном на смерти. Шейн допил чай и отставил кружку, но ложиться не стал. Он еще не был готов закрыть глаза. Не был готов встретиться с тем, какие сны поджидают его этой ночью.
Свеча на рабочем столе Роуз мерцала, отбрасывая пляшущие тени на стены из парусины; где-то вдалеке ухнула сова — этот одинокий звук почти мгновенно поглотила бескрайняя, ледяная тишина вечной зимы Империи Теней. Шейн смотрел на пустую чашку, вспоминая солнечные блики на воде, шум водопада и того мальчишку, каким он был когда-то — мальчишку, который даже не знал, каково это — желать кому-то смерти.
Полог палатки зашуршал; оба напряглись, но тут же узнали тяжелые, неспешные шаги. Внутрь шагнул генерал Хантер, стряхивая снег с темных волос; на его лице читалась та же уверенность, которая всегда была для него словно второй кожей. Он только что вернулся в лагерь после недельного отсутствия — все это время он пытался найти то, что едва не стоило ему жизни. Его взгляд скользнул по тесному помещению — Шейн на койке, рядом с ним Роуз, в воздухе еще витает едва уловимый запах болезни, — и в его глазах что-то мелькнуло.
— Эш, — сказал он, кивнув в сторону Шейна. — Вид у тебя — краше в гроб кладут. Тяжелая смена?
Шейн выпрямился, и на его лице вновь застыла привычная маска. — Тяжелый день, генерал. Но я со всем справлюсь.
Скотт изучал его взглядом чуть дольше, чем того требовали приличия. — Хм. — Он повернулся к Роуз. — Принцесса Светлана снова просила позвать тебя. Она в палатке командира; жалуется на головную боль, с которой, по её словам, можешь справиться только ты. — Уголок его рта дернулся. — Думаю, ей просто нравится твоё общество, но кто я такой, чтобы ставить под сомнение желания особы королевской крови?
Щеки Роуз зарделись — едва заметно в полумраке, — но голос ее прозвучал твердо, когда она ответила: «Конечно. Я пойду». Уходя, она на мгновение сжала руку Шейна — безмолвное напоминание о том, чтобы он был осторожен, — и скрылась, а полог палатки опустился за ней.
Скотт не ушел. Он прислонился к опорному столбу, скрестив руки на груди, и наблюдал за Шейном с тем самым обескураживающим, задумчивым выражением лица. «Командир спрашивал о тебе, — сказал он будничным тоном. — Хочет знать, почему ты до сих пор здесь, с Роуз, а не в основных покоях целителей».
Сердце Шейна ёкнуло, но лицо осталось бесстрастным. «Мне лучше работается с Роуз. Она знает своё дело, и с ней я учусь быстрее, чем с дюжиной незнакомцев».
— Я так ему и сказал. — Голос Скотта звучал мягко, но в нем угадывалось нечто такое, чего Шейн не мог до конца уловить. — Еще я сказал, что ты — лучший целитель за последние месяцы, и если он хочет сохранить жизнь своим солдатам, то должен оставить тебя именно там, где ты сейчас. — Он оттолкнулся от столба и направился к выходу. — Поспи, Эш. Тебе это понадобится.
Не прошло и минуты после ухода Скотта, как Шейн поднялся на ноги, плотнее запахнул плащ и выскользнул в ночную тьму. Снегопад на время утих, но без него холод стал ощущаться еще острее. Лагерь погружался в привычный ночной ритм: в железных держателях тускло потрескивали факелы, а тишину изредка нарушал лишь шаркающий звук сапог по мерзлой грязи — сменялся караул. Никто не обращал на него особого внимания. Он был всего лишь одним из целителей в поношенном плаще, идущим с опущенной головой, — человеком, ради которого не стоило бы и останавливаться.
Он знал, что Роуз задержится. Что бы там ни происходило между ней и принцессой, это всегда занимало больше времени, чем следовало, и Шейн давно перестал ждать её допоздна. Насколько он мог судить, Светлана Розанова не походила на остальных особ королевской крови. Она была мягче, печальнее и цеплялась за общество Роуз, словно утопающая, ухватившаяся за обломок дерева. Шейн не вполне доверял этой привязанности — да и вообще ничему не доверял в этой ледяной дыре, — но Роуз, похоже, искренне заботилась об этой женщине, и он не собирался лишать её такой малости, приносящей утешение.
Он не собирался уходить так далеко от той части лагеря, где располагались целители. Ноги сами несли его: он петлял между телегами с припасами и поленницами, мимо рядов солдатских палаток и импровизированных конюшен, где лошади выдыхали клубы пара в холодный воздух. И тут он заметил *её*. Клетку.
Клетка стояла на дальнем краю лагеря, наполовину скрытая за вереницей фургонов с припасами; её охраняли двое солдат, вид у которых был донельзя скучающий. Но не стражники заставили Шейна замереть на месте. Всё дело было в том, что находилось внутри. За железными прутьями расхаживал огромный сибирский тигр: густая светлая шерсть с характерными тёмными полосами, мощные мышцы, перекатывающиеся под шкурой с каждым беспокойным шагом. Туда-сюда, снова и снова — массивные лапы оставляли беззвучные следы на утоптанном снегу. Зверь выдыхал облачка пара, а его хвост хлестал из стороны в сторону, выдавая едва сдерживаемую ярость.
Мысли Шейна неслись вскачь, и разрозненные факты стремительно складывались в единую картину. Нападение на генерала Хантера. Раны, с которыми вернулся Скотт; слова генерала о том, что противник не был ни обычным целителем, ни воином — это было нечто иное, нечто, сумевшее застать его врасплох. Вот оно что. Этот тигр едва не убил второго по старшинству офицера Армии Теней, а теперь сидел в клетке посреди лагеря, словно какой-то трофей. Шейн гадал, понимают ли они вообще, что у них в руках. Тигр был великолепен — из тех созданий, о которых слышишь лишь в старинных преданиях о диких горах Валерита; там, где бродили снежные барсы, а великие кошки, как говорили, были отмечены печатью древней магии. Валерит. Его дом. Земли его народа, где подобных существ почитали, а не держали в клетках.
Тигр перестал расхаживать взад-вперед. Его массивная голова повернулась к Шейну, и на одно долгое, замершее мгновение их взгляды встретились. Глаза зверя отливали золотом и были наделены разумом, совершенно не свойственным обычному животному; в груди Шейна шевельнулось чувство, которого он не испытывал с тех пор, как попал в этот кошмар, — узнавание. Но не он узнал тигра, а тигр — его.
Медленно и спокойно огромный зверь опустил голову и склонил мощные плечи в безошибочно узнаваемом поклоне. В знаке глубокого почтения — таком, какой подобает оказывать лишь особам королевской крови.
Кровь Шейна застыла в жилах. Его взгляд метался из стороны в сторону, пытаясь разглядеть в темноте того, кто мог бы стать свидетелем, но стражники по-прежнему беседовали между собой, стоя к нему вполоборота; они были слишком заняты жалобами на холод, чтобы что-либо заметить. Сердце колотилось так бешено, что он чувствовал его удары в самом горле. Это существо знало. Каким-то непостижимым образом оно знало, кто он такой: наследник империи Валеритов, сын истребленного рода, стоящий посреди вражеского лагеря под личиной ничем не примечательного бедняка.
Тело среагировало инстинктивно: годы придворной выучки взяли верх еще до того, как разум успел осознать происходящее. Шейн ответил быстрым, низким поклоном — ровно таким, чтобы принять знак внимания тигра, но не привлечь к себе лишних взглядов. Затем он выпрямился, мысленно пообещав себе вернуться сюда позже, и, резко развернувшись, зашагал прочь так быстро, как только мог, не переходя на бег. Дыхание стало прерывистым, а в голове вихрем крутились мысли о том, что это означает. Если здесь оказался тигр из Валерита, захваченный Армией Теней, значит, есть и другие пленники. Значит, его народ продолжает сражаться. Значит, он не так одинок, как ему казалось.
В ту ночь он почти не спал. Стоило ему закрыть глаза, как он снова видел эти золотистые глаза, устремленные на него и полные чувства, опасно напоминавшего надежду.
Утро выдалось серым и холодным; низкие, тяжелые тучи сулили новый снегопад. Шейн выбрался из постели еще до рассвета; тело ныло от постоянных усилий делать вид, что он не разваливается на части. Чай, оставленный для него Роуз, был еще теплым; он выпил его торопливыми глотками, позволяя целебным травам подействовать. Сегодня ему требовалась ясная голова. Ему нужно было оставаться Эшем — тихим, полезным целителем, не создающим проблем, — а не Шейном Холландером, омегой-принцем, жаждущим смерти и одержимым жаждой мести.
К тому времени, как Шейн добрался до лазарета, там уже было полно народу: солдаты с обморожениями, гноящимися ранами и увечьями, неизбежными при жизни в ледяном военном лагере, где никому не было дела, выживешь ты или умрешь. Шейн деловито обходил ряды коек; его руки излучали мягкий белый свет, стягивая края ран и сбивая жар, а сам он изо всех сил старался не думать о том, кто эти люди и что они натворили. Старался не представлять их руки, сжимавшие мечи, которые разили его соплеменников. Старался не воображать их сапоги, шагающие по таким же деревням, как его родная, и оставляющие за собой лишь огонь и кровь. С каждым днем ;;это давалось всё труднее. Грань, разделявшая Эша и Шейна, начала истончаться и рваться по краям, и он не знал, сколько еще сможет удерживать её целостность.
Наступила ночь; Шейн как раз занимался перевязкой солдата с гноящейся раной на ноге, когда услышал шум в дальнем углу лазарета. Там содержали списанных целителей — тех, кто выгорел дотла и был брошен умирать, поскольку Император считал их бесполезными. Шейн тайком пробирался туда при любой возможности и, пока никто не видел, вливал крохи магии в угасающих мужчин и женщин. Этого не хватало, чтобы спасти им жизнь — у него просто не было на это сил, — но было достаточно, чтобы облегчить страдания. Достаточно, чтобы они могли уйти из жизни хоть с каким-то достоинством, а не в одиночестве и криках.
Состояние одного из них за ночь ухудшилось. Это был пожилой мужчина; его лицо избороздили морщины, оставленные десятилетиями тяжелого труда, а руки скрючились от того, что всю жизнь служили проводниками магии. Теперь он тяжело хрипел, и при каждом вдохе в его груди что-то клокотало; Шейн принял решение. Он не мог спасти старика, но был в силах сделать так, чтобы его последние мгновения прошли спокойно, а не в муках. Оставив свои обязанности, он опустился на колени у койки и прижал ладонь к груди целителя; сквозь пальцы сочилось слабое белое сияние. Это было не исцеление, а утешение: мягкое тепло, разливающееся по угасающим легким, тихое утихание боли, нежное прощание.
Солдат, который его нашел, видел это иначе.
«Какого хрена ты творишь?» Мужчина взревел, и, прежде чем Шейн успел среагировать, грубая рука вцепилась ему в воротник сзади и рывком поставила на ноги. «Я знал, что от тебя одни неприятности. Приказов не слушаешь, правил не уважаешь...»
— Убери от меня руки. — Голос Шейна звучал низко и угрожающе, но солдат не слушал. Теперь он кричал, подзывая остальных стражников и стараясь, чтобы его услышали все в палатке. Солдаты на койках повернули головы. Остальные целители замерли на месте. Шейн пытался вырваться из хватки, вцепившейся ему в воротник; ярость, истощение и нечто дикое терзали его изнутри.
Полог палатки с треском распахнулся.
Илья Розанов ворвался в палатку, словно сама буря, обретшая плоть: глаза его пылали, а челюсти были сжаты так крепко, что на шее вздулись жилы. Одного взгляда на происходящее — солдата, удерживающего Шейна, умирающего целителя на койке и тусклое свечение, всё ещё угасающее на пальцах Шейна, — хватило, чтобы его голос хлестнул по палатке, словно удар бича: «Какого чёрта здесь происходит?»
Солдат тут же отпустил Шейна и отступил назад; его недавняя смелость испарилась. — Командир... Этот целитель... он применял магию к одному из тех, кого велели бросить. Прямое нарушение вашего приказа. Снова.
Взгляд Ильи метнулся к Шейну; в этой синей глубине мелькнуло что-то мрачное и опасное. Он кивнул на солдата и остальных, столпившихся у входа: «Вон. Все. Живо». Те поспешили исполнить приказ, в суматохе мешая друг другу и спотыкаясь. Через несколько секунд в палатке не осталось никого, кроме них двоих и старика, который всё ещё тихо хрипел на своей койке.
Илья шагнул к нему и схватил Шейна за руку, вцепившись пальцами так сильно, что могли остаться синяки. — Ты что, жить не хочешь?
И именно в этот миг что-то внутри Шейна надломилось. Недели напролет он подавлял ярость, прикусывал язык до крови, улыбался чудовищам, исцелял убийц и притворялся кем угодно, только не принцем Валерита, наблюдающим, как гибнет в огне его мир. Он был измотан, сломлен и настолько переполнен горем, что едва мог дышать, — а этот человек, это чудовище, стоявшее когда-то над телами его родителей с окровавленными руками, теперь спрашивало, уж не смерти ли он ищет.
Шейн вырвал руку из хватки Ильи и выпрямился во весь рост; его глаза пылали яростью — столь чистой, что она казалась почти магической. «Может, и так, — бросил он, и голос его дрожал не от страха, а от гнева. — Я скорее умру, чем стану лечить еще хоть одного твоего солдата. Ты чудовище, понимаешь? Ты готов дать собственным людям сгнить заживо, лишь бы не проявить ни капли элементарной человечности. Хочешь знать, что я думаю?» Он шагнул ближе — так близко, что разглядел вкрапления темно-синего цвета в радужке глаз Ильи, — и не дрогнул. «Я думаю, что тот старик на койке заслуживает жизни куда больше, чем ты когда-либо будешь. И всё, что я мог для него сделать — это позволить ему умереть спокойно».
Наступившая тишина была абсолютной. Она повисла между ними, словно нечто живое — тяжелая и удушливая, — и давила Шейну на грудь так, что каждый удар сердца отдавался в ушах, подобно барабанной дроби. Он видел, как меняется выражение лица Ильи: черты застыли, словно высеченные из камня, а гнев в глазах сменился чем-то куда более опасным. Когда Илья заговорил, его голос звучал тихо, холодно и был совершенно лишен эмоций.
«Если тебе так нравится помогать никчемным людям, можешь провести ночь на их месте».
Шейн не сопротивлялся. Он лишь смотрел на Илью, и в глубине его глаз пылала ненависть, копившаяся целых пять лет; он позволил солдатам вернуться и выволочь его из шатра. На этот раз они действовали куда грубее. Ледяная ярость командира распространилась среди солдат, словно мороз, и те, кто привязывал Шейна к позорному столбу, не просто выполняли приказ — они делали это с особым рвением. Веревки затянули так туго, что их грубые волокна врезались в запястья, а кто-то сорвал с его плеч плащ, оставив лишь в тонкой тунике и штанах целителя. Холод ударил его, словно физический удар, выбив дух из легких.
«Посмотрим, как долго ты продержишься без своей драгоценной магии, что тебя согревает», — пробормотал один из них, и они исчезли, оставив его наедине со столбом, снегом и подкрадывающимся лютым холодом, который уже пробирал до самых костей.
Первый час прошел терпимо. Шейну и раньше доводилось мерзнуть. Еще мальчишкой он тренировался в горах Валерита, учась управлять магией в разреженном ледяном воздухе, и твердил себе, что нынешняя ситуация ничем не отличается. Просто холод... Очередное испытание, которое нужно пережить. Но второй час оказался тяжелее, а к третьему тело начало его подводить. Дрожь не унималась. Зубы стучали так сильно, что ныла челюсть, а пальцы — все еще скованные над головой — прошли путь от боли к онемению, а затем к чему-то иному: мертвой, одеревеневшей нечувствительности, пугавшей его больше, чем сама боль. Иней оседал на волосах и ресницах крошечными кристаллами, сверкавшими в тусклом свете факелов — красиво и безжалостно.
Снова пошел снег — поначалу легкий, почти ласковый, но ненадолго. Температура падала всё ниже, и редкие хлопья сменились сплошной, хлещущей белой пеленой; снег лип к одежде и коже, подтаивая ровно настолько, чтобы пропитать тонкую ткань, а затем снова замерзал. Мысли Шейна начали дробиться, разлетаясь, словно листья в бурю. Он думал о тигре — о золотых глазах и древней магии, — склонившемся перед ним в темноте. Думал о Роуз, которая вернется из шатра принцессы, обнаружит его исчезновение и сразу поймет, что случилось. Думал о старом целителе из лазарета, надеясь, что тот ушел из жизни мирно, прежде чем холод добрался до него.
Часы сливались в одно бесконечное целое. Время утратило всякий смысл. Дрожь утихла, и где-то в глубине сознания Шейна мелькнула мысль, что это дурной знак, но он никак не мог вспомнить почему. Голова безвольно опустилась на грудь; он смотрел на снег, набивавшийся вокруг его ботинок, но словно не видел его. Тело казалось одновременно тяжелым и невесомым: словно он одновременно и погружался в землю, и парил над ней.
Вот и всё, подумал он, и это осознание принесло с собой странное, опустошающее спокойствие. Вот так всё и закончилось. Не в бою, не ударом клинка в сердце Ильи Розанова, как он планировал, а здесь — привязанным к столбу посреди ледяной пустыни, с исчерпанной до дна магией и телом, слишком слабым, чтобы спастись. Он потерпел неудачу. Подвел родителей, чьи тела так и не смог похоронить. Подвел свой народ, который где-то там продолжал сражаться и гибнуть, пока он сам замерзал насмерть. Подвел Роуз, которой утром предстояло найти его тело. Подвел маленького мальчика, каждую ночь спрашивавшего, когда вернется домой мама.
«Простите», — прошептал он про себя, потому что губы слишком онемели, чтобы вымолвить эти слова. «Простите меня. Мама. Папа. Я пытался. Клянусь, я пытался».
Снег продолжал падать — мягко и неумолимо, укрывая лагерь белым покрывалом. Шейн почувствовал, как смыкаются веки, и на этот раз у него не хватило сил открыть их снова. Весь мир сузился до звука собственного сердца — медленного, замедляющегося с каждым ударом, — и до слабого, далекого воя ветра, напоминавшего шум водопадов в родных краях. Он вспоминал солнце на верхушках деревьев, лепестки, плывущие по реке, и то, как по утрам свет окрашивал всё вокруг в золотые тона. Если это и была смерть, то она оказалась не такой уж страшной, как он опасался. Просто... тихо. И холодно.
Где-то в темноте за сомкнутыми веками ему почудился хруст шагов по снегу. Тяжелых. Но он уже был слишком далеко, чтобы придавать этому значение.
Примечания в конце главы
Всем привет ;
Прежде всего, прошу прощения за задержку главы. Пожалуйста, не бросайте меня ; Обещаю, что я ни в коем случае не забросила эту историю. Это мое первое фэнтези, и я действительно стараюсь выложиться по максимуму.
В следующих главах также будут дополнительные материалы — например, карты и другие изображения, которые помогут вам лучше представить этот мир и следить за сюжетом; я с большим нетерпением жду возможности поделиться ими!
Отныне я буду стараться публиковать по две главы в неделю; мне не терпится узнать ваши мнения и прочитать комментарии по мере развития сюжета.
Огромное спасибо всем, кто читает эту историю и поддерживает её. Для меня это действительно очень много значит.
4
Примечания к главе.
Примечания см. в конце главы.
Старый целитель тихо скончался.
Илья стоял в лазарете после того, как солдаты уволокли Эша, и вслушивался в дыхание старика: оно сбивалось, прерывалось, а затем замедлялось, становясь едва уловимым. В палатке всё ещё пахло кровью, потом и слабым, угасающим следом той магии, которую Эш до этого вливал в старика.
Было бы проще просто уйти. Старик уже наполовину ушел из жизни, его тело отказывало по частям, а Илья давным-давно усвоил: не стоит тратить время на безнадёжные случаи. Голос отца звучал у него в голове, словно заноза, которую невозможно извлечь, вечно напоминая: милосердие — это слабость, а слабость губит людей. Но отца здесь не было, а старый целитель умирал в одиночестве и темноте — некому было подержать его за руку или облегчить переход в иной мир, — и всё это случилось по вине самого Ильи. Ведь это были его правила, его приказы, его, чёрт возьми, лагерь.
Он смотрел на лицо целителя — серое, осунувшееся — и думал о матери. О том, как она выглядела в последние мгновения, когда целители уже сделали всё, что могли, но этого всё равно оказалось недостаточно. О том, какой холодной и хрупкой казалась её рука в его ладони, пока отец стоял в углу, словно ледяное изваяние, и ничем не мог помочь.
«Черт», — пробормотал Илья себе под нос.
Тени явились на его зов: они сгустились у его сапог, а затем поднялись вверх, словно дым — прохладные и невесомые. Он осторожно, всё более тщательно придавал им форму, пока они не окутали тело старого целителя, словно вторая кожа. Никакой боли. Лишь мягкая, абсолютная тьма, обступавшая со всех сторон, пока дыхание не замерло, а лицо старика не погасло, сохранив выражение, удивительно похожее на умиротворение. С момента смерти матери Илья впервые использовал свою магию для чего-то столь бережного, и это оставило в его груди странную, пустую ноющую боль, с которой он не знал, что делать.
Он оставил тело там — пусть его найдет кто-нибудь другой. Пусть думают, что старик ушел сам. Так было лучше.
Прошло несколько часов, и в лагере воцарилась тишина. Та самая тишина, что наступает лишь глубокой зимней ночью, когда даже часовые умолкают, а лошади в конюшнях сбиваются в кучу, чтобы согреться. Илья сидел в своей палатке; рядом на столе стояла чашка остывшего чая, а в железной жаровне потрескивал огонь, почти не разгонявший пронизывающий холод. Ему следовало бы спать. Тело отчаянно требовало отдыха — раны, нанесенные тенью отца, саднили при каждом движении, — но стоило ему закрыть глаза, как мысли начинали кружиться в голове, не давая покоя.
Целитель — дерзкий, словно ищущая смерти, с этими бесячими каре-зелеными глазами, в которых читалось такое презрение, будто Илья был не человеком, а грязью, соскребенной с подошвы сапога. Привязанный к позорному столбу в одной лишь тонкой тунике, пока температура падала с каждым часом, а снег наметал сугробы, способные целиком укрыть человека в полный рост.
Илья смотрел на пламя и твердил себе, что ему всё равно. Этот паршивец нарушил правила. Снова. Публично, демонстративно, с тем же упрямым выражением лица, которое было у него с самого момента прибытия — словно он бросал Илье вызов, провоцируя его на ответные действия. И Илья принял меры. Он назначил наказание, соразмерное проступку — такое же, какое получил бы любой другой целитель, растрачивающий магию на отверженных. И не его вина, что этот идиот не смог выдержать несколько часов на холоде.
Вот только температура не должна была упасть так низко. Маги погоды обещали лишь легкий снег и, быть может, небольшой мороз — ничего серьезного. Они ни словом не обмолвились о том холоде, что просачивается сквозь стенки палаток и убивает людей прямо во сне. О холоде, который въедается в самые кости и уже не отпускает.
Колено Ильи подпрыгивало под столом. Пальцы выстукивали дробь по подлокотнику кресла. «Глупости, — твердил он себе. — Ведешь себя как дурак. Он всего лишь целитель. Очередной языкастый новобранец, не знающий своего места. Мало ли таких, как он, там, откуда он явился».
Но ведь этого не было, правда? Никто из других целителей не мог сделать того, что сделал Эш. Никто из них не вытаскивал Скотта с того света голыми руками. Никто не смотрел Илье прямо в глаза и не называл его чудовищем — причем голосом, дрожащим не от страха, а от ярости, — словно искренне веря, что он и есть злодей в той
истории, которую они сами себе придумали.
И ни от кого из них так не пахло. Илья замер. Колено перестало подрагивать. Пальцы застыли. Запах ударил его с такой силой — внезапно и ошеломляюще, — что он невольно вцепился в подлокотники кресла, чтобы удержать равновесие. Ромашка. Сладкая, теплая, с медовым оттенком — тот самый аромат, что наполнял его палатку в ночь, когда Скотт был на волосок от смерти; тот самый запах, за которым он пошел к палатке Роуз, так и не обнаружив его источника. Но это была не просто ромашка. В ней угадывалась лаванда — мягкая, успокаивающая, вплетающаяся в сладость, словно обещание, а еще глубже, с землистыми нотками, ощущался шалфей. Это сочетание окутало его чувства и потянуло за собой — словно крюк, вонзившийся в грудь, рывком приподнял его с кресла еще до того, как он сам осознал, что движется.
Не чай. Это, черт возьми, был не чай. И никогда им не был.
Илья провел годы в военных лагерях. Его окружали альфы, беты и — изредка — омеги-слуги, которые держались в тылу, в безопасности. Он умел отличать обычный травяной отвар от биологического сигнала, даже если неделями пытался обманывать самого себя на этот счет. Чашка, которую той ночью принесла Роуз, пахла ромашкой — это верно, — но запах был совсем иным. Этот же запах был живым. Это был сигнал бедствия — первобытный, безмолвный, — минующий все рациональные отделы мозга и бьющий прямиком в инстинкты альфы, затаившиеся у основания черепа.
Эш попал в беду. Эш умирал. Эш был... омегой.
Это слово ударило Илью в грудь, словно боевой молот. Он вскочил на ноги, едва успев его осознать, и рванулся наружу, сквозь полог палатки, в ледяной мрак. Холод тут же обжег его, пробираясь сквозь тунику и жаля глаза, но он почти не замечал этого. Сапоги хрустели по снегу; он шел по следу, жадно втягивая носом воздух, а сердце колотилось так сильно, что он чувствовал его удары в самом горле.
Омега. Целитель был омегой. Именно поэтому его магия была столь сильна, поэтому он мог исцелять смертельные раны и вытащил Скотта с того света, когда дюжина других целителей потерпела неудачу. Омеги лучше всех владели магией жизни — это знали все. Именно поэтому их берегли, защищали и прятали от жестоких реалий войны. Но Эша никто не прятал. Эш был здесь, посреди военного лагеря, полного альф, готовых разорвать друг друга на части ради шанса заполучить свободного омегу; он работал до изнеможения и дерзил командиру так, словно искал смерти.
Он и вправду искал смерти. Это осознание ударило Илью, словно пощечина. Этот недоумок заявился в лагерь, прекрасно зная, что с ним будет, если кто-нибудь узнает, кто он такой, — и всё равно пошел на это. Он привязал себя к столбу, позволил снегу засыпать себя и при этом не кричал, не умолял о пощаде — не издал ни звука.
Илья прибавил шагу; сапоги скользили по свежему снегу, и он перешел почти на бег. Запах становился всё сильнее: аромат ромашки был таким густым, что казался почти осязаемым на вкус, но под этой сладостью таилось нечто иное. Что-то металлическое — от этого у него всё внутри сжалось. Кровь. Он чувствовал запах крови.
Нет, нет, нет, нет, нет.
Волны его феромонов хлынули наружу еще до того, как он осознанно решил это сделать. Густые, агрессивные, безошибочно узнаваемые — это было предупреждение о защите своей территории, к которому он редко прибегал вне официальных переговоров с врагом. Ему было безразлично, привлечет ли это внимание. Ему было все равно, если завтра каждый альфа в лагере проснется, точно зная, что он сделал. Пусть чуют и держатся подальше. Пусть знают: то, что ждет в конце этого пути, принадлежит ему, и любой, кто подойдет слишком близко, за это поплатится.
Тропа вела прямо к столбу для наказаний. Но он уже знал.
Эш всё ещё был там. Всё так же привязанный, всё ещё в вертикальном положении — хотя держался из последних сил. Голова его безвольно упала на грудь, а мокрые пряди волос закрывали лицо. Губы посинели. Кожа казалась настолько бледной, что в тусклом свете факелов отливала серым; подойдя ближе, Илья разглядел россыпь веснушек на переносице и верхней части скул. Раньше он их не замечал. Теперь же они выделялись, словно звёзды на зимнем небе — изящные, дерзкие и до того хрупкие, что внутри у Ильи что-то надломилось, прежде чем он успел этому воспрепятствовать.
Веревки врезались Эшу в запястья. Кровь стекала по предплечьям тонкими струйками, застывавшими на полпути к локтям и смешивавшимися со сладковатым ароматом ромашки — так что воздух вокруг столба стал напоминать смесь запахов цветочной лавки и скотобойни. Тело Эша сотрясала мелкая, но яростная дрожь, пронизывающая его с головы до пят; это была та самая дрожь, которая свидетельствовала о начавшемся переохлаждении и о том, что организм, пытаясь выжить, сжигает последние резервы.
Руки Ильи тоже дрожали, когда он вытащил нож и перерезал веревки. Он подхватил Эша, не дав тому рухнуть на землю, и прижал к груди; холод, исходивший от его кожи, пугал до дрожи. Словно касаешься трупа. Словно прикасаешься к чему-то, что умерло уже несколько часов назад, но само этого еще не осознало.
«Дурак», — услышал Илья собственный голос; он звучал хрипло и надтреснуто, совсем не напоминая тот холодный, властный тон, к которому все привыкли. «Ты, глупый, безрассудный, невыносимый мальчишка». Он уже стягивал с себя верхнюю тунику — плотную, шерстяную, на меху; Скотт подарил её ему много лет назад, подшучивая над суровыми зимами Морталиса. Илья укутал плечи Эша, плотно запахнув одежду и стараясь закрыть как можно большую часть продрогшего тела целителя. Запах теперь казался оглушительным, но в нём угадывалось нечто иное — нечто такое, от чего альфа-инстинкты Ильи взревели с пугающей яростью.
«Пара». Это слово прошелестело где-то на задворках сознания — первобытное и непреложное, — но Илья подавил его изо всех сил. Не сейчас. Никогда. Дело было вовсе не в этом.
Он притянул Эша ближе, устроив голову целителя в изгибе своей шеи — вплотную к железе, которая сейчас выбрасывала феромоны с такой интенсивностью, что это вызвало бы смущение, будь он вообще способен в данный момент испытывать стыд. В любой другой ситуации этот контакт казался бы до нелепости интимным: холодный нос Эша, прижатый к его коже; ледяные губы, касающиеся пульсирующей жилки; дрожащее тело Эша, которое льнуло к нему в поисках тепла. Но это не было близостью. Это было лечением. Феромоны альфы могли стабилизировать состояние омеги, находящегося в беде, замедлить процесс угасания организма и подарить драгоценные минуты, от которых зависела жизнь или смерть. Илья усвоил это еще во время военной подготовки — в те времена, когда он верил, что однажды у него появится своя омега, которую нужно будет защищать. Еще до того, как умерла его мать, а жестокость отца отравила что-то самое важное в его душе.
— Только попробуй сдохнуть, — прорычал он, уткнувшись лицом в волосы Эша. — Только посмей сдохнуть у меня на руках, идиот.
Эш не ответил. Глаза его оставались закрытыми, темные ресницы выделялись на неестественно бледных щеках, а дыхание было поверхностным и неровным. Однако тело его инстинктивно прижалось ближе, ища тепла и феромонов, — и этого едва заметного движения хватило, чтобы Илья пришел в действие.
Он нес его через лагерь широкими, яростными шагами; туника была сброшена, и холод впивался в обнаженные руки, но он этого не чувствовал. Он ощущал лишь хрупкую тяжесть тела на своих руках, ужас, терзающий грудь, и запах ромашки — все еще сладкий, все еще зовущий, все еще цепляющийся за умирающего целителя, словно последняя молитва.
Роуз не спала, когда он распахнул полог её палатки. Стоило ей взглянуть на Эша у него на руках, как она побледнела; её руки уже тянулись к припасам, а губы открылись, чтобы задать вопросы, на которые у Ильи не было времени отвечать.
«Спаси его», — произнес Илья хриплым, напряженным голосом. Он уложил Эша на койку так бережно, как только позволяли дрожащие руки, но не отступил назад. Он не мог. Тело его не слушалось. «Если он умрет, ты тоже умрешь. Ты меня понимаешь?»
Роуз кивнула — глаза у нее были широко раскрыты от ужаса, — а Илья заставил себя развернуться и выйти из палатки, пока не совершил что-то еще более глупое, чем всё, что он уже натворил сегодня вечером.
Стоило ему выйти наружу, как холод снова обрушился на него — теперь еще сильнее, ведь он был без туники, — но возвращаться в палатку за другой он не стал. Он просто стоял на снегу, глядя на опущенный полог палатки целителей, а в голове его бушевал вихрь мыслей обо всем, что он только что узнал, что совершил и в чем ему предстояло разобраться до рассвета.
Эш был омегой.
Эш неделями прятался в своем лагере. Он смотрел Илье прямо в глаза и называл его монстром — и был прав. Он был абсолютно, безоговорочно прав: ведь какой еще монстр мог не заметить омегу, живущую у него под самым носом? Какой альфа не смог бы отличить ромашковый чай от сигнала бедствия, пока не стало почти слишком поздно?
Руки Ильи сжались в кулаки по бокам. Челюсть сжалась так сильно, что заныли зубы.
Омеги в Империи Теней никогда не появлялись на передовой. Они оставались в столице, в защищенных внутренних землях, где за ними можно было присматривать и охранять их, ограждая от всего, что могло бы потревожить их хрупкую натуру. Такова была воля отца. Предрассудки отца, облеченные в форму государственной политики и насаждаемые той же железной рукой, что определила всю жизнь Ильи. Омеги слишком отвлекают, говорил Император. Вносят разлад. Они провоцируют соперничество среди альф и подрывают боевой дух, поэтому лучше держать их в безопасности, дома — там, где им и место. Илья считал, что всё это — полная чушь.
Но дома Эш был в опасности. Эш был здесь, замерзая насмерть у позорного столба, куда его поставил Илья.
И что, черт возьми, мне теперь делать?
Этот вопрос кружил в его голове, словно стервятник. Он не мог выдать Эша. Это стало бы смертным приговором — или чем-то похуже: ведь та «защита», которую его отец предложил бы омеге без пары, на деле оказалась бы лишь золотой клеткой, а Илья чувствовал, что Эш скорее умрет, чем проведет остаток жизни взаперти в каком-нибудь мраморном дворце. Но и притворяться, будто ничего не знает, он тоже больше не мог. Запах стал слишком сильным, он въелся в память, а альфа-инстинкты уже перекраивали систему его приоритетов так, что ему не хотелось в этом слишком уж глубоко разбираться.
Илья смотрел на полог палатки и ненавидел себя за то, что в груди всё ещё саднило от чувства, пугающе похожего на страх. Он знал этого целителя меньше трёх недель. Он только и делал, что наказывал его, угрожал ему и выставлял на холод. И всё же он стоял здесь, на снегу, с обнажёнными руками — словно последний идиот, — потому что одна лишь мысль о том, чтобы уйти, казалась физически невозможной.
— Бесит, — пробормотал он в пустоту. — Просто бесит.
Он не двигался. Снег продолжал падать — мягко и беззвучно, — а где-то внутри палатки Роуз боролась за жизнь, которую Илья едва не оборвал. Он стоял там, пока у него не онемели руки, а ботинки не набились снегом и небо на востоке не начало светлеть, возвещая о приближении рассвета; и лишь тогда он наконец заставил себя развернуться и пойти обратно к своей палатке. Ему предстояло решить, что, черт возьми, делать с осознанием того, что самый невыносимый человек из всех, кого он встречал, — это редчайшая омега, а любой альфа в лагере может развязать из-за него войну, стоит лишь неудачному порыву ветра сыграть свою роль.
Никакого давления. Никакого ,чёрт возьми, давления.
Утренний свет, пробивавшийся сквозь брезент палатки, был цвета грязной воды после мытья посуды, и Илья не сомкнул глаз ни на секунду.
Он пытался. Боги знали, как он пытался. Когда он наконец оторвался от своего поста у палатки Роуз и, шатаясь, добрался до собственного жилища, то рухнул на койку прямо в промокших от снега сапогах и уставился в потолок, пока глаза не начало жечь. Стоило ему закрыть их, как перед мысленным взором возникали синюшные губы, бледная кожа и те нелепые веснушки, рассыпанные по носу Эша — словно кто-то брызнул на его лицо краской с кисти. С каждым вдохом ему чудился едва уловимый аромат ромашки и лаванды, хотя запах никак не мог донестись до него из палатки целителей. Это всё выдумывал его мозг — настоящая сволочь.
Когда один из лагерных слуг, отодвинув полог палатки, вошел с подносом, на котором лежали хлеб и твердый сыр, а также стоял котелок с горьким черным кофе — наверняка кипевшим еще до рассвета, — Илья уже стоял на ногах и мерил шагами пространство. В какой-то момент он переоделся в чистую тунику — темно-серую, без следов крови или впитавшейся талой воды, — но самого этого действия не помнил. Память была забита помехами, а в глубине горла настойчиво и раздражающе пульсировал привкус ромашки.
— Командир. — Слуга — подросток-бета, которому на вид было не больше шестнадцати, — не поднимая глаз, поставил поднос на стол для совещаний. — Генерал Хантер ждет в командной палатке. Он просил напомнить вам об утреннем брифинге.
Черт.
Брифинг. Тот самый, который он сам назначил три дня назад — когда его главной проблемой была засада на линии снабжения да брат, жаждущий его смерти. Когда он мог размышлять о военной стратегии, не отвлекаясь на мысли о целителе-самоубийце, чье желание свести счеты с жизнью было размером с горы Амбрал.
— Скажи ему, что я буду через десять минут, — произнес Илья, уже потянувшись к кофе. Слуга поклонился и поспешно отступил, вероятно, уловив волны настроения, исходившие от Ильи. Активный выброс феромонов он прекратил еще на рассвете, но отголоски ночной демонстрации прав на территорию все еще цеплялись за него, словно дым после пожара.
Кофе был отвратительным. Илья все равно выпил его, обжигая язык, и использовал эту боль, чтобы вернуть себе самообладание. Ему предстояло вести войну. Координировать действия генералов, планировать атаки и иметь дело с отцом, который с радостью содрал бы с него кожу плетью, узнай он, что личные проблемы мешают кампании. У него не было времени зацикливаться на каком-то целителе.
На одном омеге.
Когда Илья вошел, в командной палатке уже царило оживление: длинный деревянный стол в центре был усеян картами и фишками, обозначающими войска, а вокруг царил тот самый «упорядоченный хаос», неизбежный при ведении военной кампании в глуши. Там был и Скотт; он выглядел досадным образом выспавшимся и отдохнувшим для человека, который всего две недели назад едва не погиб. Он сидел, откинувшись на задние ножки стула, а сапоги закинул на край стола — словно его вообще ничто не заботило. Рядом находились и другие офицеры: они изучали отчеты о снабжении и вполголоса спорили о графике патрулирования. При появлении Ильи все вытянулись, кроме Скотта — тот лишь лениво приподнял кружку с кофе, словно отдавая шутливое приветствие.
— С добрым утром, солнышко, — произнес Скотт с той непринужденной иронией, которую Илья обычно терпел, но сейчас был готов за нее ударить. — Тяжелая ночь?
Илья проигнорировал его. Он подошел к изголовью стола и, упершись обеими руками в карту, уставился на отметки — словно те могли сами собой перестроиться и подсказать решение всех проблем его жизни. — Какова ситуация с повстанческими движениями?
Тон разговора мгновенно изменился. Скотт опустил сапоги на пол и подался вперед, а один из младших офицеров пододвинул к нему по столу свежий отчет. «Они отступают к предгорьям у перевала Амбрал, — произнес Скотт; в его голосе не осталось и следа прежней иронии. — Наши разведчики засекли их передвижение: они идут небольшими группами, стараясь держаться под прикрытием деревьев. У них там что-то есть — что-то, что они охраняют».
«Или что-то, что они натаскивают, — добавил другой офицер. Это был Карстен, седовласый бета из Морталиса, служивший в армии дольше, чем Илья жил на свете. — Нападение на генерала Хантера совершил не обычный боец. Вы сами так сказали, сэр. То, что вас атаковало, двигалось как зверь, а не как человек».
Скотт кивнул, и выражение его лица стало задумчивым. — Всё произошло стремительно. Оно было сильнее, чем следовало бы. А то, как оно двигалось... — Он покачал головой. — Я годами сражался с обученными солдатами Империи Света. Но это было совсем другое. Что-то иное.
«Оборотни», — пробормотал кто-то себе под нос, и по палатке пробежала волна тревожной энергии.
Илья оторвал взгляд от карты. Он, как и все остальные, слышал эти слухи. Согласно старым преданиям, в жилах королевских родов Валерита текла кровь древних зверей: они могли оборачиваться легендарными животными и сражаться с силой десятерых. Тигры, медведи, волки — существа, отмеченные печатью магии, существовавшей еще до возникновения обеих империй. Всё это казалось сказочными небылицами, какими пугают детей, чтобы те вели себя смирно, однако на протяжении всей войны Империя Света то и дело преподносила неожиданные сюрпризы. Илья уже давно перестал верить в случайности.
«Бабушка рассказывала о них истории, — произнес Илья; голос его звучал тихо, но отчетливо разносился в внезапно наступившей тишине. — О воинах-зверях из восточных гор. Она говорила, что они могли оборачиваться существами, настолько огромными, что заслоняли собой солнце, а их магия была древнее самих Теневых гор». Он замолчал, глядя на отметки на карте, но словно не видя их. «А еще она говорила: если я не доем овощи, придут теневые призраки и украдут у меня пальцы на ногах, пока я сплю. Так что я не особо-то в это верю».
Несколько офицеров рассмеялись — напряжение немного спало. Скотт не смеялся. Он наблюдал за Ильей с тем задумчивым выражением, которое порой появлялось у него на лице и выдавало, что в этот момент он мысленно сопоставляет разрозненные факты.
— Я таких никогда не видел, — наконец произнес Скотт. — За пять лет боев на этом фронте — ни разу. Если оборотни и существуют, то скрываются они чертовски умело. Я бы поставил на дрессированных зверей. Повстанцы в отчаянии, а боевые животные — не новость. Возможно, они просто нашли способ сделать их более эффективными.
«Ключевое слово здесь — "отчаяние"». Илья выпрямился и зашагал вдоль стола, сцепив руки за спиной. «Империя Света разваливается. Мы все это знаем. У них уже пять лет нет императора, и с тех пор Совет лишь губит всё, за что ни возьмется. Половина этих стариков только и ждет удобного момента, чтобы продаться нам и обеспечить себе теплое местечко при новом порядке. Другая половина слишком занята междоусобной грызней, чтобы организовать хоть сколько-нибудь серьезную оборону».
Он остановился у края карты, глядя на восточные земли, обозначенные выцветающими золотыми чернилами: Валерита, Эларион, Ауратис. Три королевства, некогда объединенные под знаменем Холландера, теперь отчаянно пытались устоять, пока Империя Теней теснила их со всех сторон. «Единственная причина, по которой они продолжают сражаться, — это упрямство. Гордость. Они знают, что проиграли, но предпочтут умереть стоя, чем встать на колени. Пожалуй, я даже могу это уважать».
"Пожалуй?" Скотт приподнял бровь.
— Пожалуй. Голос Ильи стал безжизненным. «Они позволили моей матери умереть. Они затянули эту войну на пять лет, хотя она должна была закончиться за два. Каждый потерянный солдат, каждый обоз, попавший в засаду — всё это происходит потому, что какой-то мятежный командир не желает смотреть правде в глаза». Он снова повернулся к столу и уперся в него руками. «Именно поэтому мы наносим удар сейчас. Быстро и жестко. Если в предгорьях они растят каких-то тварей, мы переловим их всех до единого и доставим сюда. Пусть боевые маги изучают их, разбираются, как они устроены. Если мятежники раздобыли новое оружие, оно должно оказаться у нас в руках, прежде чем они снова пустят его в ход против нас».
Офицеры кивнули и уже потянулись за своими экземплярами карты, чтобы отметить на них координаты. Скотт остался на месте, не сводя глаз с Ильи, и даже когда остальные начали выходить, чтобы собрать свои отряды, он не шелохнулся.
— Хочешь рассказать, что на самом деле происходит? — спросил Скотт, когда они остались одни. Голос его звучал непринужденно, но в нем чувствовалась скрытая жесткость. — Ты ведешь себя странно с того самого момента, как вошел. В смысле — еще страннее, чем обычно. К тому же до меня дошли любопытные слухи о том, что случилось прошлой ночью.
Илья стиснул челюсти. Разумеется, Скотт был в курсе. Скотт слышал всё — отчасти именно поэтому он был таким хорошим генералом. «Вопрос решён».
— Правда? А то я еще слышал, что от тебя исходила такая волна феромонов, что половина офицеров-альф перепугалась до смерти.
Я сказал, что вопрос решён.
Скотт поднял обе руки в знак сдачи, но выражение его лица не изменилось. — Ладно. Не говори. Я подготовлю отряды. Выступаем завтра на рассвете. Постарайся поспать до этого, а? Выглядишь ужасно.
Илья выдохнул лишь тогда, когда Скотт ушел. Руки снова дрожали. Он сжал их в кулаки и надавил на столешницу так, что дерево заскрипело, изо всех сил стараясь не думать о ромашке, лаванде и о том, как ощущалось тело Эша, прижавшееся к его груди.
Он потерпел полный крах.
Два дня тянулись бесконечной чередой отчетов о припасах, графиков патрулирования и той отупляющей административной рутины, от которой Илье хотелось пробить стену кулаком — лишь бы почувствовать хоть что-то, не связанное с бумажной волокитой. И все же он с головой ушел в эту работу. Уж лучше утонуть в логистике, чем думать о том, что происходит в палатке целителей. Лучше зациклиться на поставках зерна и подсчете оружия, чем гадать, вернулся ли к губам Эша прежний цвет, хорошо ли заживают его запястья и пришел ли он вообще в себя.
Скотт застал его в палатке около полудня: тот склонился над картой, но, казалось, не видел её, а рядом, под самым локтем, остывала забытая чашка кофе. Генерал не стал обозначать своё присутствие. Он просто вошёл, опустился на стул напротив Ильи и закинул ноги на край стола — так, словно был здесь полным хозяином.
— Итак, — сказал Скотт с лучезарной улыбкой.
Илья не поднял глаз. «Что бы ты ни собирался сказать — не надо».
«Тот самый целитель, до которого тебе, безусловно, нет никакого дела?» В голосе Скотта слышалась ухмылка. «Роуз говорит, что он снова на ногах. Готов немедленно вернуться к исполнению обязанностей. Разве это не отличная новость?»
Илья не сводил глаз с карты. Его рука предательски сжала лист, который он держал. «Ладно. Возвращайте его к работе. У меня нет времени лично контролировать каждого целителя в этом лагере».
— Ну да. Конечно, нет. — Скотт потянулся, закинув руки за голову, и с довольным стоном размял шею. — Именно поэтому ты три часа простоял у палатки Роуз в метель, даже не надев куртку. Очень нормальное поведение. Очень по-командирски. В духе: «Мне на этого человека вообще плевать».
Разве тебе не нужно гонять солдат на учениях или что-то в этом роде?
— На сегодня с делами покончено. К тому же, это куда интереснее. — Скотт склонил голову набок, изучая Илью своим невероятно проницательным взглядом, от которого не ускользало ровным счетом ничего. — Знаешь, для того, кто слывет самым грозным альфой Западного фронта, ты из рук вон плохо скрываешь, когда тебя что-то гложет. Ты уже два дня на всех огрызаешься. Даже повара тебя боятся.
Илья наконец поднял взгляд; выражение его лица было бесстрастным и равнодушным. — Ты закончил?
«Даже близко нет. Но остальное я приберегу до тех пор, пока у тебя не будет настроения получше». Скотт встал, всё так же ухмыляясь, и хлопнул Илью по плечу. «Кстати, с ним всё в порядке. Роуз отлично поработала. Ты бы это знал, если бы не просто маячил поблизости, а заглянул к нему». Он уже направлялся к выходу; его сапоги похрустывали по утоптанному земляному полу. «Постарайся не слишком его терроризировать: он только что отошел от переохлаждения».
Он не стал сразу же звать Эша — продержался ровно шесть часов (что на пять часов и пятьдесят девять минут дольше, чем он сам от себя ожидал), а затем послал одного из посыльных за целителем, поскольку самоконтроля у него оказалось не больше, чем у дикого пса.
В палатке царил полумрак, разгоняемый лишь тусклым светом жаровни да несколькими свечами, догоревшими до огарков. Илья отослал всех — стражу, слуг, младших офицеров, обычно крутившихся поблизости в ожидании приказов, — ведь для того, что должно было произойти в этой палатке, свидетели ему были не нужны. Он сидел в кресле во главе штабного стола, широко расставив ноги и положив руки на бедра, и ждал.
Когда полог палатки откинулся и внутрь шагнул Эш, Илья ощутил его присутствие словно физический удар. Целитель всё ещё был слишком бледен. Его запястья были обмотаны чистыми бинтами — белая ткань резко выделялась на фоне серой туники, — а под глазами залегли тени, которых не было до того, как его привязали к позорному столбу. И всё же он вошёл, расправив плечи и высоко подняв подбородок; в его глазах по-прежнему горел тот самый, до бешенства раздражающий вызов — словно
ничего не изменилось. Словно он не был на волосок от смерти.
Полог палатки опустился за его спиной, и они остались одни.
— Ты считаешь меня дураком, Эш? — Голос Ильи прозвучал низко и хрипло, царапая тишину. Он не встал со стула.
Эш не дрогнул. — Я не думаю, что вы достаточно умны, чтобы быть дураком, командир, — слово «командир» прозвучало как оскорбление. — Вы просто чудовище.
Илья улыбнулся. Это была недоброй улыбкой — той самой, что заставляла вражеских генералов пересматривать планы сражений, той, от которой солдаты бросались исполнять приказ еще до того, как он был отдан. Он медленно выпрямился во весь свой высокий рост и начал обходить Эша. Медленный круг: сначала он оказался сбоку от целителя, затем за его спиной, а после — с другой стороны. Так волк кружит вокруг добычи, еще не решив, убить ее или присвоить.
— Две недели ты в моем лагере, — сказал Илья, продолжая кружить вокруг. — Две недели лжи, обмана и того, как твой бойкий язычок без умолку молол всякую чушь. За меньшее я казнил солдат.
— Тогда сделай это. — Голос Эша звучал ровно, но теперь в нем слышалась дрожь — что-то обнаженное и болезненное. — Я не стану умолять.
Смелые слова для человека, который едва стоит на ногах.
Илья остановился прямо за спиной Эша — так близко, что чувствовал жар, исходящий от тела целителя. Он также ощущал его запах. Эш был в ужасе. И при этом — что ужасно бесило — отказывался это показать.
Илья обратился к своим внутренним силам и отпустил тот сдерживающий поводок, на котором держал свои феромоны с самой ночи снежной бури. Он не стал действовать мягко. Он позволил им хлынуть наружу сокрушительной волной — это было проявление альфа-доминирования в его первобытной, необузданной форме; такой мощный выброс феромонов мог заставить более слабых альф пасть на колени, а бет — в панике броситься к ближайшему выходу. Сила, тьма и чистое, ничем не разбавленное чувство собственничества заполнили палатку, словно дым от костра.
Позади него Эш издал звук — тихий, сдавленный вздох, который мгновенно отозвался в мозгу Ильи, пробудив все его хищные инстинкты. Он завершил круг и развернулся к целителю; увиденное заставило его живот сжаться от чувства, в котором не было ни капли сочувствия.
Эш обеими руками вцепился в край военного стола; его перебинтованные костяшки побелели от напряжения. Ноги у него дрожали — заметная дрожь пробегала по бедрам, поднимаясь к тазу, — и на глазах у Ильи капля пота скатилась по виску, повторяя изгиб челюсти. Его запах внезапно заполнил палатку: ромашка, лаванда и шалфей раскрывались, словно цветы, принужденные распуститься слишком быстро, — сладкий, полный ужаса и совершенно, безошибочно узнаваемый. Не чай.
Целитель был омегой. Он был самым сильным, самым редким и самым катастрофически опасным существом, какое только могло оказаться в военном лагере, полном альф, — а он две недели скрывался прямо у Ильи под носом, пока тот был слишком глуп, чтобы это заметить.
Илья наклонился так близко, что его губы едва не касались ушной раковины Эша, — достаточно близко, чтобы его дыхание шевелило влажные пряди на виске целителя. Он медленно вдохнул, глубоко втягивая в себя этот запах и позволяя ему проникнуть в те глубинные, звериные уголки своего сознания, которые уже несколько недель твердили ему: что-то не так, чего-то недостает, что-то находится прямо здесь, а он был слишком слеп, чтобы это заметить.
— Значит, вот как, — пробормотал Илья; его голос упал до рычания, низким гулом отдававшегося в груди. — Омега, прячущийся в моем лагере. Один. Беззащитный. — Он сделал паузу, давая словам дойти до собеседника. — Ты отлично умел хранить эту тайну. Но теперь она принадлежит мне.
Тело Эша сковало напряжением. Его пробила заметная дрожь с головы до пят; Илья видел, как на затылке у него встали дыбом волоски — реакция на близость, на этот голос и на подавляющую волну альфа-феромонов, пропитавших воздух вокруг. Но даже сейчас — дрожа, покрываясь потом и вцепившись побелевшими пальцами в столешницу, чтобы удержаться на ногах, — Эш повернул голову, встретился с Ильей взглядом и не отвел глаз.
— Беспокоюсь я вовсе не о тебе, милый. — Ласковое обращение прозвучало словно яд, завернутый в шелк; Илья видел, как в карих глазах Эша отразилось потрясение. Видел, как до целителя наконец дошел истинный смысл его слов. — Ты ведь не в одиночку затеял этот фарс, верно? Твоя подруга. Целительница Роуз. — Он позволил этому имени повиснуть в воздухе между ними. — Она всё знала и помогала тебе скрываться. Заваривала свои целебные отвары, отводила подозрения, лгала командиру посреди войны.
Эш дрогнул. Лишь самую малость, лишь на мгновение, но Илья это заметил: сквозь упрямую маску пробился проблеск настоящего страха.
— Как думаешь, что ждет целительницу, которая прячет омегу от своего командира? — продолжал Илья; голос его по-прежнему звучал тихо и доверительно — так, словно эти слова предназначались лишь им двоим. — Наказание за измену куда мучительнее, чем просто порка на позорном столбе. И гораздо больнее. Мне доводилось это видеть: предатели обычно держатся дня три, прежде чем начинают молить о смерти.
Он видел, как поражение тяжелым грузом ложится на плечи Эша. Видел, как из того уходит боевой дух, сменяясь чем-то более тяжелым и сложным.
— Ты будешь делать именно то, что я скажу, — произнес Илья, отступая ровно настолько, чтобы целитель мог дышать. — И начнешь уже сегодня. Ты станешь моим личным средством от стресса, маленький омега. Успокоительным. Ведь это твоя работа, верно? Ты помогаешь альфам почувствовать себя лучше.
«Я никогда не буду твоим». Голос Эша был едва слышным шепотом, но в нем все же чувствовалась острота.
Илья рассмеялся. Смех прозвучал резко, холодно и без тени веселья, эхом отразившись от брезентовых стен, словно предостережение. — В этом чертовом лагере всё принадлежит мне. Солдаты. Припасы. Целители. — Он снова шагнул в личное пространство Эша — так близко, что их грудные клетки почти соприкасались, — и посмотрел на целителя взглядом, пылающим синим огнем даже в тусклом свете свечей. — И ты — тоже.
Примечания в конце главы
========================
Привет, милые.
Прежде всего, хочу сказать, что я искренне рад читать ваши комментарии. Я благодарен за каждый из них; и даже если я не могу ответить всем, знайте: я читаю всё, и это — честное слово — служит для меня главным стимулом в процессе написания.
Но если вернуться к сути: почитав ваши комментарии, я решил выложить сразу два фика. Один из них я изначально частично написал для другого пейринга, но сейчас адаптирую под RR, так как понял, что они идеально вписываются в этот сюжет.
А всем любителям историй о мафии… готовьтесь. Грядет Якудза Шейн ;
В общем, поскольку этот фэнтези-фик — мой первый и история обещает быть длинной, в перерывах между главами я буду подкидывать вам еще одну работу: покороче, более сумбурную и совершенно безумную, ха-ха.
Очень надеюсь, что вам понравится и то, и другое!

Глава 5
=======
Шейн сидел на деревянном стуле у кровати Ильи и с яркими, полными любви подробностями представлял себе все возможные способы убить человека, который прямо сейчас, всего в метре от него, погружался в сон.
Стул был нарочно сделан неудобным — в этом он не сомневался. Жесткое дерево, никакой мягкой обивки; от такого сиденья уже через десять минут начинала ныть задница, а через полчаса поясница буквально вопила от боли. Илья указал на него, когда Шейн вошел, — безмолвный приказ, не требующий слов, — и Шейн сел, выпрямив спину и стиснув челюсти, с такой фальшивой улыбкой, что у него даже свело щеки. С тех пор прошло уже несколько часов. Теперь свечи догорели, оставив после себя лишь лужицы воска, угли в жаровне потускнели и тлели тусклым красным светом, а командующий всей Армией Теней спал как младенец, пока Шейн, сидя всего в полуметре от него, предавался фантазиям об убийстве.
Задушить его было бы проще простого. Подушка на кровати Ильи была набита гусиным пухом — пышная, мягкая, настоящая роскошь, недоступная больше никому в этой ледяной дыре. Шейн мог бы прижать её к лицу ублюдка и держать, навалившись всем своим весом, наблюдая, как эти голубые глаза в шоке распахиваются, а затем медленно гаснут. На всё ушло бы минуты три. Ну, четыре, если бы Илья начал сопротивляться — а он бы начал, ведь инстинкты альфы сработали бы даже во сне, — но Шейн был сильнее, чем казался, и на его стороне была ярость, а ярость значила очень многое.
Или можно воспользоваться одним из разбитых подсвечников. Стекло треснуло, когда слуга его опрокинул. Взгляд Шейна то и дело возвращался к нему: одно быстрое движение, удар по горлу — и всё кончится, прежде чем Илья успеет даже толком проснуться и закричать. Правда, выйдет грязно. Кровь будет повсюду: впитается в меха, растечется лужей по утоптанному земляному полу, — и Шейну придется объяснять, почему командир мертв, а он сам остался жив. Наверное, он бы справился. Он умел хорошо лгать, когда это было нужно; в конце концов, он лгал уже несколько недель.
С клинком вышло бы чище. Илья держал на столике у кровати кинжал — мерзкую вещицу с черной рукоятью и таким лезвием, что Шейн лично видел, как тот перерезал им веревку, словно масло. Всего несколько шагов. Всего несколько секунд. Шейн мог бы схватить его и вонзить Илье прямо в сердце, прежде чем этот ублюдок даже успел бы открыть глаза.
Именно из-за Роуз он не двигался с места. Из-за Роуз и её маленького сына, оставшегося дома, — того самого мальчика, который каждый вечер спрашивал, когда вернётся мама; того, кому она была нужна живой и невредимой, а не казнённой за государственную измену лишь потому, что Шейн оказался достаточно глуп, чтобы попасться. Всякий раз, когда пальцы Шейна невольно тянулись к осколку стекла или кинжалу, перед глазами вставало лицо Роуз. Он представлял, как она качается в петле на виселице, а её тело гниёт, служа предостережением для других предателей. Он видел её сына, растущего без матери, задающего вопросы, на которые никто не даст ответа, и ждущего у окна ту, что уже никогда не вернётся домой. Он просто не мог так с ним поступить — особенно учитывая, что сам уже пережил эту боль.
Он сидел на неудобном стуле, сложив руки на коленях; сердце его колотилось от ненависти — столь чистой и сильной, что она казалась живым существом, свернувшимся клубком у него в груди. Он позволял своим феромонам наполнять воздух — источал аромат спокойствия, уюта и безопасности, который его тело теперь вырабатывало по первому требованию: ведь тайна была раскрыта, и бороться с этим больше не имело смысла. Илья велел ему приносить пользу. И это было полезно. Шейн был живой «машиной для сна», теплым одеялом; его задачей было сидеть здесь и источать этот сладкий аромат, пока монстр не уснет.
Хуже всего было то, что запах Ильи действовал на него.
Шейн заметил это примерно на втором часу, когда ненависть улеглась, сменившись глухим, тлеющим раздражением, а тело — против его воли — начало расслабляться. От Ильи не исходило привычных запахов. Он пах чем-то более древним, чем-то более темным. Словно воздух перед грозой, когда небо зеленеет, давление падает, и весь мир замирает в ожидании первого удара молнии. Словно идешь по лесу в сумерках и ловишь на ветру запах чего-то дикого — опасного, живого и совершенно недосягаемого. Этот запах наполнял легкие Шейна с каждым вдохом, а дышал он непрерывно, ведь Илья был повсюду. И его дурацкое тело омеги — тело, с которым он боролся всю свою взрослую жизнь, — впитывало этот аромат, укутывалось в него, словно в одеяло, и шептало: «В безопасности, в безопасности, в безопасности».
Шейн понимал: это опасно. Перед ним был человек, убивший его родителей. Человек, который сковал его цепями и бросил замерзать. Человек, шантажом заставлявший его служить живым успокоительным и использовавший жизнь Роуз как рычаг давления — относившийся к Шейну не как к личности, а как к вещи. В этой ситуации не было ровным счетом ничего безопасного. Но его телу было всё равно. Годами оно скрывало свою истинную суть, подавляло любые инстинкты и «заливалось» чаем, лишь бы спрятать омежью природу так глубоко, чтобы никто не смог её обнаружить. А теперь, когда тайна раскрылась и он сидел в палатке альфы, впервые с подросткового возраста позволяя своим феромонам вырваться на свободу, тело реагировало так, словно изголодавшийся человек наконец получил еду. Оно жаждало поддаться. Жаждало открыться. Жаждало прижаться теснее к этому запаху, напоминающему о грозе, уткнуться лицом в его источник и позволить альфе взять всё на себя.
Шейн впился ногтями в ладони — боль помогла ему вернуться в реальность. Он ненавидел свое тело. Ненавидел Илью Розанова. Ненавидел эту войну, этот лагерь и каждую секунду, проведенную в этой ледяной пустыне, где ему приходилось притворяться тем, кем он не был. Но больше всего в этот миг он ненавидел ту крошечную, предательскую часть самого себя, которая вдруг ощутила спокойствие, неведомое ему долгие годы.
Илья спал крепким сном. Шейн наблюдал за тем, как мерно вздымается и опускается его грудь, как расслабляется во сне лицо — до такой степени, что Илья казался почти другим человеком: моложе, не таким жестоким и настолько пугающе, несправедливо красивым, что Шейну хотелось выцарапать себе глаза за то, что он это заметил. Сам Шейн не спал. Он смотрел в потолок, считал часы и отказывался закрывать глаза, ведь закрыть их означало бы довериться этому мгновению тишины, — а он никогда, ни за что на свете не доверился бы Илье Розанову.
К тому времени, как рассвет начал озарять стенки палатки, Шейн успел спланировать семнадцать разных убийств и отбросить каждое из них. У него ныла спина. Глаза горели. И где-то в холодном утреннем свете истощение наконец взяло верх. Он тяжело осел набок на жутком деревянном стуле, голова его упала на плечо, и он уснул.
---
Перемены начались на следующий день.
Шейн проснулся на своей койке, совершенно не помня, как возвращался в палатку Роуз; это означало, что он либо бродил по лагерю во сне, либо кто-то его донес. Ему не хотелось думать о том, какой из этих вариантов вероятнее. Он приподнялся, растирая шею, сведенную судорогой из-за неудобной позы в том дурацком кресле, и тут же заметил, что что-то изменилось.
От палатки пахло едой. Настоящей едой. Не черствым хлебом и жидкой похлебкой, которые обычно доставались целителям, а жареным мясом, свежим хлебом и чем-то, что, судя по всему, было настоящими овощами. Роуз стояла у стола с деревянным подносом в руках; выражение ее лица было чем-то средним между растерянностью и тревогой.
— Итак, — медленно произнесла она, ставя поднос так, чтобы Шейн его видел, — ты либо обзавелся очень влиятельным другом, либо нажил себе очень опасного врага. Не знаю, что именно из этого.
Поднос был уставлен едой, какой в ;;покоях целителя не видели с самого начала войны. На тарелке лежали ломтики жареной говядины — розовые на срезе, — а рядом — кусок сыра и небольшая буханка пшеничного хлеба тонкого помола, в трещинках которого таяло настоящее сливочное масло. Миска рагу, источающего аромат трав и корнеплодов. Глиняный горшочек с медом. И фрукты. Настоящие фрукты: мелкие зимние яблоки с красной кожицей и гроздь винограда — настолько темно-фиолетового, что он казался почти черным.
Шейн уставился на угощение. В животе у него заурчало, но мысли уже закипали от ярости. «Откуда это взялось?»
Роуз поставила второй поднос — этот был явно предназначен для нее самой. — Приказ командования. Сегодня утром пришел связной и передал распоряжение: отныне нам полагается офицерский паек. Свежая еда, жилье получше, новая одежда. — Она указала на изножье койки Шейна, и тут он заметил сложенную там стопку вещей. Шерстяные куртки глубокого лесного оттенка, на подкладке из мягкого серого меха, который действительно защищал бы от холода. Плотные брюки без дыр на коленях. Плащ — настолько тяжелый и добротно сшитый, что стоил он, вероятно, дороже, чем вся одежда, которую Шейн носил за последний месяц, вместе взятая.
«Ладно», — сказал он и схватил свою старую куртку, висевшую на спинке стула. Ту самую — с потертыми манжетами, прорехой на левом рукаве и пятнами, которые никак не отстирывались, сколько бы раз Роуз ни пыталась их вывести. «Ладно. Если он хочет наряжать меня, как куклу, — пусть попробует, но я ему жизнь не облегчу».
В тот вечер Роуз окликнула его, прежде чем он ушел: «Эш. Пожалуйста. Надень хотя бы плащ. Сегодня жуткий холод».
Он не ответил. Просто вышел на снег и направился к палатке командира; его тонкие сапоги промокли насквозь, не успел он пройти и полпути. Пальцы уже коченели. Ему было всё равно. Пусть Илья видит. Пусть Илья поймет: есть вещи, которые не купишь ни ростбифом, ни шерстяными куртками.
Охрана у командной палатки пропустила его молча. Шейн откинул полог и остановился сразу за входом; подбородок его был высоко поднят, а лицо — словно высечено из камня.
Илья находился у стола для совещаний — всё ещё в своей тёмной форме, с дымящейся чашкой под рукой. Он поднял взгляд, когда вошёл Шейн, и слова, готовые вот-вот сорваться с его губ, замерли на полуслове, стоило ему заметить одежду гостя — рваное, грязное и жалкое, тонкое тряпье, в котором Шейн ходил с самого дня прибытия в лагерь, притворяясь никем.
Наступившая тишина была самым громким звуком, который когда-либо слышал Шейн.
Выражение лица Ильи стремительно менялось. Растерянность. Неверие. А затем — ярость, столь ледяная и всепоглощающая, что температура в палатке, казалось, упала градусов на десять. Он выпрямился, опустив неподвижные руки, и заговорил тихо — но эта тишина пугала куда сильнее, чем крик.
Ты испытываешь меня.
Шейн встретился с ним взглядом. — Мне не нужна твоя благотворительность.
«Благотворительность». Илья произнес это слово так, словно оно было противным на вкус. «Ты думаешь, это благотворительность?» Он вышел из-за стола и направился к Шейну; его сапоги гулко стучали по утоптанному земляному полу. «Это не благотворительность. Это приказ: ты подчиняешься мне, иначе расплачиваться придется Роуз. Таков был уговор».
«Уговор был такой: я сижу в твоей палатке и усыпляю тебя, — парировал Шейн. — Уговор был в том, что я помалкиваю и изображаю послушного омегу, а ты оставляешь Роуз в покое. Ты ни слова не говорил о том, что будешь наряжать меня как свою личную...»
Илья резко выбросил руку и схватил Шейна за ворот туники.
На одно застывшее мгновение всё словно замерло. Сердце Шейна бешено колотилось о ребра. Костяшки пальцев Ильи побелели на фоне потертой серой ткани. Они стояли, разделенные лишь несколькими дюймами, и воздух между ними был наэлектризован чем-то таким, что нельзя было назвать ни гневом, ни каким-либо другим знакомым Шейну чувством.
А затем Илья дернул его на себя. Резко и сильно.
Звук рвущейся ткани прорезал тишину палатки, словно крик. Старая туника, и без того ветхая от долгого ношения, под напором рук Ильи треснула ровно посередине. Она соскользнула с тела Шейна двумя лоскутами, и он остался стоять в одной лишь тонкой нижней рубахе, подставляя обнаженную кожу холодному воздуху.
Шейн не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть. Его руки были обнажены, грудь просвечивала сквозь почти прозрачную нижнюю рубаху; он чувствовал, как от холода твердеют соски, и ощущал, как жар шока и унижения поднимается к шее и заливает щеки. Лохмотья туники свисали с его плеч, словно знамя капитуляции.
В тот же миг его накрыл запах Ильи. Этот запах, подобный грозовой тьме, хлынул в палатку волной, совершенно непохожей на то сдержанное доминирование, которое тот демонстрировал прежде. Это был запах альфы, утратившего контроль: ярость и вожделение сплелись столь тесно, что Шейн не мог понять, где заканчивается одно и начинается другое. Ноздри Ильи раздулись. Зрачки расширились до предела, оставив от голубой радужки лишь тонкое кольцо вокруг черной бездны. Он смотрел на обнаженную кожу Шейна так, словно хотел его поглотить.
Шейн смотрел в ответ, пульс бешено колотил в горле. Он знал, что должен бояться. Он боялся, но собственное тело снова его подводило: от его запаха исходила какая-то нестрашная нотка, зрачки расширились, как у Ильи, кожа покрылась жаром, совершенно не связанным с холодом. Они были близко. Слишком близко. Достаточно близко, чтобы Шейн мог сосчитать ресницы Ильи. Достаточно близко, чтобы один из них мог наклониться вперед и…
— Убирайся, — голос Ильи был сорванным шепотом, скрежещущим в горле, словно его волокли по битому стеклу. — Проваливай с глаз долой. Живо.
Шейну следовало бежать. Ему нужно было схватить обрывки своей туники, рвануть к выходу и не останавливаться, пока он не окажется в палатке Роуз — с плотно завязанным пологом, надежно отгородившись от внешнего мира. Но тело не слушалось. Ноги словно приросли к полу. А какая-то часть его самого — та, что всю прошлую ночь, весь сегодняшний день и пять лет до этого вынашивала планы убийств, — решила: бегство — это именно то, чего ждет от него Илья.
Он распрямил спину, позволив рваной тунике свободно свисать, встретил горящий взгляд Ильи своим собственным и зашагал прочь.
«Ты собираешься выйти отсюда в таком виде?» Голос Ильи всё ещё звучал глухо и надтреснуто, но теперь в нём появились новые нотки. Рычание собственника, которое словно обволакивало слова и сжимало их. «Позволишь всем в лагере увидеть твоё тело?»
«Разве не этого хочет Командор?» Во рту у Шейна пересохло, но он всё же выдавил из себя эти слова, вложив в них столько яда, сколько только мог. «Унизить меня?»
Реакция Ильи была мгновенной и физической. Он сорвал с себя плащ — тяжелый, темный, на меху, который, вероятно, стоил дороже, чем вся палатка целителей вместе взятая, — и накинул его на плечи Шейна. Ткань еще хранила тепло его тела. Плащ лег на Шейна тяжелой, неотвратимой ношей, и, прежде чем тот успел осознать происходящее, Илья наклонился, подхватил его одной рукой под колени и поднял.
Мир Шейна накренился; руки инстинктивно метнулись вперед — одна вцепилась Илье в плечо, другая сжала ткань его туники, — и вот его уже несут через всю палатку. Руки Ильи, словно железные обручи, охватывали его спину и подхватывали под ноги. Запах Ильи наполнил ноздри, рот и легкие Шейна. Лицо Ильи было совсем рядом: челюсти сжаты, взгляд устремлен прямо перед собой — словно он не мог заставить себя посмотреть на того, кого держал на руках.
Затем Илья бросил его на кровать.
Меха поглотили его, плащ путался в ногах. Шейн попытался приподняться на локтях — сердце колотилось так бешено, что он чувствовал это даже зубами, — но Илья уже забирался на кровать позади него. Тяжелая рука обхватила Шейна за талию и потянула назад, прижимая к крепкой груди; нога навалилась сверху, лишая возможности пошевелиться. Плащ укрыл их обоих, темная ткань поглотила тусклый свет свечей, и Шейн оказался в ловушке. Окруженный. Удерживаемый.
«Ты останешься здесь, — голос Ильи, низкий, грубый и не терпящий возражений, рокотал прямо у Шейна за затылком, — и будешь делать свою работу. А именно — усыплять меня. Больше не испытывай мое терпение сегодня ночью».
Тело Шейна сковало напряжением. Каждая мышца застыла, словно окаменев. Он чувствовал теплое, ровное дыхание Ильи на затылке — оно шевелило там тонкие волоски. Он ощущал жар тела Ильи, проникающий сквозь тонкую майку, и чувствовал, как размеренные удары его сердца отзываются в позвоночнике. Воздух был пропитан запахом грозы; этот аромат наполнял голову ощущением электрического разряда, замедляя мысли и лишая их остроты — как бы сильно Шейн ни пытался удержать в себе ярость.
Он не спал. Лежал в темноте, широко открыв глаза и сгорая от ярости; его тело было в плену у альфы, которого он ненавидел. Каждый нерв кричал от напряжения. Инстинкты вступили в схватку друг с другом: человеческая сущность жаждала драться, рвать когтями и кусаться, тогда как омежья — хотела раствориться в тепле, аромате и невероятном ощущении безопасности, которое дарили объятия Ильи.
Но тело его было измождено. Накануне он почти не спал, до этого — отходил от переохлаждения, а в предшествующие недели держался лишь на ярости да травяном чае. Тепло мехов проникало до самых костей; рука, обнимавшая его за талию, не ослабевала. Ритмичный стук сердца, ощущаемый спиной, оставался неизменным.
Где-то в предрассветных сумерках веки Шейна сомкнулись. Тело обмякло. Напряжение покинуло мышцы против его воли, и он уснул.
Прошла неделя. Потом еще одна. Дни слились в единый ритм — ритм, который Шейн ненавидел каждой клеткой своего тела, но от которого не мог вырваться.
Утро было временем для лазарета. Еще до рассвета он выбирался из постели Ильи — мышцы скованы, в голове туман от недосыпа и избытка альфа-феромонов, — и, пошатываясь, брел обратно в палатку Роуз, чтобы умыться, выпить чаю и сделать вид, что он не разваливается на части. А затем — долгие часы целительства. Ряд за рядом тянулись солдаты; их раны сливались в бесконечную череду изорванной плоти, переломанных костей и инфекций, от которых разило смертью. Шейн прикладывал к ним руки — к каждому по очереди — и позволял белому свету струиться из себя, стараясь не думать о том, что спасенный им сегодня человек завтра может убить кого-то из его собственных людей.
Днем Шейн старался избегать Ильи. Командир был вечно занят: военные советы, графики патрулирования, нескончаемый поток гонцов из столицы — и Шейн быстро изучил его привычки. Знал, в каких палатках тот бывает, какими тропами ходит, где находятся «слепые зоны», куда можно нырнуть, заслышав тяжелую поступь и не желая попадаться на глаза. Впрочем, удавалось это не всегда. Порой Илья возникал словно из ниоткуда; его синие глаза находили Шейна — то посреди забитого припасами двора, то сквозь распахнутый полог лазарета, — и между ними возникал тот самый взгляд. Взгляд, говоривший: «Я помню, что ты чувствовал в моих объятиях, и знаю, что ты тоже помнишь». Шейн всякий раз первым отводил глаза. И ненавидел себя за то, что отводил их первым.
Тяжелее всего приходилось по вечерам. Вечером солнце скрывалось за горизонтом, температура резко падала, и ноги сами несли Шейна к палатке командования — словно заключенного, идущего в камеру смертников. Каждую ночь всё повторялось. Он отодвигал полог и видел, что Илья уже там: иногда тот еще работал за картой, а иногда уже лежал на кровати — без сапог и с расстегнутым воротом. Разговаривали они мало. Всё, что нужно, было сказано в ту первую ночь, и в следующую, и в ту, когда Илья сорвал с него одежду и отнес на кровать, словно победитель, забирающий трофей. О чем еще было говорить? Илья жестом указывал на кровать или стул — в зависимости от настроения, — и Шейн шел туда, куда ему велели. А потом ждал.
Бывали ночи, когда Илье хотелось, чтобы Шейн был рядом. В такие ночи плечи командира были напряжены, челюсти сжаты, а исходящий от него запах шторма приобретал едкий, горелый оттенок. Шейн лежал на краю кровати, вытянувшись и застыв, словно доска, пока Илья обнимал его за талию и притягивал к себе, утыкаясь лицом в его волосы или в изгиб шеи и вдыхая его запах, словно жизненно необходимый кислород. Шейн смотрел на брезентовую стену, считал стежки на ткани и изо всех сил старался вообще ничего не чувствовать.
В другие ночи Илье хотелось дистанции. Это были те ночи, когда напряжение между ними за день нарастало настолько, что находиться в одной комнате было всё равно что стоять в электрическом поле. В такие моменты Шейн сидел на деревянном стуле — всё таком же неудобном, ужасном и стоящем ровно там, где Илья мог видеть его с кровати, — и позволял своим феромонам наполнять палатку, пока Илья наблюдал за ним сквозь полуприкрытые веки. Тишина в такие ночи казалась более тяжелой. Воздух становился густым, пропитанным запахом ромашки и грозы.
И каждую ночь, неизменно, Шейн представлял, как убивает его.
Он подошел к делу с фантазией. Подушка — это слишком банально, кинжал — слишком быстро. Порой Шейн грезил о яде — о чем-то таком, что действует медленно и мучительно, давая Илье время осознать, что с ним происходит. Лежа рядом и чувствуя тяжесть руки Ильи на своем животе, он представлял, как подмешивает отраву в вино или еду, а затем наблюдает, как тот задыхается, бьется в конвульсиях и вцепляется пальцами в собственное горло. Он воображал, как склоняется над ним — пока жизнь угасает в этих холодных голубых глазах, — и шепчет правду: «Меня зовут Шейн Холландер. Ты убил моих родителей. Ты сжег мое королевство. И теперь я — последнее, что ты увидишь».
В другие ночи он представлял себе нечто более прямое. Свои руки, сжимающие горло Ильи. Клинок между ребрами. Тот самый сломанный подсвечник — наконец-то пущенный в дело. Он снова и снова прокручивал эту сцену в голове, словно отрепетированный спектакль, оттачивая детали и исправляя то, что казалось неубедительным. Проблема всегда заключалась в том, что следовало потом. Проблема всегда заключалась в Роуз. Даже если бы Шейну удалось убить Илью, выбраться из шатра и покинуть лагерь незамеченным, Роуз осталась бы здесь; именно ее солдаты схватили бы первой, обнаружив своего командира мертвым, а таинственного лекаря — исчезнувшим. Ее бы пытали, выбивая сведения. Ее бы казнили за измену. И ее маленький сын вырос бы без матери — так же, как когда-то вырос без родителей сам Шейн, — и этот круговорот горя, ярости и мести продолжался бы бесконечно.
Шейн не мог этого допустить. Поэтому он не убил Илью. Он лишь представлял себе это — ночь за ночью, — пока эти фантазии не стали настолько привычными и избитыми, что начали казаться почти воспоминаниями.
Напряженность между ними усиливалась с каждым днем.
Это читалось в том, как Илья смотрел на него поверх карты боевых действий, пока Шейн докладывал о положении дел в лазарете. Это чувствовалось в мимолетном касании их рук, когда Илья протягивал ему кружку с водой — пустяковый жест, который, казалось бы, ничего не значил, но отчего-то заставлял кожу Шейна гореть еще долгие часы. Это проявлялось в том, как запах Ильи становился резче и сильнее, стоило Шейну войти в палатку, и как собственный запах Шейна откликался на это — как бы он ни пытался его сдержать. Его тело перестало ему подчиняться. Оно решило, что Илья — альфа, а Шейн — омега, и ничто другое больше не имело значения: ни война, ни прошлое, ни те пять лет ненависти, что жили в груди Шейна.
Однажды ночью он поймал себя на том, что прижимается к теплому телу Ильи, и отдернул руку так резко, что чуть не свалился с кровати. Илья ничего не сказал, но Шейн услышал тихий рокот его смеха, и ему захотелось ударить его по горлу.
На седьмую ночь — или, может быть, на восьмую, он уже перестал считать, — Шейн наконец сдался и рассказал Роуз правду.
Он нашел ее в их палатке после тяжелейшего дня в лазарете: она сидела, погрузив руки в миску с сушеными травами, а лицо ее осунулось от усталости. В воздухе витал запах меда и чего-то лекарственного. Шейн долго стоял у входа, наблюдая за ее работой, а затем произнес эти слова.
"Я не могу этого сделать. Кинжал. Убийство. Я не могу".
Роуз подняла взгляд. Её руки замерли в миске. — Что ты имеешь в виду?
— Я просто не могу убить его вот так. — Шейн пересек палатку, рухнул на койку и обхватил голову руками. Голос его звучал глухо, с хриплыми нотками отчаяния и ненависти к самому себе. — Каждую ночь я там, каждую ночь думаю об этом — и каждую ночь нахожу причину, чтобы этого не делать. Если я убью его, они убьют тебя, а я не могу... — Он осекся, с трудом сглотнув. — Мне нужен другой выход.
— Шейн, — голос Роуз звучал осторожно. — Другого выхода нет. Ты сам говорил: план был в том, чтобы подобраться к нему, а потом...
«Есть и другой путь». Шейн поднял голову. Глаза его покраснели, а челюсть сжалась — так, как это бывало, когда назревали неприятности; Роуз уже научилась узнавать этот упрямый жест. «Есть кое-что, о чем я никогда не рассказывал тебе — о своей семье, о том, на что я способен».
Роуз замерла.
«У рода Холландеров есть дар, — сказал Шейн. — Или проклятие. Смотря как посмотреть. Он проявляется лишь раз в несколько поколений. Он был у моей бабушки. Теперь есть у меня». Он перевел дух, стараясь взять себя в руки. «Моя кровь может превращаться в яд. Слюна, пот — всё, что вырабатывает мой организм. Если я того захочу, всё это становится токсичным. Действие медленное, накопительное. Чем больше яда попадает в чужой организм, тем сильнее он там скапливается, пока в конце концов...» Он умолк, но смысл сказанного повис в воздухе, словно дым.
Лицо Роуз побледнело. — Так вот как ты собирался это сделать. Ты хотел его отравить.
— Я собирался попробовать. Но не знал, подействует ли это на такого сильного противника, как он. И я не хотел… — Шейн снова запнулся; пальцы его вцепились в колени. — Я не хотел прибегать к этому, пока не останется иного выхода. Потому что у этого есть цена.
— Цена. — Голос Роуз прозвучал глухо и безжизненно — она словно уже понимала, что услышит дальше, и знала, что ей это не понравится.
«Этот яд действует в обе стороны. Каждый раз, когда я его готовлю, когда отдаю кому-то, он отравляет и меня. Понемногу. Моя бабушка однажды использовала его, чтобы спасти свой народ от вторгшегося военачальника. Она умерла через девять месяцев». Шейн встретилась взглядом с Роуз. «Если я сделаю это — если соблазню его и позволю ему... поглотить меня... — это убьет его. Но убьет и меня».
Миска с травами с грохотом упала на пол.
Роуз даже не взглянула на это. Она оказалась на другом конце палатки прежде, чем Шейн успел моргнуть; ее руки вцепились ему в плечи, а лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его лица. «Нет. Категорически нет. Ты этого не сделаешь».
У меня нет выбора, Роуз.
«У тебя есть выбор!» Голос её сорвался — высокий, полный отчаяния. Она отпустила его и резко развернулась к рабочему столу; её руки заметались между баночками, свертками и склянками. «Есть и другие способы. Взгляни на это...» Она схватила маленький глиняный горшочек и сунула ему под нос. «Экстракт ночного корня. Две капли в вино — и он больше не проснется. Ни вкуса, ни запаха, никаких следов». Она поставила его на место и схватила другой. «"Слеза вдовы". Действует медленнее, но имитирует лихорадку. Все решат, что он умер от болезни». Еще один горшочек. «Яд скорпиона. Борец. Болиголов. У меня всё это есть, Шейн. Я годами собирала их — на всякий случай. Тебе не обязательно так с собой поступать».
— Роуз. — Шейн встал и перехватил её запястья, останавливая лихорадочные движения. — Еду командира проверяют дегустаторы, прежде чем она вообще попадает к нему. Вино подают в запечатанных бутылках. Думаешь, я об этом не подумал? Думаешь, я не тратил каждую свободную минуту, пытаясь найти другой выход? — Он подождал, пока она перестанет вырываться, пока её дыхание не выровняется, а взгляд не встретится с его взглядом. — Это единственное, что не обнаружат. Единственное, чего не заметит ни дегустатор, ни маг, ни стражник. Потому что это не яд, который можно выявить анализом. Это я.
«Ты умрешь, — сказала она, и голос её дрогнул на этом слове. — А потом мы сбежим». Голос Роуз сорвался. «Сегодня ночью. Мы оба. Украдем лошадей, помчимся в горы и не будем оглядываться».
«А нас затравят, как псов, прежде чем мы доберемся до границы. И твой сын будет расти без матери». Шейн покачал головой. «Я этого не допущу. Я обещал тебе, помнишь? Обещал, что верну тебя к нему».
«Не используй моего сына как оправдание для самоубийства». Слеза скатилась по щеке Роуз, прочертив дорожку сквозь тонкий слой травяной пыли, осевшей на её коже. «Даже не смей. Ты нужен и ему. Ты нужен всем нам. Ты — наследник всей Империи Света, Шейн. Ты — наша единственная надежда на возрождение после этой войны. Если ты умрешь...»
«Я не умру». Ложь прозвучала слишком гладко — пожалуй, даже чересчур. Шейн заставил свой голос звучать спокойно и обнадеживающе — так, словно он сам верил в сказанное. «Я буду осторожен. Буду контролировать дозировку. Ровно столько, чтобы ослабить его, но не настолько, чтобы... Я разберусь. Я всегда во всем разбираюсь».
Роуз смотрела на него; на её лице, мокром от слёз, застыло выражение, в котором смешались надежда и неверие. — Ты должен пообещать мне, что подумаешь о других вариантах. Что не сделаешь ничего опрометчивого. Что не станешь просто...
«Я подумаю об этом». Шейн на мгновение сжал её руки и отпустил. «Обещаю».
Рабочий стол по-прежнему был уставлен травами, банками и склянками — целая аптечка отчаяния, разложенная на потертой древесине. Роуз перевела взгляд с них на Шейна; выражение ее лица выдавало, что она ему не верит. И все же она кивнула, ведь иным вариантом было бы признать, что ее друг собирается умереть, — а к этому она пока была не готова.
Шейн вышел из палатки, прежде чем она успела задать еще хоть один вопрос. Дневной свет угасал, сменяясь вечными серыми сумерками Империи Теней; вновь пошел снег — редкие хлопья оседали на плечах проходивших мимо солдат. Он принял решение много часов назад. Много дней назад. А если быть до конца честным с самим собой — возможно, еще до того, как вообще попал в этот лагерь. Кинжал был лишь фантазией; настоящий же план — тот, что таился в глубине его сознания с того самого момента, как он узнал, на что способна его кровь, — заключался в другом. Соблазнение. Сдача на милость врага. Медленная смерть, окутанная наслаждением — как для чудовища, так и для него самого.
Роуз пока не обязательно было об этом знать. Пусть верит, что надежда еще есть. Пусть думает, что он может выбрать «ночной корень», «слезу вдовы» или любой другой чистый и безопасный яд из ее коллекции. На самом деле Шейну не нужны были ни чистота, ни безопасность. Он хотел, чтобы в свои последние мгновения Илья Розанов точно знал, кто его убивает и за что. Он хотел видеть, как расширяются от узнавания эти голубые глаза. Хотел прошептать Илье на ухо свое настоящее имя и почувствовать, как в ответ из него уходит жизнь.
А если это означало умереть самому? Что ж. С этим он смирился давным-давно.
Скотт простоял у клетки с тигром добрых десять минут, прежде чем удосужился сделать хоть что-то, кроме как смотреть на зверя.
Зверь был громадным. Безусловно, это была самая крупная кошка из всех, что ему доводилось видеть, — а ведь он вырос в Морталисе, где снежные барсы вырастали настолько мощными, что могли без труда затащить взрослого оленя вверх по склону горы, даже не сбиваясь с шага. На фоне этого зверя снежные барсы казались бы просто домашними питомцами. Светлая шерсть с темными полосами, лапы размером с обеденные тарелки, пасть, в которой, пожалуй, без особого труда уместился бы целиком череп Скотта... Зверь лежал в дальнем углу клетки, положив массивную голову на передние лапы; его золотистые глаза были полуприкрыты, и всем своим видом он выражал невыразимую скуку.
Именно Скотт отдал приказ взять его живым. После того, что случилось в засаде — после мелькания клыков и когтей и боли, едва не стоившей ему жизни, — он жаждал ответов. В предгорьях на него напало нечто быстрое, умное и уж точно не похожее на обычного зверя. Перед тем как потерять сознание, он успел нанести противнику удар, и когда разведчики обнаружили кровавый след, тот привел их прямиком к этому прекрасному и невыносимому существу. Теперь оно сидело в клетке посреди лагеря, а Скотт так и не приблизился к разгадке его природы — с того самого дня, как его сюда притащили.
Он постучал костяшками пальцев по железным прутьям. Звук разнесся по тихому уголку лагеря — достаточно громко, чтобы оба стоявших неподалеку охранника вздрогнули.
— Эй, — сказал Скотт. — Пушистик. Посмотри на меня.
Ничего. Золотистые глаза оставались полуприкрытыми, устремленными в пространство перед собой — словно Скотт был слишком уж скучен, чтобы удостоить его вниманием.
Скотт нахмурился. Ему уже доводилось иметь дело с дрессированными животными. В основном это были боевые псы — такие, каких Армия Теней использовала для выслеживания повстанцев на горных перевалах. Они реагировали на команды. Они настораживались, когда кто-то приближался к их вольерам. Они не валялись там просто так, словно предметы обстановки.
«Кто тебя обучал?» — спросил он, не особо рассчитывая на ответ. «Кто-то с тобой занимался. Кто-то научил тебя нападать на солдат и уходить от их ответных ударов. Кто-то из повстанцев? Какой-нибудь укротитель зверей из Валерита?»
Тигр лениво дернул хвостом — всего один раз. Это было единственной реакцией.
Скотт ухватился за один из железных прутьев и хорошенько тряхнул клетку. — Сидеть.
Тигр не сел.
— Лежать.
Снова никакой реакции.
«Перевернись. Притворись мертвым. Принеси». Скотт выпалил все команды, какие только пришли ему в голову — те самые, что он использовал бы для любой дрессированной собаки. Тигр не отреагировал ни на одну из них. Он лишь продолжал дышать медленно и ровно; его массивная грудная клетка вздымалась и опадала под светлой шерстью, а взгляд оставался таким же пугающим — тяжелым, из-под полуприкрытых век.
Скотт начинал чувствовать себя идиотом. Генерал Армии Теней, он стоял по колено в грязи и выкрикивал команды животному, которому было глубоко наплевать, жив он или мертв. Стражники наверняка наблюдали за ним. Он чувствовал их взгляды у себя на спине — должно быть, они гадали, не лишился ли их генерал рассудка после стольких лет на передовой.
Он выдохнул и присел на корточки так, чтобы его глаза оказались на одном уровне с клеткой. Снег тут же промочил брюки на колене — холодный и мокрый, — но он не обратил на это внимания.
— Ладно, — сказал он, смягчив голос. — Давай попробуем кое-что другое. — Он цокнул языком — так же, как подзывал амбарных котов у себя дома в Морталисе, когда те забредали слишком далеко от конюшен. — Кис-кис... Иди сюда, малыш.
Одно из ушей тигра повернулось вперёд.
Сердце Скотта ёкнуло. Он постарался, чтобы голос звучал легко, почти дразняще. — Так вот ты кто? Просто большой котёнок? Грозный боевой зверь, ужас предгорий — и пасовал перед парой обидных слов? — Он снова цокнул языком. — Давай, котёнок. Покажи мне свои глаза.
Голова тигра приподнялась с лап. Медленно — словно он оказывал Скотту одолжение, удостаивая того своим вниманием. Золотистые глаза впились в него с такой напряженностью, какой не было мгновением раньше, и Скотт почувствовал, как у него на затылке закололо.
Он рассмеялся. Он не мог сдержаться. Смех вырвался у него прежде, чем он успел его остановить, и от этого звука уши тигра слегка прижались к голове.
— О, тебе это не понравилось, да? То, что тебя назвали котенком? — Скотт ухмыльнулся; на холодном воздухе его дыхание превращалось в белые облачка пара. — Что ж, не повезло. Ты в клетке, котенок. Не тебе выбирать себе кличку.
Тигр смотрел на него. Не сквозь него, не мимо него. Именно на него. Прямо в глаза — с такой сосредоточенностью, что ухмылка Скотта на мгновение дрогнула и померкла.
— Ну что ж. — Скотт выпрямился, стряхивая снег с колена. — Посмотрим, на что ты способен. Садись.
Тигр фыркнул. Иначе это и не назовешь. Короткий, резкий выдох через нос, звучавший точь-в-точь как насмешка.
Брови Скотта взлетели вверх. «Ты только что...» Он подался ближе к решетке, вглядываясь в морду зверя. «Ты только что рассмеялся мне в лицо? По-настоящему рассмеялся? Тигр?»
Тигр зевнул. Это был весьма демонстративный зевок — такой, при котором обнажались все до единого зубы, а их у него было пугающе много. Затем он закрыл пасть и снова уставился на него своим тревожащим золотым взглядом.
— Ясно. — Скотт скрестил руки на груди. — Значит, ты меня понимаешь. Ты понимаешь человеческую речь, но предпочитаешь меня игнорировать. Вот что здесь происходит.
Тигр моргнул.
«Знаешь, я ведь могу велеть тебя убить. Зажарить на огне. Сделать из тебя коврик для моей палатки». Голос Скотта звучал непринужденно и приятно. «Говорят, тигровые шкуры очень теплые».
Тигр не выглядел напуганным. Скорее, он казался заинтригованным или даже забавляющимся.
Скотт определенно терял рассудок. Он стоял посреди снега, глядя в упор на тигра, который, судя по всему, был достаточно умен, чтобы распознать угрозу, но при этом слишком умен, чтобы придавать ей хоть какое-то значение. Охранники явно заметили, что происходит что-то странное. До него доносилось их бормотание — наверняка они спорили, сколько времени потребуется, прежде чем их генералу откусят лицо.
— Ладно, — сказал Скотт. — Попробуем иначе. — Он повернулся к одному из охранников и кивнул в сторону. — Принеси мне мясо. Большой кусок.
Охранник поспешил выполнить приказ и минуту спустя вернулся с таким огромным куском говядины, что его приходилось нести обеими руками. Скотт принял мясо одной рукой, с одобрением оценив его вес. Свежее мясо было редкостью так далеко от путей снабжения; одна лишь мысль о том, что он скормит его пленнику, наверняка довела бы интенданта до слез.
Он поднял мясо так, чтобы тигр мог его видеть. «Голоден?»
Нос тигра задергался. Зрачки зверя слегка расширились, следя за куском мяса, который Скотт медленно водил из стороны в сторону. Но с места в углу тигр не сдвинулся. Не подошел ближе. Лишь наблюдал, переводя золотистые глаза с лица Скотта на еду у него в руке.
«Ты ведь этого хочешь, правда?» Скотт подошел ближе к решетке — настолько близко, что мог бы просунуть руку сквозь прутья, будь он глупцом; но он им не был. «Я вижу. Ты голоден. Голодаешь уже несколько дней, потому что никто не хочет подходить достаточно близко, чтобы покормить тигра, едва не убившего генерала». Он помахал куском мяса. «Но всё, что тебе нужно сделать — это сесть. Одна команда. И всё. Сядь — и это твое».
Скотт вздохнул и опустил мясо. — Ты самое упрямое животное из всех, что я встречал, — а ведь я вырос среди мулов. — Он покачал головой, вглядываясь в немигающий взгляд тигра. — Кто ты такой? На самом деле? Ведь ты не просто тигр. Я видел тигров. Они не смотрят на людей так, словно прикидывают, как бы получше выставить их дураками.
Тигр, как и следовало ожидать, не ответил.
Ладно». Скотт снова поднял мясо. «Последний шанс, котенок. Сядь».
Тигр поднялся на ноги. На одно короткое, торжествующее мгновение Скотту показалось, что он победил. Затем зверь сделал два медленных шага вперед — достаточно близко, чтобы Скотт сквозь прутья клетки ощутил жар, исходящий от массивного тела, — и выдохнул, обдав его лицо струей теплого влажного воздуха с отчетливым запахом хищника.
Затем тигр развернулся, отошел в дальний угол клетки и снова улегся, повернувшись к Скотту спиной. Послание было бы не более ясным, даже если бы зверь произнес его вслух.
Скотт смотрел на затылок зверя. На бледные уши, всё ещё развёрнутые назад и следящие за его движениями. На ленивое подергивание хвоста.
«Ты, — медленно произнес он, — определенно не обычный тигр».
Хвост снова дернулся. Скотт мог бы поклясться, что это выглядело саркастично.
6
========
Военный совет затянулся уже на три часа, и Илья был готов кого-нибудь убить. Не в переносном смысле. И не так, как вечно шутил Скотт, когда совещания затягивались, а карты начинали сливаться в одно пятно. Илья был готов в самом буквальном смысле применить насилие к тому, кто следующим спросит его о линиях снабжения, графиках патрулирования или бесконечной, изматывающей логистике, необходимой для поддержания жизни армии посреди ледяной пустоши.
В палатке для совещаний было душно, несмотря на холод. Слишком много людей, сбившихся в тесную кучу; слишком много голосов, перебивающих друг друга; слишком много младших офицеров, пытающихся впечатлить его предложениями — глупыми, самоубийственными или и тем, и другим сразу. Теперь он шел по лагерю, оставляя глубокие следы на снегу, и искал того единственного человека, рядом с которым ему, возможно, перехотелось бы убивать всех вокруг.
«Где Хантер?» — рявкнул он на первого же солдата, попавшегося ему на пути.
Солдат чуть не споткнулся о собственные ноги, пытаясь отдать честь. «Командир... Генерал Хантер отправился к клеткам с животными, сэр. В последнее время он проводит там много времени».
Разумеется, так оно и было. Скотт был одержим этим проклятым тигром с самого момента его появления: он часами простаивал перед клеткой, словно ожидая, что зверь вот-вот заговорит. Только за эту неделю Илья видел его там трижды.
«Мне послать кого-нибудь за ним, командир?» Солдат стоял и выглядел взволнованным.
— Нет, — Илья уже шел. — Я пойду сам.
Клетки с животными разместили на дальнем краю лагеря, неподалеку от фургонов с припасами и импровизированных загонов для лошадей — достаточно далеко от основных палаток, чтобы запах хищников не пугал коней. Илья пошел в обход, пробираясь между рядами солдатских палаток и минуя дымящиеся остатки утренних костров. Снег на этот раз перестал идти, но небо по-прежнему оставалось мертвенно-серым — тяжелым, низким и сулящим новые невзгоды.
Он услышал смех, прежде чем увидел их.
Звук заставил его замереть на полушаге — ботинок завис всего в дюйме над снегом. Этот звук был светлым и теплым, совершенно незнакомым, и Илье потребовалось целых три секунды, чтобы понять, почему он его не узнал. Потому что никогда прежде его не слышал. Ни разу за те недели, что Эш провел в этом лагере. Он слышал, как целитель огрызается, рычит и брызжет ядом, слышал, как тот шепчет угрозы и проклятия, и даже как однажды назвал Илью чудовищем прямо в лицо. Но он никогда не слышал, чтобы тот смеялся.
От этого звука в груди у Ильи возникло неприятное ощущение — словно чья-то рука сжала сердце в кулак, а затем слишком резко его отпустила.
Он обогнул угол фургона со снаряжением и снова остановился — на этот раз потому, что увиденное заставило его сжать челюсти так сильно, что зубы заскрипели.
Там был Скотт: он прислонился к железным прутьям тигриной клетки, скрестив руки на груди, и на лице его играла непринужденная усмешка. А рядом с ним — так близко, что их плечи почти соприкасались, — стоял Эш. На целителе была та самая поношенная туника, которую он носил уже несколько недель. Та самая, при виде которой Илье всякий раз хотелось что-нибудь разнести в щепки, ведь он присылал новую одежду — теплую, способную уберечь этого идиота от смерти на морозе, — но Эш неизменно от всего отказывался.
Скотт громко и театрально вздохнул и указал на клетку. «Он весь день меня игнорирует. Просто сидит там — словно меня тут и вовсе нет».
Эш посмотрел на тигра, а затем снова на Скотта. — Может, ты ему не нравишься.
Я очень располагаю к себе.
— Для людей — конечно. — Уголок рта Эша дернулся. — А для гигантских кошек? Не особо.
Скотт открыл рот, чтобы возразить, но тут же осекся. Посмотрел на тигра. Тигр медленно зевнул и отвернулся.
— Видишь? — сказал Эш.
Скотт уставился на затылок тигра. «Думаю, он сделал это нарочно».
— Думаешь?
И Эш рассмеялся. По-настоящему — коротко, удивленно; плечи его слегка вздрагивали. Пальцы Ильи, опущенные вдоль тела, сжались в кулаки; кожа перчаток скрипнула от напряжения. Он не стал обозначать свое присутствие. Просто стоял на краю поляны и смотрел, как они смеются вместе — словно старые друзья, словно их не затянуло в эту войну по разные стороны баррикад, словно Эш не проводил каждую ночь последние две недели, лежа в постели Ильи — скованный, полный ярости, — пока запах Ильи наполнял палатку.
Скотт был слишком мягок с целителями. Он всегда был таким — еще с тех пор, как они детьми тренировались вместе в сумрачных залах Умбраксиса. Скотт разговаривал со слугами как с друзьями, расспрашивал поваров об их семьях. Это бесило. Именно поэтому половина лагеря была готова пойти за ним хоть в огонь, и именно поэтому Илья сейчас стоял на снегу, глядя, как его генерал заставляет целителя смеяться.
Не *его* целитель. Тот самый целитель. Дерзкий, упрямый, бесячий омега, которому вообще не следовало так улыбаться кому бы то ни было — а уж тем более Скотту.
Илья еще сильнее стиснул челюсти. Он чувствовал, как напрягаются мышцы шеи, как это напряжение расползается вниз — к плечам и позвоночнику. Это просто раздражение, твердил он себе. Эш должен был находиться в лазарете, а не здесь — флиртовать с генералами и издавать звуки, от которых у Ильи всё внутри переворачивалось. Скотт должен был готовиться к завтрашнему патрулированию, а не прислоняться к клеткам с тиграми, изображая из себя обаяшку. Именно в этом и крылась причина того жгучего, покалывающего ощущения, которое подступало к горлу. И ни в чем ином.
Эш поднял взгляд. Смех мгновенно угас, а лицо вновь застыло суровой маской — той самой, что он надевал всякий раз, когда рядом оказывался Илья. Перемена произошла так стремительно, что казалась почти насильственной: тепло сменилось холодом, а открытость — глухой стеной. Скотт проследил за взглядом Эша и заметил Илью, но, в отличие от Эша, его улыбка не дрогнула.
— А вот и ты, — окликнул Скотт, выпрямляясь у клетки. — Мы как раз обсуждали, не является ли твой новый пленник тайным домашним питомцем.
— Мне плевать, как он выглядит, — голос Ильи прозвучал холодно. Он шагнул вперед, сокращая расстояние, и демонстративно не смотрел на Эша. Не смотрел на то, как от холода порозовели его щеки, как в глазах погасло всякое тепло, стоило Илье появиться. — Мне нужна твоя подпись на завтрашних отчетах патруля. Если, конечно, ты не слишком занят сплетнями с целителями.
Скотт приподнял бровь. Движение было едва уловимым, но Илья его заметил. Скотт знал его всю жизнь. Он умел распознавать его настроение лучше, чем кто-либо другой. И сейчас Скотт определенно что-то уловил.
«Не знал, что нужно спешить, — мягко сказал Скотт. — Мог бы послать посыльного».
— Я и так шел сюда, — Илья по-прежнему не смотрел на Эша. Хотя и чувствовал на себе его взгляд — пристальный, немигающий. — Отчеты у тебя на столе.
Скотт вскинул обе руки в шутливом жесте сдачи, но в его глазах по-прежнему читалось то самое многозначительное выражение, от которого Илье хотелось врезать ему. — Ладно, ладно. Я ухожу. — Проходя мимо, он оглянулся на Эша, и голос его стал дружелюбнее: — Присмотри за котенком, а? Кажется, я ему начинаю нравиться.
Эш не ответил. Илья не стал ждать, ответит ли он.
Он резко развернулся и зашагал прочь, с излишней силой впечатывая сапоги в снег. Он не оглядывался, чтобы проверить, смотрит ли ему вслед Эш. Он просто шел и шел — всё дальше и дальше, — пока клетки с животными не остались далеко позади, а единственными звуками не стали хруст снега под ногами да шум крови, гудящей в ушах.
Этот смех всё звучал у него в голове. Яркий, тёплый, искренний — и адресованный именно Скотту. Скотту, который мог просто стоять там, шутить и вызывать улыбки — легко, словно это ничего не стоило. Скотту, который наверняка не проводил ночи без сна, пытаясь не думать о запахе ромашки. Скотту, который понятия не имел, кем на самом деле был Эш, и которому, скорее всего, было бы всё равно, узнай он правду.
Настроение Ильи, и без того скверное, сменилось чем-то по-настоящему опасным.
Остаток дня он провел в своей палатке, огрызаясь на посыльных, отвергая заявки на снабжение и вообще заставляя каждого, кто попадался ему на пути, жалеть о сделанном в жизни выборе. К вечеру напряжение в плечах превратилось в нечто твердое и неподвижное, а от одной лишь мысли о том, что в проеме палатки может появиться Эш, у него скручивало живот.
Когда полог наконец с шорохом откинулся и Эш шагнул внутрь, Илья был готов.
"Убирайся."
Эти слова упали в тишину, словно камни в пруд. Эш замер на полпути; одной рукой он всё ещё придерживал полог палатки, а выражение его лица сменялось: от бесстрастного — к растерянному и даже, пожалуй, болезненному, прежде чем оно вновь приняло привычное, «обычное» для общения с Ильёй выражение.
"Что?"
«Я сказал: убирайся». Илья не поднял глаз от карты, которую якобы изучал. Он опирался локтями на стол, прижав ладони к пергаменту, а взгляд его скользил по маршрутам снабжения — восстановить их по памяти он не смог бы, даже если бы от этого зависела его жизнь. «Сегодня твои услуги мне не нужны».
Долгая пауза. Полог палатки опустился, отрезая их от внешнего мира и оставляя наедине.
«Ты ясно дал понять, что я обязан быть здесь каждый вечер». Голос Эша звучал сдержанно, но в нем чувствовалась резкость. «Я просто выполняю свою работу».
— Твоя задача — выполнять приказы. — Илья наконец поднял взгляд. Целитель стоял у входа, всё в той же жалкой, поношенной одежде, из-за которой походил на нищего. Подбородок вздернут, плечи расправлены. Даже сейчас, даже после всего случившегося, он отказывался выглядеть побежденным. — И мой приказ таков: ты должен уйти. Если, конечно, у тебя нет с этим проблем.
— У меня нет проблем с приказами. — Эш шагнул ближе, вместо того чтобы направиться к выходу, и Илья почувствовал, как у него в груди вспыхнуло что-то опасное. — У меня проблема с тем, что ты меняешь правила каждые пять минут. Вчера вечером ты говорил...
Илья вскочил со стула, даже не успев осознать этого. Три шага — и он оказался перед Эшем; одна рука потянулась к лицу целителя, пальцы с силой впились в мягкую кожу щек, заставляя губы слегка приоткрыться. Глаза Эша широко распахнулись, а затем сузились. Он не пытался отстраниться.
— У тебя проблемы с выполнением приказов? — спросил Илья, и его голос упал до низкого рокота. — Простой вопрос. Да или нет.
Челюсть Эша шевелилась под его пальцами. От целителя исходил запах, но страха в нем не было. «Нет», — сказал он; слово прозвучало немного искаженно из-за давления на щеки. — «Проблем нет».
«Хорошо». Илья удерживал его еще мгновение — одно, два, три. Достаточно долго, чтобы ощутить тепло кожи Эша сквозь перчатки. Достаточно долго, чтобы заметить, как расширились зрачки Эша, как участилось его дыхание и как его тело откликается на запах Ильи — вопреки ярости, пылающей в глазах. Затем он отпустил его и отступил назад так резко, что Эш пошатнулся и едва не потерял равновесие. «А теперь — вали отсюда к черту».
 Эш пристально смотрел на него. На мгновение Илье показалось, что тот сейчас начнет спорить: упрямый подбородок напрягся, карие глаза вспыхнули, а воздух между ними словно наэлектризовался. Затем Эш развернулся, резко откинул полог палатки и, не сказав больше ни слова, вышел в ледяную ночь.
Илья стоял в пустой палатке; сердце бешено колотилось, руки дрожали. В воздухе витал аромат ромашки — сладкий, успокаивающий и совершенно бесящий. Ему хотелось что-нибудь разбить. Хотелось позвать Эша обратно. Хотелось схватить его за плечи и трясти до тех пор, пока тот снова не рассмеется — лишь бы услышать этот смех, обращенный к нему, а не к Скотту.
Он не сделал ничего из этого. Он снова сел за военный стол, уставился на карту, не видя её, и твердил себе снова и снова, что не ревнует. Ревность подразумевала чувства. Чувства подразумевали слабость. А Илья Розанов — командующий Армией Теней, сын императора, наследник империи, возведенной на крови и тьме, — не был слаб.
Илья не спал.
Он лежал на кровати, не раздеваясь, прикрыв глаза рукой; слушал, как снаружи воет ветер, и изо всех сил старался не думать о том, какое выражение было на лице Эша, когда он его прогнал. О той растерянности, что мелькнула там на мгновение, прежде чем Эш снова возвел вокруг себя стену. О том, какой на ощупь была его челюсть под пальцами Ильи — теплой, твердой, упрямой. О том, как еще долго после этого в палатке витал его запах: ромашка, лаванда и глубокая нота шалфея — запах, который Илья начал ассоциировать с гневом. А может, это был просто естественный запах Эша. Может, Эш всегда был немного сердит, и именно поэтому шалфей никогда не исчезал.
Ему было всё равно. Именно поэтому он и прогнал целителя: всё становилось слишком запутанным, а в голове роилось слишком много вопросов, на которые он не хотел отвечать. Лучше было сразу всё оборвать. Лучше вернуться к одинокому сну в холодной постели — так, как он жил годами, пока не появился Эш со своим острым языком, тягой к смерти и этим бесячим смехом, который он, казалось, приберегал для кого угодно, только не для Ильи.
Где-то под утро усталость наконец взяла верх, и мысли Ильи начали распадаться, переходя в состояние, которое нельзя было назвать ни сном, ни бодрствованием. Он дрейфовал в серой зоне между явью и грёзами, когда что-то влажное и тёплое скользнуло по его щеке.
Его глаза широко распахнулись.
Огромная черная морда оказалась всего в нескольких дюймах от его лица; золотистые глаза светились в утреннем свете, а крупный язык уже оттягивался назад, готовый снова пройтись по коже. Аня. Его собака. Его совершенно бестолковая теневая гончая, которая должна была находиться во дворце в Умбраксисе, а не здесь, в военном лагере, вылизывая ему лицо, словно он был щенком, нуждающимся в купании.
«Аня...» — его слова прервал очередной лижущий язык, задевший уголок рта. Он зафыркал и попытался оттолкнуть огромную голову, но Аня лишь так яростно виляла хвостом, что ее мощный зад ходил из стороны в сторону. Она была размером с небольшую лошадь; ее шерсть — настолько черной, что, казалось, она поглощала свет, — а глаза светились, словно угли в догорающем костре. Солдаты называли ее псом-демоном. Они шептались, будто она соткана из теней и клыков, способна выследить человека в метель и перегрызть ему горло прежде, чем он вообще осознает ее присутствие. Насчет слежки они были не так уж неправы, а вот байки о разорванном горле — по большей части лишь красочное преувеличение.
На самом деле Аня была невероятной неженкой: она ныла, когда ей не хватало внимания, и спала на кровати Ильи, хотя занимала там больше места, чем он сам.
— Ты что тут делаешь? — Илья приподнялся на локтях, всё ещё протирая заспанные глаза. Аня восприняла это как приглашение уткнуться мордой ему в грудь, и ему не оставалось ничего иного, как обхватить её за шею и смириться со своей участью. — Ты должна быть во дворце. Кто тебя сюда привел?
Принцесса, командир.
Голос донесся от входа в палатку; Илья поднял взгляд и увидел одного из своих охранников, застывшего по стойке «смирно» с крайне неловким видом. Позади него, вырисовываясь на фоне бледного утреннего света, проникавшего сквозь распахнутый полог, стояла Светлана.
Глаза Светланы сузились. «Что это значит? У нее неприятности?»
Ещё нет — но всё висело на волоске. Роуз оказалась втянута в тайны Эша, а тайны Эша были неразрывно связаны с всё более нестабильным настроением Ильи; достаточно было потянуть за одну ниточку — и вся эта конструкция могла рухнуть. Но Илья не мог рассказать обо всём этом Светлане. Он не мог признаться, что Роуз неделями прятала омегу прямо у него под носом. Не мог сказать, что шантажом заставлял этого омегу служить ему личным снотворным. Не мог поведать, как вчера вечером выгнал омегу и тут же пожалел об этом, или как провёл всю ночь, глядя в потолок и мечтая взять каждое своё слово назад.
— Это значит, что идет война, — сказал он вместо этого. — Всем сейчас тяжело. Просто... не делай глупостей. Не подставляй её под удар.
Светлана долго смотрела на него; её тёмные глаза вглядывались в его лицо так же, как в детстве, когда она пыталась понять, не лжёт ли он, утверждая, что не крал последнее медовое пирожное. Затем она один раз кивнула и потянулась, чтобы погладить Аню по голове.
— Ладно. Я буду осторожна, но останусь на несколько дней. Ане нужны физические нагрузки, а мне нужно... — Она осеклась, подбирая подходящее слово. — Мне нужно быть где угодно, только не в том дворце.
Илья не стал спорить. Отчасти потому, что знал: толку от этого не будет, а отчасти — потому, что Аня забралась обратно на кровать и теперь положила подбородок ему на плечо, дыша теплом ему в шею; он скучал по ней сильнее, чем хотел признать. Эта гончая была единственным существом на свете, которое любило его безо всяких условий и ожиданий. Ей было всё равно, выигрывает он битвы или проигрывает. Она просто хотела быть рядом с ним.
— Ладно, — сказал он, потянувшись, чтобы почесать Аню за ухом — в том самом месте, от которого её нога начинала непроизвольно дёргаться. — Но ты остаёшься в защищённых палатках. Если случится нападение — предоставь разбираться охране. А если кто-нибудь спросит, почему ты здесь...
«Собака тосковала». На лице Светланы снова появилась улыбка — сдержанная, но искренняя. «И это даже не ложь».
Аня, словно поняв, что речь идет о ней, громко зевнула и повалилась набок, устроившись у Ильи на коленях; хвост её при этом продолжал медленно вилять. Илья взглянул на огромную черную голову, покоившуюся теперь у него на бедре, а затем перевел взгляд на сестру, которая смотрела на него с выражением, казавшимся ему чересчур многозначительным.
— Что? — спросил он.
— Ничего, — Светлана встала, расправляя плащ. — Я пойду найду Роуз. Постарайся нормально поспать, пока меня не будет. Выглядишь ты ужасно.
Я всегда ужасно выгляжу.
«Да, но обычно это выглядит достойно. А сегодня ты просто похож на человека, который проиграл схватку с собственной постелью».
Не успел Илья придумать ответ, как она исчезла, а полог палатки с тихим шорохом сомкнулся за её спиной. Аня шумно выдохнула и ткнулась холодным носом ему в ладонь, требуя, чтобы её почесали ещё. Илья послушно выполнил просьбу, глядя на пустой стул у жаровни — стул Эш, который всё ещё хранил едва уловимый аромат ромашки, если вдохнуть достаточно глубоко.
Он отослал Эша прочь. Он твердо придерживался этого решения всю бессонную ночь. Но теперь, сидя здесь с головой собаки на коленях, он начал задаваться вопросом: а не совершил ли он ошибку? Впрочем, он бы ни за что в этом не признался. Да и не знал бы, как всё исправить, даже если бы признался.
Аня тихонько заскулила и лизнула его в подбородок.
«Ага, — пробормотал Илья, почесывая её за ушами. — Знаю. Я идиот».
Илья говорил себе, что выводит Аню на прогулку, потому что ей нужно было размяться после того, как она неделями сидела взаперти во дворце. Формально это было правдой. Энергия из теневой гончей так и била ключом, и если не дать ей выход на улице, она выплеснула бы её в помещении — скорее всего, уничтожив что-нибудь ценное, терроризируя кухонный персонал или устроив и то, и другое сразу. Взять её с собой в обход лагеря было разумным решением. Даже ответственным. Именно так и поступает хороший хозяин собаки.
А то, что ему к тому же доставляло удовольствие наблюдать, как солдаты разбегаются, словно перепуганные куры, стоило Ане лишь бросить взгляд в их сторону, было приятным бонусом.
Она шла рядом с ним — её голова была на уровне его бедра, а чёрная шерсть переливалась, словно жидкая тень, в сером свете дня. Солдаты, мимо которых они проходили, старались держаться подальше, прижимаясь к стенкам палаток и бортам обозных повозок; их взгляды следили за каждым движением Ани с той смесью опаски и уважения, какую обычно выказывают неразорвавшимся боеприпасам. Один молодой новобранец, пытаясь уступить ей дорогу, даже угодил в сугроб. Аня даже не взглянула на него. Она просто продолжала идти, свесив набок язык, и выглядела точь-в-точь как самая обычная собака, которая уж точно никому не откусит руку.
Илья позволил себе легкую, холодную усмешку. Он сам ее выучил, вырастил из щенка, который помещался на ладони. Она была предана лишь троим людям на свете — ему, Светлане и Скотту, именно в таком порядке, — а все остальные для нее были не более чем предметами обстановки. Страх солдат, пожалуй, был преувеличенным, но Илья не собирался их разубеждать. Немного здорового ужаса шло на пользу дисциплине.
Они проходили мимо повозок с припасами, направляясь к восточной окраине лагеря, где деревья сгущались, переходя в настоящий лес, когда уши Ани вдруг насторожились. Всё её тело напряглось, мышцы под тёмной шерстью сжались, словно пружины, — и она рванулась с места, подобно стреле, выпущенной из лука.
— Аня! — Команда Ильи хлестнула по воздуху. Это был голос, заставлявший генералов вытягиваться во фрунт, а вражеских командиров — переосмысливать свой жизненный путь. Аня даже не замедлила бег. Ее черный силуэт уже скрывался среди деревьев, а из-под лап во все стороны летели брызги снега. — Аня, стой! Вернись !
Илья тихо выругался и побежал за ней.
Ветки хлестали его по лицу, пока он продирался сквозь заросли. Сапоги увязали в сугробах, оказавшихся глубже, чем казалось на вид; дважды он едва не потерял равновесие, наступив на скрытый под свежим снегом лед. Идти по следам Ани было нетрудно: огромные отпечатки вели всё дальше в чащу, прочь от лагеря — к скалистым выступам, где из-под земли били горячие источники. Пар от воды растопил снег широким кольцом вокруг, создав островок тепла и зелени посреди скованного морозом леса.
Он услышал смех, прежде чем увидел что-либо еще.
Тот самый яркий, теплый звук. Тот самый, что заставил его замереть на месте у клетки с тигром. Тот самый, что не давал ему покоя всю ночь и всё утро. Звук плыл сквозь деревья, словно музыка, и у Ильи сжался желудок.
Конечно же, этот мелкий идиот оказался здесь. И, конечно же, Аня прямиком направилась к нему. Ведь Вселенная, судя по всему, решила, что Илье Розанову не положено ни минуты покоя — стоит ему расслабиться, как тут же появляется эта бесячая целительница и всё портит.
Он пробрался сквозь последнюю полосу деревьев и вышел на поляну у горячих источников. Здесь стоял густой, теплый пар с запахом минералов, и глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть.
Когда они это сделали, у него перехватило дыхание.
Там была Аня: её огромное чёрное тело извивалось от радости, а хвост вилял с такой силой, что поднимал настоящий ветер. А под ней, почти утопая в густой шерсти и восторженных собачьих слюнях, лежал Эш. Целитель растянулся на снегу у края самого большого источника; его руки зарылись в густую гриву Ани, а лицо, хоть и отвернутое в сторону, чтобы укрыться от её напора, озаряла та самая невероятная улыбка, преображавшая его облик — делавшая его мягким, юным и почти неузнаваемым. Он смеялся — по-настоящему смеялся, — и этот смех свободно лился из него, лишенный той резкости и защитных барьеров, которые обычно сопровождали каждое его слово.
— Ладно, ладно, успокойся, бандитка, — приговаривал Эш, безуспешно пытаясь отодвинуть морду Ани от своего лица. — Я тоже рад тебя видеть, но ты же меня сейчас слюнями зальешь. Откуда ты вообще взялась? Тебе положено здесь быть? Твой хозяин знает, что ты...
Аня провела языком широкую полосу по всей щеке, и Эш снова расхохотался.
Илья не мог пошевелиться. Ноги словно примерзли к земле. Легкие разучились работать.
Эш был без рубашки.
Осознание ударило Илью, словно кулаком. Грудь целителя была обнажена и всё ещё блестела от влаги — то ли от горячего источника, то ли от пара; капли воды ловили тусклый зимний свет, заставляя кожу сиять. Волосы тоже были мокрыми: они прилипли ко лбу и слегка завивались на концах, казались темнее обычного, а по шее и ключицам стекали крошечные струйки воды. Брюки были надеты, но сидели низко на бедрах, а влажная ткань плотно облегала ноги. На запястьях всё ещё виднелись следы от веревок — бледно-розовые полоски на коже, — но раны зажили чисто. Роуз отлично потрудилась.
Он был прекрасен. Эта мысль всплыла из глубин сознания Ильи прежде, чем он успел её остановить, и он тут же возненавидел её. Возненавидел за то, насколько она была правдива. Возненавидел то, как его взгляд невольно скользил по рельефным мышцам живота Эша, по изгибу его плеч, по тому, как вздымалась и опускалась грудь во время смеха. Возненавидел то, что не мог отвести глаз.
Аня наконец заметила Илью, стоявшего у края поляны, и радостно тявкнула, а её хвост замахал быстрее. Смех Эша мгновенно оборвался. Он повернул голову, его взгляд нашел Илью, и перемена произошла тут же. Улыбка исчезла. Он быстро выпрямился и потянулся за брошенной туникой, скомканной и лежавшей на соседнем камне; движение это могло бы показаться неловким, если бы не было таким непринужденным.
«Командир». Слово прозвучало сухо. Совсем не так, как смех, еще секунду назад наполнявший поляну.
Илья не решался заговорить. Горло перехватило. Вид Эша — полураздетого, мокрого с головы до ног и всё ещё раскрасневшегося от смеха — катастрофически сказывался на его способности связно мыслить. Ему хотелось схватить его. Хотелось потребовать ответа: почему Эш смеялся для Ани, смеялся для Скотта, смеялся для кого угодно в этом чертовом мире — но только не для того единственного человека, который каждую ночь вдыхал его запах и пытался не сойти с ума.
Аня, совершенно не замечая внезапного напряжения, подбежала к Илье и ткнулась мокрым носом ему в ладонь. Он машинально почесал ей уши, не сводя при этом глаз с Эша.
«Вижу, вы познакомились с моей собакой», — наконец произнес он, и голос его прозвучал резче, чем он хотел.
Эш натянул тунику через голову. Ткань, старая и поношенная, липла к его влажной коже — зрелище, которое ничуть не помогало Илье сосредоточиться. «Она сама меня нашла. Я не... я не знал, что она принадлежит тебе».
Она обычно не бывает такой дружелюбной с незнакомцами.
«Обычно она не...» — Эш осекся, нахмурившись. — «Погоди. Так это она — тот самый пес-демон? О котором солдаты говорят как о каком-то чудовище?» Он посмотрел на Аню: она повалилась на спину прямо в снег и теперь смешно дрыгала всеми четырьмя лапами в воздухе, а язык у нее комично свесился набок. «И это тот самый жуткий теневой зверь, способный выследить человека в метель и перегрызть ему горло?»
Но Эш рассмеялся.
Это был уже не тот громкий, открытый смех, каким он отреагировал на попытки Ани «слизать» его лицо. Теперь смешок был тише. Удивленный выдох, легкие морщинки в уголках глаз, мимолетная вспышка искреннего веселья — и тут же попытка сдержать смех, когда разум запоздало вмешался в реакцию. Он поднес руку к лицу, словно надеясь скрыть случившееся, но было уже поздно: звук сорвался с губ и повис в наполненном паром воздухе между ними.
Он смеялся над тем, что сказал Илья. Смеялся из-за Ильи. Эта улыбка, этот смех, этот мимолетный, искренний порыв живого человеческого чувства — всё это было обращено к нему.
Сердце Ильи замерло. В буквальном смысле — остановилось; по крайней мере, именно так это ощущалось. Мгновение назад оно колотилось в груди, словно боевой барабан, а в следующее — вдруг застыло, застопорилось, как механизм, работавший на пределе возможностей. Жар прилил к затылку, разлился по щекам и ушам, и Илья понял — даже не глядя в зеркало, — что краснеет. Это был не тот легкий румянец, какой появляется после быстрой ходьбы на морозе, а самый настоящий, яркий и явный стыдливый жар — такой, какого он не испытывал с подростковых лет, когда одна из дворцовых служанок застала его врасплох во время переодевания.
Смех длился, может быть, секунды две. Вероятно, даже меньше. Всё уже кончилось: выражение лица Эша вновь стало осторожно-нейтральным, а возведенные им стены — снова на месте. Но дело было сделано. Этот звук врезался Илье в память, словно клеймо; дурацкое сердце всё никак не могло войти в ритм, лицо горело, и ему нужно было немедленно убираться с этой поляны, пока он не натворил глупостей.
Например, не потянулся бы к Эшу. Не сократил бы расстояние между ними. Не попытался бы узнать, так ли сладок на вкус этот смех, как он звучал.
Нет. Ни в коем случае. Он уходит.
«Мне пора», — сказал он; слова прозвучали отрывисто, резко, почти грубо. Он уже разворачивался, уже тянулся к ошейнику Ани, уже прикидывал кратчайший путь к спасительной палатке — туда, где не было полураздетых целительниц, не поднимался пар от влажной кожи и не звучал смех, заставлявший чувствовать, будто земля уходит из-под ног.
«Командир».
Голос Эша заставил его замереть на полушаге. Илья не обернулся. Он не мог обернуться. Если бы он повернулся и увидел Эша — всё так же стоящего там, с мокрыми волосами, — то наверняка сделал бы что-то, о чем они оба потом пожалели бы.
"Что?"
Пауза. Когда Эш заговорил снова, его голос звучал подчеркнуто нейтрально — в нем не осталось ничего, что можно было бы истолковать как проявление эмоций. «Мне прийти сегодня вечером в твою палатку? Или мои услуги тебе по-прежнему не нужны?»
Илья крепче сжал ошейник Ани. Собака подняла на него взгляд своих больших золотистых глаз, склонив голову в недоумении. Наверное, она чувствовала, как у него в кончиках пальцев бешено колотится пульс. Наверное, она чуяла тот хаос, что творился у него внутри, — битву между тем, чего он хотел, и тем, что, как он знал, должен был сделать.
«Да», — сказал он, а затем, поскольку это прозвучало слишком уж поспешно, слишком нуждающе — словно он только об этом и думал всю ночь и всё утро, — добавил: «В обычное время. Не опаздывай».
Он не стал ждать ответа. Просто пошел вперед; Аня семенила рядом, и хвост у нее всё так же вилял — словно у нее был лучший день в жизни. Деревья поглотили их, пар от горячих источников растаял позади, и остались лишь снег, тишина да хруст сапог Ильи по промерзшему подлеску.
Его лицо всё ещё горело. Он чувствовал, как жар не отпускает скулы, кончики ушей и затылок — там, где волосы завивались, касаясь воротника. Стоило всего пару секунд посмеяться — и он тут же повел себя как мальчишка, впервые влюбившийся: покраснел посреди леса, словно какой-то идиот. Это было унизительно. Это бесило. Это было...
Сегодня вечером он снова должен был увидеться с Эшем. Эш придет к нему в палатку, сядет на тот стул или ляжет на ту кровать и наполнит пространство ароматами ромашки, лаванды и той дурацкой шалфейной ноткой, которой Илья начал жаждать, словно наркотика. И, возможно — если Илье очень повезет (или не повезет, смотря как посмотреть), — ему снова доведется услышать этот смех.
Аня ткнулась головой ему в бедро, тихонько поскуливая. Илья посмотрел на нее сверху вниз: на высунутый язык, виляющий хвост и полное отсутствие понимания того, что она только что перевернула вверх дном весь его день.
«Ты, — сказал он ей, — дурно влияешь».
Она лизнула его руку и пошла дальше.
К тому времени, как Илья вернулся в лагерь, лицо его наконец приняло нормальную температуру, а сердце забилось в ритме, хотя бы отдаленно напоминающем ровный. Он передал Аню Светлане, сухо предупредив, чтобы та больше не позволяла ей отлучаться, проигнорировал многозначительную ухмылку сестры и удалился в свою палатку, чтобы с головой уйти в бумаги. Дел было невпроворот. Их всегда было невпроворот: заявки на снабжение, требовавшие подписи; отчеты патрулей, нуждавшиеся в проверке; дюжина посланий из столицы, от которых он до сих пор уклонялся, поскольку все они сводились к одному и тому же — разочарованию отца и насмешкам брата.
Но когда наступил вечер и лагерь погрузился в ночную тишину, он поймал себя на том, что следит за пологом палатки. Ждет. Вслушивается в шаги на снегу.

=Эш пришел в обычное время. Он снова был в той старой одежде — от одного вида которой Илье хотелось всё сжечь, — но сегодня он промолчал. Он лишь указал на кровать и наблюдал, как Эш пересек палатку и устроился на дальнем краю матраса: спина прямая, взгляд устремлен на брезентовую стену. Воздух уже начал наполняться ароматом ромашки — мягким, сладким и до бешенства умиротворяющим.
Илья лег на свою сторону кровати, оставив между ними осторожную дистанцию.
Больше в ту ночь он не слышал смеха Эша. Но засыпал с мыслями о нем, и впервые за много недель ему снились не смерть матери и не отцовская плеть. Ему снился пар, поднимающийся над горячими источниками, темные пряди волос, льнущие к влажной коже, и звук — такой яркий, что казался солнечным светом.
На следующее утро он проснулся отдохнувшим — так хорошо он не высыпался уже много лет, — и пришел от этого в бешенство.
Едва закончив расставлять свои вещи, Светлана послала одну из служанок за Роуз. Выделенный ей шатер был просторнее большинства других — привилегия, обусловленная ее положением, которую она научилась принимать как должное, не задавая лишних вопросов; первый час она потратила на то, чтобы превратить это сугубо военное жилище в место, где можно было бы свободно дышать. На полотняных стенах висели гобелены из темной ткани, прошитой серебряными нитями, которые поблескивали в свете свечей. В углу стоял открытый дорожный сундук, из которого выглядывали платья, книги и маленькие стеклянные флаконы с духами — неизменные спутники ее поездок. Жаровня была полна углей и дарила приятное тепло, прогоняя вечный холод зимы Империи Теней.
Стоило Роуз отодвинуть полог палатки, как сердце Светланы привычно ёкнуло. Она пыталась отучить себя от этой реакции. Читала себе строгие нотации о безнадежности ситуации и о том, как опасно выдавать свои чувства. Всё было тщетно. Роуз вошла с закатанными до локтей рукавами, растрепавшейся косой и зеленым пятном на фартуке — должно быть, от растертых трав, — и Светлана разом забыла все свои тщательно отрепетированные речи.
— Ваше Высочество. — Роуз отвесила церемонный поклон, прижав руку к сердцу в знак традиционного приветствия. — Вы велели меня позвать. Вы неважно себя чувствуете?
Светлана махнула рукой слугам, толпившимся у входа. — Оставьте нас. Все вы. Я позову, если что-то понадобится. Они разлетелись, словно листья на ветру; полог шатра опустился, отрезая их от внешнего мира и оставляя наедине в теплом, тихом полумраке, озаренном светом свечей.
«Я же говорила тебе, — произнесла Светлана, снова поворачиваясь к Роуз и надув губы — жест, совершенно не подобающий принцессе, но ей было, в сущности, всё равно, — не обязательно так меня называть. У меня есть имя. Можешь им пользоваться».
Роуз выпрямилась после поклона, но выражение её лица осталось подчёркнуто профессиональным — таким же, как и всякий раз, когда Светлана пыталась сократить дистанцию ;;между ними. «Я помню, что вы говорили, Ваше Высочество. Но мне неловко вести себя столь непринуждённо. Если вас это не обидит, я предпочла бы придерживаться прежнего стиля общения».
Роуз на мгновение помедлила, затем пересекла палатку и села, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Даже спустя несколько недель такой жизни она по-прежнему выглядела так, словно ожидала, что кто-нибудь ворвется в палатку и арестует ее за дерзость — сидеть в присутствии особы королевской крови.
Светлана устроилась на краю своей койки — достаточно близко, чтобы разговаривать, не повышая голоса, но и на таком расстоянии, которое не позволило бы Роуз сбежать. Это был своего рода танец, который они исполняли с тех самых пор, как Светлана впервые прибегла к услугам Роуз; все движения она освоила методом проб и ошибок.
— Как ваши головные боли, Ваше Высочество? — Голос Роуз звучал сугубо по-деловому. — Помогают ли средства, которые я оставила в прошлый раз?
«Когда ты рядом, головная боль всегда отступает». Эти слова сорвались с губ Светланы прежде, чем она успела себя остановить; она с чувством, в котором смешались удовлетворение и вина, наблюдала, как по шее Роуз разливается легкий румянец. Ей не следовало говорить подобное. Она прекрасно это понимала. Такие слова ставили Роуз в безвыходное положение: она оказывалась меж двух огней — принцессой, не перестающей флиртовать, и профессиональными рамками, которые так старалась соблюдать. «Но да, средства помогли. Ты отлично справляешься со своей работой».
Благодарю вас, Ваше Высочество.
— Я позвала тебя сюда не из-за своих головных болей. — Светлана подалась вперед, опираясь локтями на колени. Пламя свечи дрожало на ее лице, выхватывая серебристые пряди в волосах. — Я хотела узнать, как ты. В лагере холодно, работа тяжелая, а мой брат... — Она запнулась, подбирая дипломатичное слово. — ...трудный человек.
Губы Роуз дрогнули. Это была почти улыбка, которую она тут же подавила. — Командор относится ко мне справедливо, Ваше Высочество. У меня нет никаких жалоб.
— Я спрашивала не об этом. Я не интересовалась, есть ли у тебя жалобы. Я спросила, как ты себя чувствуешь. — Светлана склонила голову набок, вглядываясь в лицо Роуз. Целительница устала. Это читалось в тенях под глазами и напряженной складке у рта, пусть она сама в этом никогда бы не призналась. — Ты вечно заботишься о других: о солдатах, о других целителях, о моем брате, даже обо мне. А кто заботится о тебе?
Профессиональная маска на лице Роуз дрогнула. Лишь на мгновение, лишь в уголках губ, но Светлана это заметила. «Я сама о себе забочусь, Ваше Высочество. Так было всегда».
Должно быть, это очень одиноко.
Слова повисли в воздухе между ними. Роуз не ответила. Ей и не нужно было отвечать: всё сказали её руки, крепко сжатые на коленях.
Светлана встала и подошла к своему дорожному сундуку — скорее для того, чтобы дать Роуз время прийти в себя, чем из реальной необходимости что-то оттуда достать. Она перебрала содержимое: платья, книги, флаконы с духами — и нашла то, что искала, в маленьком бархатном мешочке на самом дне. Она берегла эту вещь.
«Я беспокоюсь о тебе», — сказала она, по-прежнему стоя к Роуз спиной. «Когда я во дворце, то думаю о том, как ты здесь мерзнешь, и гадаю: достаточно ли ты ешь, высыпаешься ли? Хорошо ли к тебе относятся? Я знаю, что в лагере полно альф, которые не считают целителей за людей, и знаю, что мой брат держит всех в ежовых рукавицах, но это не значит...» Она осеклась, поняв, что говорит слишком много лишнего. Принцессам не подобает болтать без умолку. «Я просто волнуюсь. Вот и всё».
Роуз надолго умолкла. Когда она заговорила, голос её звучал мягче, чем прежде — исчезли нотки профессиональной сдержанности. — Вы очень добры, что беспокоитесь обо мне, Ваше Высочество. Но я не настолько важна, чтобы заслуживать подобного внимания.
— Это неправда. — Светлана обернулась, сжимая в руке бархатный мешочек. — Ты важна для меня.
Щеки Роуз снова залил румянец, распространяясь вниз, к вороту одежды. Она опустила взгляд на свои руки, и сердце Светланы словно надломилось при виде этой картины. Роуз была такой сильной, такой стойкой, такой решительной — готовой нести на своих плечах тяжесть всего мира, никого не прося о помощи. Именно это Светлана в ней и ценила. Но именно это и вызывало у нее желание укутать Роуз в одеяла и кормить супом до тех пор, пока та наконец не признается, что устала.
«У меня для тебя кое-что есть», — сказала Светлана и открыла бархатный мешочек. — «Это не средство и не лекарство. Это просто... подарок. Потому что мне так захотелось».
Она призвала тени к своей ладони.
Они возникали легко — как всегда: прохладные, невесомые, послушные её воле. Но вместо того чтобы придать им практичную форму, она создала нечто хрупкое. Крошечные стебельки тьмы тянулись вверх с её ладони, ветвясь и превращаясь в листья, а затем в лепестки; слой за слоем тени распускались, словно цветы, сотканные из самой полуночи. Это были розы — каждая не больше ногтя на большом пальце, — собранные в букет, который жадно впитывал свет свечей, не отдавая его обратно.
Когда раскрылся последний лепесток, Светлана сжала стебли в кулаке и закрепила их форму. Магия улеглась, отозвавшись тихим гулом, и когда она снова разжала ладонь, теневые розы стали настоящими. Плотными. Неизменными. Они никогда не завянут, не поблекнут и не потеряют лепестков, ведь они и не были живыми в привычном понимании. Они были тьмой, обретшей форму, а тьма вечна.
Роуз смотрела на букет широко раскрытыми глазами. Её профессиональная маска окончательно рухнула, сменившись чем-то неприкрытым, искренним и почти испуганным.
— Ваше Высочество, я не могу...
«Ты можешь». Светлана шагнула к ней и вложила в руки Роуз розы, сотканные из теней. При этом её пальцы коснулись ладоней Роуз, и она позволила этому прикосновению продлиться чуть дольше, чем требовалось. Руки Роуз были теплыми и загрубевшими от многолетнего растирания трав и приготовления зелий, и Светлане хотелось держать их вечно. «Это подарок не от принцессы — целительнице. Это подарок от меня — тебе. Потому что я хотела, чтобы у тебя было что-то прекрасное. Ведь ты заслуживаешь прекрасного, даже если сама так не считаешь».
Роуз взглянула на букет в своих руках. «Теневые розы» были безупречны: каждый лепесток — тонкий и темный; стоило слегка повернуть их, как они словно меняли свой облик в лучах света, открывая скрытые в черноте глубины насыщенного пурпурного и глубокого синего оттенков. «Я никогда... никто никогда...»
— Тебе не обязательно ничего говорить, — Светлана отступила назад, давая Роуз возможность перевести дух. — Просто оставь их себе. И когда у тебя будет тяжелый день, когда работы станет слишком много, а холод проберет до костей, и мой брат будет вести себя как невыносимый осел — посмотри на них и вспомни: в этом мире есть человек, который считает, что ты стоишь гораздо большего, чем просто того, что ты можешь сделать для других.
Глаза Роуз увлажнились. Она часто заморгала, стараясь сдержать слезы, и прижала к груди теневые розы — словно это был самый драгоценный подарок, который она когда-либо получала. Возможно, так оно и было. Светлана мало что знала о жизни Роуз до войны, но знала достаточно, чтобы догадаться: подарки были редкостью, а доброта — и того большей.
«Спасибо, — прошептала Роуз. — Светлана».
Роуз впервые назвала её по-настоящему, и Светлана почувствовала, как это имя отозвалось в груди теплым, мягким светом. Она улыбнулась — и на этот раз не стала скрывать своих чувств. Пусть Роуз видит. Пусть понимает: это не игра, не мимолетная прихоть и не забава принцессы, решившей развлечься с той, кто стоит ниже её на социальной лестнице. Всё это было по-настоящему. По-настоящему — с самой первой их встречи.
«Пожалуйста, — тихо сказала Светлана. — А теперь... посидишь со мной еще немного? Я соскучилась по твоему обществу, да и в тени не так одиноко, когда ты рядом».
Светлана села на край своей койки и похлопала по месту рядом с собой. «Иди сюда. Посиди со мной».
Роуз помедлила, и сердце Светланы слегка сжалось. Казалось, она мысленно измеряла расстояние между тем местом, где ей полагалось быть, и тем, где ей хотелось оказаться, — и всякий раз понимала, что ей не хватает совсем немного. Ее взгляд метнулся к выходу из палатки, вернулся к лицу Светланы, а затем скользнул на свободное место на койке.
— Ваше Высочество, не уверена, что это...
«Роуз». Светлана протянула руку и взяла её за руку, прежде чем та успела закончить возражение. «Пожалуйста. Совсем ненадолго».
Она слегка потянула, и после мгновения сопротивления Роуз позволила усадить себя на койку. Поначалу она сидела скованно — спина прямая, как струна, руки сложены на коленях, — словно сидеть на кровати рядом с принцессой было преступлением, за которое могли арестовать. Светлана не настаивала. Она просто переместилась так, чтобы оказаться чуть позади Роуз, поджала под себя ноги и потянулась, чтобы коснуться её волос.
За день коса Роуз наполовину расплелась, и пряди темных волос торчали в разные стороны. Светлана осторожно перебирала пальцами спутанные локоны, расправляя их с тем терпением, какое бывает лишь у того, кто никуда не спешит. Роуз издала тихий звук — нечто среднее между вздохом и негромким мычанием, — и Светлана почувствовала, как плечи девушки слегка опустились.
«Тебе нравится, когда тебе перебирают волосы», — пробормотала Светлана. Это не было вопросом.
«Моя мама так делала, — голос Роуз стал мягче. — Когда я была маленькой. Она садилась позади меня и заплетала мне косу перед сном — и это было единственное время, когда я могла сидеть смирно. Она говорила, что мои волосы слишком красивы, чтобы оставлять их спутанными».
«Твоя мать была права». Светлана принялась разбирать пряди, разделяя их на части. Она тысячи раз заплетала собственные волосы — и столько же раз их заплетали ей фрейлины. Но сейчас всё ощущалось иначе. Более сокровенно. Тяжесть волос Роуз в ладонях, тепло её тела совсем рядом, то, как она медленно откидывалась назад, навстречу прикосновениям Светланы... «Расскажи мне о своей семье. О тех, кто остался дома».
Роуз на мгновение умолкла. Светлана продолжала плести косу, пальцы её двигались в размеренном ритме, и она почувствовала тот самый миг, когда защита Роуз дрогнула. Это напоминало зрелище рушащейся стены: с каждым движением пальцев Светланы отпадал очередной кирпичик той тщательно выстроенной брони, которой Роуз себя ограждала.
«Они всё ещё в Империи Света, — произнесла Роуз, и голос её стал мечтательным. — В Эларионе. У моей матери сад, полный целебных трав — самый большой в деревне. Отец тоже был целителем, пока руки не начали дрожать так сильно, что он больше не мог работать. Они заботятся о...» Она умолкла, но Светлана не стала расспрашивать. Просто продолжала заплетать косу, мягко касаясь пальцами кожи головы Роуз.
«Мой сын, — продолжала Роуз, и слова вырвались у нее так, словно она сдерживала их долгие годы, — он с ними; за ним присматривают мои друзья — люди, которым я доверяю больше всех на свете. У них есть и другие дети, так что ему есть с кем играть. Он не одинок».
Руки Светланы замерли. «У тебя есть сын».
Перемена произошла мгновенно. Всё тело Роуз сковало напряжением: плечи резко взметнулись к ушам, а руки на коленях сжались в кулаки. Она обернулась к Светлане — в её широко раскрытых глазах, полных слёз, читался ужас. «Пожалуйста... Пожалуйста, никому не говорите. Командор не знает, солдаты тоже... Если кто-нибудь узнает, что у меня есть ребёнок в Империи Света, его используют против меня. Прошу вас, Ваше Высочество, умоляю...»
«Роуз. Роуз, т-с-с, посмотри на меня». Светлана обхватила лицо Роуз ладонями, стирая большими пальцами слезы, катившиеся по ее щекам. Кожа Роуз под пальцами была теплой и влажной, а нижняя губа дрожала. «Я никому не скажу. Я бы ни за что этого не сделала. Слышишь? Твой сын в безопасности. Твоя тайна в безопасности. Клянусь памятью своей матери».
Роуз пристально смотрела на нее, пытаясь уловить на ее лице следы лжи. Светлана выдержала этот взгляд, позволяя ей увидеть всё: тревогу, нежность и то яростное чувство защиты, что расцвело у нее в груди в тот самый миг, когда Роуз произнесла слово «сын». Она больше не пыталась ничего скрывать. В этом не было смысла.
— Расскажи мне о нём, — тихо сказала Светлана, опуская руки с лица Роуз.
Роуз шмыгнула носом и вытерла его тыльной стороной рукава — жест настолько не подобающий принцессе, что Светлане захотелось её поцеловать. — Зак. Его зовут Зак. Ему пять лет.
«Зак». Светлана попробовала имя на вкус. «Хорошее имя. Сильное. Как он выглядит?»
И вот она — та самая перемена, на которую надеялась Светлана. Лицо Роуз словно озарилось изнутри: в уголках глаз собрались лучики морщинок, а губы тронула совершенно непроизвольная улыбка. Это была улыбка матери, говорящей о своем ребенке, — и она была прекрасна.
«У него мои волосы — только кудрявые, такие, что по утрам их просто невозможно расчесать. А глаза — отцовские: большие, карие и вечно ищущие приключений». Роуз тихонько рассмеялась — смешок вышел влажным и дрожащим. «Он всё время задает вопросы. Почему по утрам небо золотое? Почему в водопаде никогда не кончается вода? Почему ему нельзя есть печенье на завтрак? Раньше я записывала самые интересные вопросы, чтобы не забыть».
Светлана смотрела, как в глазах Роуз играют искорки света, и чувствовала, как сердце переполняется такой сильной любовью, что становится почти больно. Ей хотелось всегда видеть Роуз именно такой — свободной от бремени войны, работы и постоянного страха совершить ошибку; видеть просто матерью, которая скучает по сыну и считает дни до той минуты, когда снова сможет обнять его.
«Его отец?» — осторожно спросила Светлана, и сама же немного возненавидела себя за этот вопрос. Она не хотела знать. Она боялась ответа, боялась той картины, которая запечатлелась бы в её сознании и уже не отпускала. Муж. Любовник. Тот, кто мог обнимать Роуз по ночам и просыпаться рядом с ней по утрам. И всё же она спросила, ведь Роуз наконец начала ей открываться, и упускать такую ;;возможность было нельзя.
Выражение лица Роуз изменилось. Свет в её глазах не погас, но померк, смягчившись и став более печальным и сложным. У Светланы всё внутри оборвалось; она поняла, что Роуз, должно быть, заметила ужас, отразившийся на её лице, — ведь целительница протянула руку и коснулась её колена.
«Он умер, — тихо сказала Роуз. — Через несколько месяцев после рождения Зака. У него было слабое сердце — врожденный порок, с которым он жил всю жизнь. Я перепробовала всё, что знала: любые травы, настойки, все целительные заклинания из своих книг. Но есть вещи, которые невозможно исправить. Некоторые люди просто... уходят».
Роуз посмотрела на свои руки. Светлана хотела что-то сказать, но слова не находились. Всю жизнь она училась вести светские беседы при дворе, очаровывать дипломатов, парировать оскорбления и улыбаться даже на самых невыносимых званых ужинах. Но ничто из этого не подготовило её к подобной ситуации: видеть женщину, которую она любила, скорбящей по мужу — человеку, который был ей явно дорог, — в то время как сама Светлана испытывала одновременно облегчение, чувство вины и душевную боль.
«Есть еще кое-что, — произнесла Роуз почти шепотом. — То, о чем я думаю каждую ночь, пытаясь уснуть. Отец Зака ;;родился с пороком сердца. А вдруг он есть и у Зака? Вдруг это наследственное — то, что я сама передала сыну, даже не подозревая об этом, а теперь меня нет рядом, чтобы проверить, все ли с ним в порядке?» Она подняла голову; глаза ее снова наполнились слезами, а голос дрогнул. «А что, если я понадоблюсь ему, а я застряла здесь, по ту сторону войны, и ничем не могу ему помочь?»
Светлана не раздумывала — она просто действовала. Мгновение назад она сидела рядом с Роуз, а в следующее — уже обнимала её, прижимая к себе и укладывая её голову под подбородок так, как когда-то делала её мама, когда она была маленькой и боялась темноты. Роуз на полсекунды напряглась, а затем обмякла в объятиях, вцепившись руками в спинку платья Светланы — словно она тонула, а Светлана была единственной надежной опорой в целом мире.
«Послушай меня, — сказала Светлана, уткнувшись лицом в её волосы. — С твоим сыном всё будет хорошо. Он с твоими родителями, с друзьями — с людьми, которые его любят. Ты сама говорила, что у него есть друзья. Есть те, кто о нём заботится. И ты снова его увидишь. Эта война не будет длиться вечно; когда она закончится, ты вернёшься домой, обнимешь своего малыша, и он расскажет тебе обо всём, о чём хотел спросить за время твоего отсутствия».
Роуз издала звук, в котором смешались смех и рыдание. — У него, наверное, есть список.
«Вероятно. И ты ответишь на каждый вопрос». Светлана отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть Роуз в лицо и осторожно стереть слезы с ее щек. «Если тебя беспокоит его сердце, я могу кое-кого послать. Врача из дворца — того, кто сможет отправиться к границе и осмотреть его. Я знаю людей, которые мне обязаны». На самом деле таких людей не было, но ради Роуз она была готова на всё.
Глаза Роуз широко распахнулись.— Ты бы сделала это? Для меня?
7
========
Примечания к главе
==================
Примечания см. в конце главы.
----------------------------
Скотт был по локоть погружен в заявки на снабжение, когда полог палатки с грохотом распахнулся внутрь и в его личное пространство ворвалась Светлана — подобно невероятно элегантному и решительному урагану.
Он даже не поднял головы. Во всем лагере была лишь одна женщина, входившая в палатку генерала без доклада, — и она поступала так с тех самых пор, как они, будучи детьми, носились по дворцовым садам, доводя наставников до сердечного приступа своими исчезновениями. Шорох дорогой ткани и тонкий аромат зимних роз сказали ему всё, что нужно было знать.
«Что бы это ни было, — сказал он, продолжая просматривать лежащий перед ним отчет, — ответ — нет».
— Ты даже не знаешь, о чем я собираюсь попросить. — Светлана опустилась на стул напротив его стола с той театральной грацией, которую отточила еще к шести годам. Сегодня на ней было темно-синее платье цвета сумерек над ледниками Морталиса, а волосы были уложены в сложную прическу-корону — на ее создание у служанок наверняка ушел целый час. Она выглядела настоящей принцессой — какой, собственно, и являлась, — а это означало, что сейчас она попросит о чем-то совершенно нелепом.
— Мне даже не нужно слышать твой вопрос, — сказал Скотт, откладывая перо и наконец взглянув на нее. — В прошлый раз, когда ты приходила ко мне так, как сейчас, ты хотела, чтобы я помог тебе тайком пронести в дворцовую детскую кучу лисят. А до этого...
— Это совсем не то же самое, что с лисятами.
Лисята испортили кучу дорогих гобеленов, Лана.
«Это был всего лишь гобелен — к тому же уродливый». Она подалась вперед; ее темные глаза широко распахнулись и наполнились мольбой — тем самым выражением, перед которым Скотт пасовал с тех самых пор, как она поняла: он физически не в силах ей отказать. «Скотти. Пожалуйста. Мне нужна твоя помощь».
Вот оно. «Скотти». Она называла его так, только когда ей что-то было нужно, — и это безотказно срабатывало каждый раз. Он с шумом выдохнул, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Ладно. О какой услуге речь?
Мне нужен врач. Хороший. Тот, кто сможет приехать не привлекая внимания и не задавать лишних вопросов.
Скотт удивленно приподнял брови. — Ты заболела?
«Нет, это не для меня». Светлана сделала паузу; её пальцы теребили край рукава. Эта нервная привычка осталась у неё с детства. «Это для Роуз».
«Роуз». Он знал, что к этому всё идет. Он видел, как его кузина смотрит на эту целительницу, как преображается её лицо, стоило Роуз войти в комнату. Он предупреждал об этом Илью, Илья предупреждал Светлану, а Светлана, судя по всему, решила игнорировать любые предостережения. «Лана, что бы у тебя ни происходило с этой целительницей...»
Это не для неё лично. Это для её сына.
Это его остановило. Скотт умолк; нотация о недопустимости личных привязанностей так и замерла у него на языке. У Роуз был сын. У Роуз — тихой целительницы, годами врачевавшей солдат в этом лагере и дважды спасшей ему жизнь, — где-то там, в большом мире, был ребенок. Он вспомнил, как она каждый день работала до полного изнеможения, как никогда не жаловалась, как тайком подсовывала лишнюю еду самым тяжелым больным, когда, казалось, никто не видит. Всё это время она была матерью. Всё это время она боролась за то, чтобы вернуться домой — к кому-то родному.
«Ему пять лет, — продолжала Светлана, и голос её теперь звучал мягче. — Его зовут Зак. Он в Эларионе; о нём заботятся родители Роуз и её друзья. Но его отец умер от болезни сердца, когда мальчик был ещё младенцем, и Роуз до смерти боится, что Зак мог унаследовать этот недуг. Она годами носила этот страх в себе, Скотти — ей не с кем было поделиться, и она никак не могла узнать, как он там. Я пообещала ей помочь».
Скотт провел рукой по лицу. Логистика того, о чем она просила, уже разворачивалась в его голове, кусочки пазла вставали на свои места. Врачу нужно будет пересечь границу на вражескую территорию. Им понадобятся документы, легенда, достаточное знание местности, чтобы пройти горные перевалы, не будучи пойманными. Это было не невозможно, но и не просто. А если Илья узнает…
«Ты понимаешь, что это измена», — сказал он, но в его голосе не чувствовалось подлинной убежденности.
«Я понимаю: пятилетний мальчик может заболеть, и его мать имеет право знать, что с ним всё в порядке, — Светлана вскинула подбородок, и в её глазах вспыхнул огонь. — Я понимаю, что эта война и так отняла слишком многое у слишком многих людей, и я не позволю ей отнять ещё и это. Не если я могу хоть что-то с этим сделать».
Скотт смотрел на нее. Его кузина, принцесса Империи Теней, выросшая в окружении тьмы, жестокости и холодных, непреклонных ожиданий их дяди. Казалось бы, всё это должно было ожесточить ее. Она должна была стать холодной, как Илья, безжалостной, как их отец, и равнодушной к чужим страданиям, как Алексей. Но она была иной. Она по-прежнему плакала, слушая печальные истории. По-прежнему тайком приносила во дворец осиротевших животных. И вопреки всему продолжала верить, что мир может стать лучше.
— Ладно, — сказал он. — Я знаю одну целительницу в Морталисе. Она у меня в долгу с тех пор, как я вытащил её сына из ледяного озера. Она надёжная, мастер своего дела и не станет задавать лишних вопросов.
Лицо Светланы просияло. Она пулей выскочила из-за стола и подбежала к Скотту — так стремительно, что он даже не успел подготовиться, — и обхватила его за шею с такой силой, что чуть не сбила со стула. «Я так и знала! Знала, что ты поможешь. Ты мой любимый кузен, знаешь?»
«Я твой единственный кузен — и единственный, кто вообще согласится выполнить твои безумные просьбы». Но он обнял её в ответ, приобняв за плечи. «Только Илье не говори. Если он узнает, что я отправляю имперские ресурсы на вражескую территорию ради сына целительницы, то насадит мою голову на пику».
«Он не узнает». Светлана отстранилась, и выражение её лица стало серьёзным. «А Скотти? Спасибо. Правда».
Скотт махнул рукой, уже потянувшись за чистым листом пергамента, чтобы написать письмо. — Не благодари меня пока. Подожди, пока лекарь действительно найдет мальчика и подтвердит, что тот здоров. Вот тогда и сможешь меня поблагодарить.
Светлана откинулась на спинку стула, наблюдая, как он пишет — с той же сосредоточенностью, что была ей свойственна с самого детства. Спустя мгновение она снова заговорила, но уже тише: «Ты когда-нибудь задумываешься о том, что мы здесь делаем?»
«Каждый день». Скотт не поднимал глаз от письма. «Трудно этого не делать, когда именно ты отправляешь людей на смерть».
— Тогда почему мы продолжаем это делать? — Она сделала паузу; её пальцы снова нащупали ту самую торчащую нитку на рукаве. — Илья верит в войну — или верит, что у него нет выбора. Но ты...
Скотт отложил ручку. Это была опасная тема — разговор, за который могли арестовать по обвинению в подстрекательстве к мятежу. Но это была Светлана, и она была права.
— Я продолжаю этим заниматься, потому что иначе мое место займет кто-то гораздо хуже, — наконец произнес он. — Тот, кто не станет заботиться о том, чтобы целители были сыты, а с пленными обращались по справедливости. Тот, кто будет посылать солдат в бой, не задумываясь, стоит ли цель таких жертв. — Он встретился с ней взглядом. — Это не лучший ответ. Но другого у меня нет.
Светлана медленно кивнула. «Мы всё изменим. Когда эта война закончится. Когда отец...» Она умолкла, не закончив фразы. В этом не было нужды.
— Мы попробуем, — согласился Скотт. Он сложил письмо и запечатал его каплей темного воска, вдавив в остывающую массу перстень-печатку. — Но сперва мы позаботимся о том, чтобы пятилетнего мальчика из Империи Света осмотрел совершенно сбитый с толку лекарь-морталис.

Шейн не понимал переменчивого поведения командира, да и попытки разобраться в этом он уже давно оставил.
В одну из ночей Илья тащил его в постель, словно собственнический дракон, охраняющий сокровища, и обнимал так крепко, что Шейн едва мог дышать; он утыкался носом в изгиб шеи Шейна, словно пытаясь вдохнуть его целиком. А на следующую ночь он становился холодным и отстраненным: сидел за своим военным столом, сжав челюсти и не отрывая взгляда от карт, и почти не замечал присутствия Шейна — разве что бурчал, чтобы тот садился в кресло и занимался своим делом. Была и такая ночь, когда он вовсе прогнал Шейна, лишь затем, чтобы уже на следующий вечер позвать его обратно, словно ничего и не случилось.
Это изматывало. Это приводило в бешенство. А еще это напоминало Шейну, что он — совершенно, абсолютно незначительная фигура.
Ему было безразлично, что Илья Розанов никак не мог решить: поцеловать его или убить. Его не волновало, что настроение альфы металось из крайности в крайность — от собственнического порыва к полному равнодушию и обратно, — не давая Шейну даже устоять на ногах. Единственное, что имело значение, — это план. А план требовал от Шейна сблизиться с Ильей, стать для него незаменимым и ослабить бдительность командира в ожидании подходящего момента. План, который должен был закончиться смертью Ильи Розанова и возмездием за гибель родителей Шейна, — даже если самому Шейну это стоило бы жизни.
Его омежьи инстинкты могли кричать сколько угодно. Тело могло предавать его — дрожью, румянцем и полной неспособностью сохранять спокойствие, когда в темноте его окутывал запах Ильи. Всё это не имело значения. Шейн владел собой. Он был обязан владеть собой. От него зависели люди — люди, которые погибли бы, если бы он хоть на секунду потерял концентрацию.
Роуз. Всё то движение Сопротивления, что продолжало сражаться где-то в горах, ожидая знака, что чаша весов вот-вот склонится на их сторону. Шейн был их лучшим шансом обезглавить Армию Теней, и он не собирался их подвести лишь потому, что его омежье тело решило, будто от вражеского командира исходит запах безопасности.
В то утро, выбравшись из палатки Ильи еще до рассвета — как обычно, — Шейн не пошел прямиком в лазарет. Вместо этого он направился через лагерь, низко опустив голову и плотнее запахнув плащ; он пошел в обход, мимо фургонов со снаряжением, пока не добрался до клеток с животными. За ночь снегопад прекратился, но холод по-прежнему стоял лютый. Вдали виднелась клетка с тигром — ее железные прутья резко выделялись на фоне белой земли, — а рядом с ней стояли двое часовых, притопывая ногами и дыша на озябшие руки, чтобы согреться.
Он договорился об этом с Роуз еще два дня назад. Поначалу она колебалась, опасаясь, что будет, если стражники поймут, что их обвели вокруг пальца, но Шейну удалось ее убедить. Ему нужно было поговорить с тигром наедине. Ему необходимо было узнать, верны ли его подозрения — действительно ли тот зверь, что склонился перед ним в темноте, был тем, кем он его считал.
"Извините". Шейн подошел к ним, на его лице появилось выражение глубокой озабоченности. За эти годы он научился хорошо носить маски. У этого человека были широко раскрытые глаза и слегка запыхавшееся дыхание, как у целителя, которого отправили с неотложным поручением, и он не был уверен, правильно ли он передает сообщение. "Извините, что прерываю, но принцесса Светлана спрашивает о вас. Вас обоих. Она сказала, что это срочно."
Охранники переглянулись. Тот, что был повыше — бета со шрамом на подбородке, — прищурился, глядя на Шейна. «Принцесса? Зачем мы ей понадобились?»
— Не знаю, сэр. Я всего лишь целитель. Она прислала в лазарет одну из своих служанок за помощью, и, поскольку я оказался там единственным, она велела мне найти вас и передать сообщение. — Шейн заламывал руки, привнося в свои слова нотку нервозности. — Она выглядела расстроенной. Думаю, может, что-то случилось с собакой? С той большой черной? Я слышал, кто-то говорил, что она снова сорвалась с привязи.
Это привлекло их внимание. В лагере все знали об Ане. Все в лагере боялись Ани — несмотря на то, что этот пес-демон не делал ничего страшнее, чем пускал на людей слюни да время от времени таскал сосиски с кухни. Охранники снова переглянулись; теперь в их взглядах читалась уже не подозрительность, а тревога.
— Мы должны следить за пленником, — сказал тот, что пониже ростом, кивнув большим пальцем в сторону клетки с тигром. — Приказ командира: никто не покидает пост, пока его не сменят.
— Я могу остаться. — Шейн произнес это так, словно мысль только что пришла ему в голову — будто он просто хотел помочь, а не действовал по тщательно продуманному плану. — В конце концов, мне всё равно здесь ждать. Один из целителей должен принести мне припасы, и мы собирались осмотреть раны тигра. Генерал Хантер просил проследить, чтобы они нормально заживали. — Он указал на клетку, на огромную полосатую тушу, все еще сжавшуюся в дальнем углу. Я всё это время буду здесь. Если кто-нибудь придёт, я скажу им, куда ты ушёл.
Высокий стражник замялся. Шейн видел, как тот взвешивает в уме возможные варианты: риск ослушаться принцессы против риска оставить свой пост. Имя Светланы в этом лагере имело большой вес — почти такой же, как имя Ильи, — и все знали, что она здесь. Заставлять её ждать было бы плохой идеей.
— Мы пришлём смену, как только поговорим с ней, — наконец произнёс охранник. — К клетке не подходите. Если зверь вырвется...
«Не буду. Обещаю». Шейн ободряюще улыбнулся им — так искренне, как только мог. «Идите. Она, похоже, действительно расстроена».
Они ушли. Шейн смотрел, как они спешат через лагерь: сапоги вздымали снег, а дыхание белыми облачками клубилось в холодном воздухе. Он дождался, пока они скроются из виду, и лишь тогда сбросил маску — выражение его лица вновь стало суровым и решительным.
У него было, пожалуй, минут десять, прежде чем появятся новые охранники. Может быть, и меньше. Он не собирался тратить их впустую.
Шейн едва успел ухватиться пальцами за холодные железные прутья, как тигр уже поднялся на ноги и двинулся к нему; его огромные лапы бесшумно оставляли следы на утоптанном снегу, а золотистые глаза были устремлены на лицо Шейна с такой пристальностью, что сердце у того бешено заколотилось в груди.
Тигр остановился в футе от решетки и склонил голову. Это был тот же самый поклон, что и в первую ночь — глубокий и почтительный, какой отвешивают лишь особам королевской крови.
Шейну было не до этого. Охрана могла вернуться в любую минуту. Мог забрести патруль. Какой-нибудь солдат мог решить срезать путь через эту часть лагеря и увидеть то, чего видеть ему не полагалось.
«Ты оборотень?» — Шейн говорил тихо, но с настойчивостью. — «Мне нужно, чтобы ты ответил. Я знаю: ты понимаешь, о чем я. Кивни, если умеешь менять облик. Если принадлежишь к кланам Валеритов».
Тигр поднял голову и просто посмотрел на него своими пугающе умными золотыми глазами. Затем он кивнул. Это было четкое, осознанное движение массивной головы — такое, какого невозможно было бы добиться никакой дрессировкой.
У Шейна перехватило дыхание. Он догадывался об этом с самой первой встречи с тигром — с того момента, как зверь склонил голову, а его взгляд, следивший за каждым движением Шейна, выдавал нечто большее, чем простое животное любопытство. Но догадываться и знать наверняка — разные вещи, и теперь он знал точно. В этой клетке томился оборотень. Один из его сородичей, схваченный и запертый, словно какой-то трофей, — а Шейн неделями проходил мимо, так ничего и не предприняв.

Облик тигра начал меняться.
Это превращение не было мягким. Шейн наблюдал, как под бледной шерстью смещаются кости, как укорачивается морда и перестраиваются конечности, а массивное тело сжимается, принимая более компактный, человеческий облик. Тигр не издавал ни звука, но Шейн видел боль: в том, как сжимались челюсти, как на мгновение зажмуривались глаза, пока позвоночник перестраивался с влажными щелчками. Шерсть отступала, словно вода, текущая вспять, обнажая кожу, покрытую старыми и свежими шрамами.
Всего за несколько мгновений в клетке, где только что был тигр, оказался человек, припавший к полу. Совершенно нагой, он сильно дрожал от ледяного воздуха; его темные волосы, спутанные и свалявшиеся, свисали ниже плеч. На вид он был молод — пожалуй, ровесник Шейна, — но лицо его хранило следы тяжелых лет, а в глазах, несмотря ни на что, все еще горел огонь.
Шейн не раздумывал. Он стянул с себя тунику и просунул её сквозь прутья. «На, надень. Ты же замёрзнешь».
Мужчина дрожащими руками взял тунику и натянул её на голову. Она была ему мала и туго обтягивала плечи, но всё же это было лучше, чем оставаться с обнажённым телом посреди зимы Империи Теней. Он на мгновение опустился на колени, прижимая ткань к груди так, словно это было первым проявлением доброты по отношению к нему за многие недели. Затем он поднял взгляд на Шейна — глаза его были влажными.
«Ваше Величество», — произнес он; голос его звучал грубо от долгого молчания — хрипло и с надрывом. Он снова склонил голову — с тем же почтением, какое выказал тигр. «Я знал, что это вы. Когда вы пришли к моей клетке в ту первую ночь, я сразу понял. У вас лицо вашей матери».
Эти слова ударили Шейна, словно кулак в грудь. Он не слышал, чтобы кто-то упоминал его мать, уже много лет — с тех самых пор, как бежал из пылающего дворца, когда на его руках еще оставалась ее кровь, а в ушах все еще звучали ее последние слова. Сейчас он не мог об этом думать. Не мог позволить себе поддаться этим чувствам.
«У нас мало времени». Шейн присел, чтобы оказаться на одном уровне глаз с мужчиной, и его голос стал еще тише. «Как тебя зовут?»
— Кип. Кип Грейди. Из клана тигров Валерита. — Мужчина расправил плечи; в его осанке — несмотря на холод, клетку и тесную тунику — вновь проступила солдатская выправка. — Я в Сопротивлении уже три года. Меня схватили во время вылазки у подножия гор Умбрал. Я ждал случая сбежать, но стража ни на миг не отходит.
Сердце Шейна бешено колотилось, но мысли оставались ясными. Совершенно ясными — так всегда бывало, когда план начинал складываться воедино. «Сопротивление. Ты из людей Джей-Джея?»
«Ты знаешь Джей-Джея?» Лицо Кипа просияло: сквозь усталость пробился проблеск надежды.
«Он мой лучший друг. Мы вместе росли во дворце, пока...» Шейн покачал головой. На воспоминания не было времени. «Он жив? С ним всё в порядке?»
Он жив. С тех пор как ты исчез, он лично возглавлял вылазки. Все думали, что ты погиб, но Джей-Джей отказывался в это верить. Он будет очень рад узнать, что оказался прав.
Шейн запечатлел эту новость в памяти, и где-то под ребрами разлилось тепло. Джей-Джей жив. Джей-Джей всё ещё борется. Пусть это было немного, но всё же — то, за что можно было ухватиться посреди этой тьмы.
— Послушай меня, Кип. В этом лагере меня зовут Эш. Я целитель — и больше никто. Никто не знает, кто я на самом деле, кроме Роуз — целительницы, с которой я работаю, — а теперь и тебя. — Он вцепился в прутья решетки и подался вперед. — У меня есть план. Потребуются время и терпение, но когда наступит нужный момент, мне понадобится твоя помощь. Могу я на тебя рассчитывать?
Кип прижал кулак к груди, к самому сердцу, — так выглядело старинное приветствие валеритов. — Я в вашем распоряжении, Ваше Величество. Сделаю всё, что потребуется.
«Прежде всего, мне нужно, чтобы ты остался в живых. Я позабочусь о том, чтобы тебе давали больше еды. И воды. Я поговорю с охраной, убежу их, что с тобой нужно обращаться лучше. Многого не обещаю, но этого хватит, чтобы ты не терял сил». Шейн оглянулся через плечо, проверяя проходы между палатками. По-прежнему пусто. По-прежнему тихо. «Когда я всё продумаю до мелочей, то вернусь и всё тебе расскажу. Если всё получится, мы оба покинем этот лагерь и вернемся туда, где нам и место».
В глазах Кипа — золотистых даже в человеческом облике — вспыхнуло чувство, очень похожее на веру. — Я буду готов.
Шейн услышал, как где-то позади него снег хрустит под шагами. Это шли новые охранники, чтобы заступить на пост. С бешено колотящимся сердцем он поднялся на ноги и в последний раз взглянул на Кипа сквозь прутья решетки.
— Обернись обратно. Не дай им ничего заметить. — Он отошел от клетки, понизив голос до шепота. — Я приду снова, как только смогу.
К тому моменту, как новые стражники показались из-за угла, тигр уже вернулся в дальний угол клетки — огромный, полосатый, ничем не примечательный зверь. Шейн стоял на почтительном расстоянии от решетки, скрестив руки на груди, чтобы скрыть отсутствие туники. Холод уже пробирал его до самых костей, но ему было всё равно. Теперь у него был союзник. Настоящий — воин Валерита, тот, кто умел сражаться и менять облик, а когда придет время — прикрыть ему спину.
План по-прежнему был опасен. Скорее всего, он всё равно стоил бы ему жизни. Но впервые с момента прибытия в этот лагерь Шейн ощутил нечто, похожее на надежду.
Он зашагал обратно к палатке, обхватив руками обнаженную грудь; холод впивался в каждый дюйм открытой кожи, но он почти этого не чувствовал. Мысли в голове кружились слишком стремительно, чтобы он мог ощутить физический дискомфорт.
Тяжесть ответственности за свой народ вновь легла ему на плечи — тяжелая и привычная, словно давно ношенный плащ. Они всё еще были там. Всё еще сражались. Всё еще верили, что где-то и как-то их потерянный принц вернется и всё исправит.
То, чем он занимался, было безумно опасно. Проникнуть в самое сердце вражеского лагеря, имея при себе лишь вымышленное имя да отчаянный план; врачевать солдат, убивших его соплеменников; делить постель с человеком, который стоял над телами его родителей... Всё это было чистым безумием — и всё это было необходимо. Ведь альтернативой была победа Империи Теней. Альтернативой было позволить его народу жить и умирать под сапогом тирана, видевшего в них лишь ресурс, который можно использовать и выбросить за ненадобностью.
Первый год после гибели родителей Шейн провел, скрываясь в доме семьи Роуз в Эларионе — в самом сердце утопающего в зелени королевства, где деревья росли так густо, что неба было не разглядеть. Родители Роуз были целителями в третьем поколении; их сады раскинулись на холмистых просторах, и каждый клочок земли здесь был засажен травами, цветами и растениями, о которых большинство людей даже не слышало. Шейн часами пропадал в этих садах, погружая руки в землю и изучая названия и свойства каждого листа, корня и лепестка. Только это и помогало ему не сойти с ума. Работа, учеба, размеренный ритм жизни растений. Это давало ему возможность сосредоточиться на чем-то ином, кроме образа материнского лица и звука последнего крика отца.
Все считали, что наследник престола Холландера погиб вместе с родителями. Империя Теней объявила об этом во всеуслышание, устроила торжества на улицах Умбраксиса и выставила в своем дворце захваченные королевские реликвии, чтобы доказать: их победа полна и безоговорочна. Шейн позволил им в это верить. Он издалека наблюдал, как его королевство оплакивает его, как подданные шепчут его имя, словно молитву об упокоении, как советники, некогда клявшиеся в верности его отцу, спешат договориться с той самой империей, что их погубила. Скрываться, пока его народ страдал, — это было самым тяжелым испытанием в его жизни. Но это было необходимо. Мертвый принц мог строить планы. Мертвый принц мог тренироваться. Мертвый принц мог ждать идеального момента для удара.
Пять лет скрывался, тренировался, оттачивал свои силы, пока не смог контролировать их, вместо того, чтобы они контролировали его. Пять лет учился сражаться, лгать, сливаться с тенями так, как его предки сливались со светом. Пять лет молчаливой поддержки Роуз, писем Джей Джей, тайно передаваемых по каналам сопротивления, и непоколебимой веры Пайков в то, что однажды, так или иначе, законный наследник вернется.
Он тосковал по дворцу. Ему не хватало материнского смеха, присутствия отца и того, как выглядел Большой зал в день зимнего солнцестояния: всё вокруг было уставлено свечами, а их свет отражался от хрустальных башен, заставляя сиять весь город. Он скучал по своей комнате с высокими окнами, выходящими на восток, и по кровати, которая служила его семье на протяжении шести поколений. Он вспоминал дворцовую кухню, где старшая кухарка тайком угощала его сладостями, когда он был ребенком, и делала вид, будто ничего не произошло. Он тосковал по тренировочным площадкам, где учился управлять своей магией под бдительным присмотром королевских целителей. Он скучал по всему. По каждому кирпичу, по каждому гобелену, по каждому воспоминанию, которое у него отняли в ту ночь, когда Илья Розанов вошел в ворота, неся с собой тьму и пламя.
Советники, захватившие власть после гибели его родителей, были предателями. Шейн знал это уже много лет; он видел донесения шпионов Джей-Джея о сделках, заключенных ими с Теневым Императором, о непомерных налогах и о целителях, которых они — словно скот — отдавали врагу ради сохранения мира. Они распродавали его королевство по частям, высасывая из него все соки, и расплачиваться за это приходилось простым людям. Каждый целитель, насильно отправленный на передовую, означал семью, лишившуюся матери или отца. Каждая деревня, доведенная налогами до голодной смерти, пополняла ряды повстанцев людьми, которые шли в Сопротивление не из надежды, а от безысходности. Империя Света рушилась, а тем, кто должен был удерживать ее от распада, было не до того — они были слишком заняты набиванием собственных карманов.
Шейн собирался положить этому конец. Он собирался убить Илью Розанова, обезглавить Армию Теней, а затем вернуться домой и разобраться с предателями, продавшими его людей. Разбираться с кошмарами предстояло по очереди.
Он добрался до палатки Роуз и раздвинул полог; зубы у него стучали, несмотря на все попытки унять дрожь. Роуз подняла взгляд от трав, которые растирала, и широко раскрыла глаза, увидев его с обнаженным торсом и полузамерзшим.
«Что случилось с твоей туникой?» Она уже встала на ноги и потянулась за одеялом.
— Я отдал ее тому, кому она была нужнее. — Шейн накинул одеяло на плечи и рухнул на койку. Тело было измождено, но мысли продолжали лихорадочно метаться. — Роуз, мне нужно кое-что тебе сказать. Тот тигр в клетке — он один из нас. Оборотень из Валерита. Его зовут Кип Грейди, он из Сопротивления. И он знаком с Джей-Джеем.
«Ты с ним разговаривал? Эш, если кто-нибудь тебя видел…»
«Никто не видел. Сначала я убрал стражников». Он подался вперед, понизив голос, хотя в палатке они были одни.
Роуз долго вглядывалась в его лицо. Она знала его слишком хорошо. Она видела надежду, пылавшую в его глазах, и отчаянную решимость, которая крепла в нем с того самого момента, как он вошел в этот лагерь. «Ты всё же собираешься это сделать. С ядом».
«У меня нет выбора». Шейн твердо встретил ее взгляд. «Я перестал пить чай, подавляющий влечение, еще несколько дней назад. Я хорошо питаюсь, отдыхаю при любой возможности и берегу силы. Мой организм уже начинает возвращаться к естественному циклу. Я чувствую приближение течки. Она уже близко — возможно, до нее осталась неделя или две. И когда она начнется...»
— Когда это начнется, ты станешь уязвим. Ты будешь полностью в его власти. — В голосе Роуз звучал страх. — Эш, если течка настигнет тебя в палатке командира, ты не сможешь контролировать происходящее. Ты не сможешь удержаться от того, чтобы...
«В этом-то и суть». Голос Шейна звучал тихо, но твердо. «Мне нужно, чтобы он полностью утратил бдительность. Чтобы он захотел меня, доверился мне, поверил, что я наконец сдался. Течка поможет этого добиться. Она заставит его думать, что он победил. И когда он окажется наиболее уязвим — когда связь захлестнет его настолько, что он потеряет способность здраво мыслить, — вот тогда я и нанесу удар». Он посмотрел на свои руки, на бледные следы от веревок на запястьях. «Его организм даже не поймет, что отравлен, пока не станет слишком поздно. Яд в моей крови действует медленно. К тому моменту, как он осознает, что происходит, спасти его будет уже невозможно».
«А ты?» — голос Роуз дрогнул. — «К тому времени, как он поймет, что происходит, можно ли будет еще что-то сделать, чтобы тебя спасти?»
Шейн не ответил. В этом не было нужды. Они оба знали правду. Каждый раз, делая свою кровь ядовитой, он всё больше отравлял самого себя. Любой поцелуй, любой укус, каждая капля яда, попадавшая в организм Ильи, сказывались и на самом Шейне. Его бабушка однажды воспользовалась этой силой, чтобы спасти свой народ, — и это убило её всего за несколько месяцев. Шейн же собирался применять её снова и снова, ночь за ночью, пока командир не погибнет, а война не закончится. Вероятно, он не продержится и половины этого срока.
Но его народ обретет свободу. Его королевство будет отомщено. И Илья Розанов умрет, зная, что омега, которого он объявил своим, всё это время был его палачом.
Неделя пролетела в том же беспощадном ритме, к которому Шейн уже успел привыкнуть: между хаосом лазарета и удушающей близостью в постели командира. Днем он прижимал ладони к ранам солдат, которые без колебаний убили бы его, узнай они, кто он такой на самом деле, а по ночам лежал рядом с человеком, уничтожившим его семью, и вдыхал исходящий от него запах грозы — до тех пор, пока мысли не начинали путаться, а тело не забывало, что должно ненавидеть происходящее.
Но что-то менялось. Шейн чувствовал это по тому, как покалывало кожу, когда Илья подходил слишком близко, и по тому, как менялся его запах — становился глубже, насыщеннее, обретая властные, требовательные ноты. Всё началось несколько дней назад с едва уловимого сладковатого оттенка. Теперь же игнорировать это было невозможно. Его омежья сущность пробуждалась после недель подавления, сбрасывая последние следы чая с ингибиторами, которым его поила Роуз, и неумолимо приближаясь к тому, чего Шейн одновременно и страшился, и ждал.
Приближался период его течки. Каждую ночь Шейн видел, как Илья это осознает: как раздуваются ноздри командира, когда Шейн входит в палатку, как крепко сжимаются его пальцы на любом предмете, который он держал, — до побелевших костяшек. Он чувствовал это и в том, как Илья теперь обнимал его по ночам — теснее, чем прежде, — зарываясь лицом в волосы Шейна и дыша медленно и глубоко, словно пытаясь запомнить точный состав его запаха. Альфа держался из последних сил, балансируя на грани потери контроля, — и Шейн вот-вот был готов эту грань переступить.
Другие альфы уже давно бы сломались. Шейн знал это наверняка. Обычный альфа, оказавшись рядом с омегой на пороге течки, набросился бы на него еще несколько недель назад: инстинкты подавили бы разум, а биология взяла бы верх над самоконтролем. Но Илья Розанов не был обычным альфой. Он был командующим армией, сыном императора — человеком, чью натуру выковала жестокость, а закалили утраты. Его самообладание пугало. Впрочем, Шейн решил, что это не имеет значения. Рано или поздно ломаются все. Даже чудовища.
И на других фронтах дела тоже налаживались. Роуз наконец встретилась с Кипом — их свел вместе Шейн, действовавший весьма осмотрительно; видеть выражение облегчения на лице Роуз, когда она поняла, что в этом лагере у нее появился еще один союзник, было почти больно. Она так долго в одиночку несла на себе груз тайн Шейна, что возможность разделить эту ношу с кем-то еще позволила ей — впервые за многие недели — наконец расслабиться и опустить плечи, которые до этого были вечно напряженно приподняты к ушам. Кип же принял сложившуюся ситуацию со спокойствием солдата: он выполнял приказы Шейна, не высовывался и ждал сигнала.
Единственной загвоздкой в ;;этом плане был генерал Хантер.
Скотт стал завсегдатаем у клетки с тигром: он заглядывал туда в самое разное время, принося с собой куски мяса, дурацкие шутки и неизменную непринужденную улыбку. Шейн наблюдал за этим со смесью веселья и недоверия. Генерал был одержим. И вовсе не потому, что — слава богам — узнал правду о Кипе; им двигало любопытство человека, столкнувшегося с загадкой, которую он никак не мог разгадать.
«Не понимаю, — сказал Шейн Кипу во время одного из их коротких разговоров шепотом сквозь прутья клетки. — Он там, прямо сейчас. Снова. Уже в третий раз за неделю».
Тигриные глаза Кипа закатились, выражая чувство, свойственное исключительно человеку. Шейн был уверен: если бы Кип мог говорить в этом облике, он непременно сказал бы что-нибудь крайне нелестное об умственных способностях генерала.
«На днях он мне сказал...» — Шейну пришлось сделать паузу и плотно сжать губы, чтобы не рассмеяться. — «Сказал, что раз уж он всем нравится, то заставит и тебя проникнуться к нему симпатией. Он воспринимает это как личный вызов».
Взгляд, который бросил на него Кип, был настолько равнодушным и лишенным тени веселья, что Шейн невольно рассмеялся — короткий, удивленный смешок пришлось тут же заглушить ладонью. Если бы только генерал Хантер знал, как сильно Кип его презирает! Если бы знал, что тигр, с которым он так старательно пытался подружиться, — на самом деле солдат-валерит, готовый при первой же возможности превратить генерала в легкую закуску. Ирония ситуации была настолько густой, что ее, казалось, можно было резать ножом.
Впрочем, странное увлечение генерала было делом второстепенным — у Шейна имелись заботы поважнее. Настал решающий момент. Он готовился к этому весь день и теперь, стоя в палатке, пока снаружи сгущались вечерние сумерки, был полностью готов.
«Мне нужна твоя помощь», — сказал он и указал на аккуратно сложенную на койке одежду.
Та самая одежда, которую Илья прислал ему еще несколько недель назад. Та, к которой он из чистого упрямства отказывался даже прикоснуться; та, что лежала без дела, пока он упорно продолжал носить свое старое тряпье и притворяться, будто не замерзает насмерть. Роуз содержала эти вещи в чистоте и порядке, ожидая того дня, когда Шейн наконец переступит через свою гордость и наденет их.
Этот день настал.
Роуз молча помогла ему одеться. Сначала — белая льняная рубашка: мягкая, приятная к телу, идеально сидевшая в плечах. Затем — темные брюки на теплой подкладке, мгновенно согревшей озябшие ноги. Кожаный ремень — новый, податливый, с серебряной пряжкой, в которой играл свет фонаря. И наконец — туника глубокого лесного зеленого цвета с подкладкой из серого меха; Шейн возненавидел ее с первого взгляда, ведь она была красивой и дорогой — именно такой вещью, какую командир мог бы подарить тому, кто ему принадлежал.
Теперь он понимал: владение — это улица с двусторонним движением. Он заставит Илью Розанова заплатить за каждый стежок.
Туника легла на плечи так, словно была сшита специально для него — и, вероятно, так оно и было. Ткань — плотная, теплая и невероятно мягкая — изменила его облик до неузнаваемости: взглянув на себя, Шейн едва узнал того, кого увидел. Он выглядел как один из них. Солдат Империи Теней, слуга короны Розановых, живая собственность, облаченная в красивые одежды, чтобы услаждать взор хозяина.
Последним предметом была брошь — серебряная заколка с эмблемой Империи Теней: темным солнцем, затмевающим россыпь звезд. Шейн взял ее в руки и повертел пальцами, ощущая ее тяжесть. Это был символ всего, что он ненавидел. Этот знак красовался на знаменах армии, сжегшей его дом.
Он вонзил булавку в ткань своей туники, и боль впилась ему в большой палец.
«Осторожнее». Роуз потянулась к нему, но Шейн уже поднял руку, глядя на выступившую на подушечке пальца капельку крови. На обратной стороне значка был крошечный фиксатор, которого он не заметил, — и он надавил прямо на него.
Не задумываясь, он поднес большой палец ко рту и слизал кровь.
Вкус нахлынул на него, словно волна. Сладкий. Не естественный привкус железа, свойственный обычной крови, а нечто иное — то, что обволакивало язык, словно мед, и оставляло в глубине горла легкое, едва уловимое жжение. Яд. Он был готов. Организм вырабатывал его именно так, как он и задумывал: медленнодействующий яд накапливался в крови, ожидая своего часа.
Он поднял взгляд на Роуз и увидел, как в её глазах вспыхнуло понимание. Она знала, что означает этот вкус. Она знала, что сейчас произойдет.
— Пора, — тихо сказал Шейн. — Всё готово.
Роуз не пыталась его отговорить. Она исчерпала все доводы еще несколько дней назад и знала его достаточно хорошо, чтобы понять, когда он принял окончательное решение. Вместо этого она протянула руку и поправила воротник его туники.
«Вернись, — сказала она. — Что бы ни случилось сегодня ночью, пообещай мне, что вернешься».
Шейн не давал обещаний, которые не мог бы сдержать. Он просто сжал её руку и вышел на холод.
Он шел через лагерь, стараясь держаться в тени между палатками; капюшон был натянут так, чтобы скрывать лицо. Попадаться кому-либо на глаза в таком виде было опасно. Волны запаха исходили от него — сладкого, полного жажды и безошибочно выдававшего в нем омегу; любой альфа, встретившийся ему на пути, сразу понял бы, что это такое. Течка. Та самая, что заставляет здравомыслящих мужчин совершать безумные поступки. Та самая, что способна спровоцировать бунт в лагере, полном солдат, месяцами не видевших омег.
Но в лагере царила тишина. Холод загнал большинство солдат в палатки, а те, кто оставался снаружи, были слишком заняты своими обязанностями, чтобы заметить одинокого целителя, направлявшегося к палатке командира. Шейн без происшествий добрался до входа; когда часовые узнали его и посторонились, он откинул полог и шагнул внутрь.
Илья стоял у стола с картами, склонившись над бумагами и отчетами; под рукой у него стояла чашка остывшего чая. Он поднял взгляд, когда вошел Шейн, и приоткрыл рот, собираясь что-то сказать — вероятно, пожаловаться на опоздание или потребовать объяснений.
Слова замерли у него на губах.
Шейн откинул капюшон. Он видел, как взгляд Ильи скользит по его фигуре, отмечая белую рубашку, темные брюки и зеленую тунику с серебряной брошью. Ту самую одежду, которую тот прислал. Одежду, от которой Шейн неделями отказывался. Одежду, которая выдавала в нем человека, принадлежащего командиру Армии Теней.
Илья перестал дышать. Его грудь замерла, рука застыла на полпути к чашке с чаем, а глаза в свете свечи казались огромными и темными. Выражение его лица было таким, какого Шейн прежде никогда не видел. Шок. Жажда.
Хорошо. Продолжай. Не сопротивляйся.
Эта мысль промелькнула в голове Шейна, словно молитва. Впервые за много месяцев он ощутил собственную силу. Стоя в одежде, которую дал ему враг, с телом, замершим на грани вспышки жара, и источая аромат, наполнявший палатку смесью сладости, отчаяния и жажды, он как никогда чувствовал, что полностью владеет ситуацией. Это он управлял происходящим. Это он принимал решения. Илья Розанов мог считать себя хищником в этой комнате, но Шейн знал правду.
И он выпустил свои феромоны — словно открыл шлюз. Аромат хлынул из него: ромашка, лаванда, шалфей и что-то еще, скрытое в глубине — чистый жар омеги, чистый биологический зов. Это был призыв. Просьба. Мольба, окутанная сладостью и призванная обойти любые рациональные мысли в мозгу альфы, чтобы прямиком проникнуть в те его отделы, где царил инстинкт.
Зрачки Ильи расширились. Он вцепился руками в край военного стола; Шейн видел, как напряглись его челюсти — так сильно, что на виске вздулась вена. Тени по углам шатра пришли в движение. Это не было игрой пламени свечи — это было реальное перемещение: тьма скользила по полотняным стенам, словно пятно масла, расползающееся по воде. Она ползла вверх по стенкам и по потолку, сплетаясь в плотную, непроницаемую массу и перекрывая любые щели, сквозь которые мог бы пробиться свет или проникнуть воздух.
Кокон. Илья создавал вокруг палатки кокон из теней, запирая их внутри и удерживая запах Шейна там, где никто другой не смог бы его учуять. Он не собирался причинять Шейну вред. Он собирался оставить его себе. Спрятать. Оберегать его, словно дракон — свое золото, скрытое от чужих глаз, недоступное для чужих прикосновений и даже неведомое никому другому.
От этого осознания по спине Шейна пробежала дрожь, вызванная лишь отчасти страхом.
Илья встал. Скрежет стула о пол прозвучал громко в приглушенной тишине окутанной тенями палатки; затем он направился к Шейну медленными шагами хищника, знающего, что его добыче некуда бежать. Он остановился в нескольких дюймах — достаточно близко, чтобы Шейн ощутил жар, исходящий от его тела, и чтобы запах грозы, исходивший от него, стал всепоглощающим.
«Какого хрена ты творишь?» Голос Ильи звучал низко и хрипло — словно его скребли по гравию.
Шейн вскинул подбородок и встретился взглядом с этими пылающими синими глазами. — Я просто выполняю свою работу, командор.
Этот титул был вызывающим. Напоминанием о неравенстве сил между ними. Насмешкой, скрытой за маской покорности.
Илья резко выбросил руку и схватил Шейна за ворот туники, притянув к себе так близко, что их лица разделяло лишь дыхание. Палатку заполнил его запах — чистейшее проявление альфа-доминирования: темный, властный, настолько густой, что Шейн почти ощущал его вкус. Контраст с собственным сладким запахом омеги кружил голову.
«Просто делаешь свою работу», — повторил Илья, и слова прозвучали словно рычание. — «Или ты разгуливаешь по моему лагерю, как течная шлюха, напрашиваясь, чтобы тебя трахнул любой альфа, почуявший твой запах?»
Шейн ощутил, как эти слова ударили по нему, но даже не дрогнул. Даже когда командир Армии Теней смотрел на него так, словно хотел проглотить целиком.
«Как я мог бы предлагать свой запах какому-либо альфе, — произнес Шейн, и голос его прозвучал увереннее, чем он сам себя чувствовал, — когда я здесь лишь для того, чтобы служить командиру личным успокоительным средством? Это ведь моя работа, не так ли? Только ради этого я здесь».
Он высвободился из хватки Ильи — осторожно вытянул ткань из его пальцев — и направился к стулу у кровати. К тому самому неудобному стулу, на котором провел столько ночей, — стулу, от которого ныла спина и немел копчик. Он положил руку на спинку — небрежно, неспешно, словно сердце не колотилось в груди так бешено, что, казалось, вот-вот сломает ребра.
— Мне сесть? Приступить к работе? — Он повернул голову ровно настолько, чтобы взглянуть на Илью через плечо. — Ты ведь этого хотел, верно? Чтобы я помог тебе уснуть?
Илья шагнул к нему, схватил Шейна за руку и резко развернул к себе. Его пальцы, словно железный обруч, сжали бицепс Шейна; лицо Ильи оказалось совсем рядом — настолько близко, что Шейн мог разглядеть вкрапления более темного синего цвета в его радужке и зрачки, расширившиеся до такой степени, что почти полностью поглотили этот цвет.
«В какую игру ты играешь?» Слова прозвучали резко, почти отчаянно. «Ты знал, что у тебя скоро начнется течка. Ты не мог этого не знать. И всё же допустил это — пошёл через лагерь, полный альф, готовых разорвать друг друга в клочья ради шанса заполучить свободную омегу. Любой из них мог учуять твой запах. Любой мог заявить на тебя права, прежде чем ты добралась бы до этой палатки, прежде чем я...»
Шейн чувствовал, как его тело охватывает жар. Сначала, когда он только вошел в палатку, это было лишь легкое тепло, но теперь оно разливалось по всему телу, словно мед, влитый в горячий чай — медленно, золотисто и неудержимо. Мысли становились вялыми; каждой из них приходилось пробиваться сквозь густеющий туман феромонов, заполнивших палатку. Повсюду ощущался запах Ильи — тот самый электрический аромат грозы, заставлявший омежьи инстинкты Шейна отчаянно рваться наружу; этот запах смешивался с его собственным сладким ароматом течки, отчего казалось, будто сам воздух вокруг опьяняет.
Он был мокрым. Он чувствовал эту влагу между бедрами — реакцию тела, возникшую помимо его воли и готовившую его к тому, от чего разум все еще содрогался. Колени подгибались. Руки тянулись схватить Илью за плечи и притянуть к себе. Каждый инстинкт кричал о необходимости подчиниться, открыться и позволить альфе взять всё на себя.
Шейн выпрямил ноги, жестко зафиксировав их в коленях. Стиснул челюсти. Он думал о лице матери, о последних словах отца, о пламени, вздымавшемся над башнями дворца. Он цеплялся за свою ненависть, словно за спасительную нить.
«Это ты велел мне выполнять свою работу, — сказал он, и голос его лишь самую малость дрогнул. — Это ты говорил, что я принадлежу тебе. И вот я здесь. Принадлежу тебе». Он слегка развел руками — жест сдачи, в котором сквозила насмешка. — «Если я тебе здесь не нужен, Командор, ты всегда можешь снова меня прогнать».
Самообладание Ильи дало трещину. Мгновение назад он стоял неподвижно, положив руку на плечо Шейна, а в следующее — пришел в движение: его руки легли Шейну на талию и притянули так, что их тела плотно прижались друг к другу. Шейн чувствовал исходящий от него жар сквозь слои одежды, ощущал твердость его груди, силу бедер и безошибочное свидетельство того, насколько сильно Илья не хотел его отпускать.
«Ты играешь с огнем», — прорычал Илья, и его голос отозвался дрожью во всем теле Шейна. «Ты понимаешь, что натворил? Что ты со мной делаешь?»
Шейн прекрасно всё понял. В этом-то и была суть.
Руки Ильи переместились с талии Шейна к груди его зеленой туники, но на этот раз он не стал ее рвать. Его пальцы нащупали серебряную брошь, и он осторожно ее отстегнул. Металл тихо звякнул, когда застежка поддалась, и Илья отложил украшение на стол — словно не хотел его повредить. Словно хотел медленно, деталь за деталью, освободить Шейна от одежды, а не срывать ее с него, как поступал прежде.
Затем его пальцы нащупали завязки туники. Одну за другой он их распутал; костяшки его пальцев касались груди Шейна сквозь белую льняную рубашку. Туника соскользнула с плеч Шейна и мягко опустилась на пол позади него — словно лужица из ткани цвета лесной зелени и серого меха. Шейн стоял в белой рубашке и темных брюках; дыхание его участилось, а кожа пылала таким жаром, что казалось удивительным, как рубашка до сих пор не вспыхнула.
Илья подался вперед. Ближе. Еще ближе. Его нос коснулся изгиба шеи Шейна — прямо там, где железа, словно маяк, источала запах течки, — и он глубоко вдохнул.
Звук, который он издал, был нечеловеческим. Это был стон, вырвавшийся из самой глубины груди — низкий, надрывный, полный жажды. Его руки крепче сжали талию Шейна, пальцы впились в ткань рубашки, и он вдыхал запах Шейна так, словно тонул, а Шейн был для него воздухом.
«Ты даже не представляешь, — сказал Илья, касаясь губами его кожи и скользя ими по месту, где прощупывался пульс, — как ты сейчас пахнешь».
Веки Шейна смежились. Его тело буквально кричало: каждое нервное окончание пылало, жаждая продолжения. Жар внутри него жил собственной жизнью, свиваясь тугим узлом внизу живота и разливаясь по всему телу — так, что даже кончики пальцев, казалось, распухли от этого напора. Губы Ильи были совсем рядом, касались его шеи; стоило лишь склонить голову и подставить горло — и альфа завладел бы им без остатка.
Вместо этого Шейн открыл глаза и уставился на брезентовую стену палатки. «От меня пахнет омегой в период течки, — произнес он, и голос его звучал почти ровно. — Тут нет никакой загадки, коммандер».
Губы Ильи коснулись его шеи раньше, чем Шейн успел сформулировать еще одну связную мысль.
Первое же касание языка к этой чувствительной железе пронзило позвоночник Шейна электрическим разрядом. У него подкосились колени. По-настоящему, всерьез подкосились — силы утекали из ног, словно вода сквозь решето, и он бы рухнул, если бы Илья не сжимал так крепко его талию. Хватка альфы была единственным, что удерживало его на ногах, и Шейн ненавидел то, насколько сильно он в ней нуждался, как его тело подавалось навстречу этой опоре, вместо того чтобы сопротивляться ей.
Свободная рука Ильи медленно скользнула вниз по спине Шейна, пальцы скользнули по ткани его рубашки, а затем ниже, за пояс брюк. Шейн почувствовал это вторжение, как клеймо, эти мозолистые пальцы скользнули по его щекам и обнаружили, что он полностью промок. Жидкость пропитала его нижнее белье, ткань брюк, и когда пальцы Ильи прижались к его дырочке, он не почувствовал никакого сопротивления. Только влажный жар и отчаянное напряжение мышц, которые ничего так не хотели, как быть заполненными.
«Посмотри на себя», — пробормотал Илья, и тут же его губы оказались у самого уха Шейна; дыхание обжигало, а голос звучал хрипло и надрывно. «Ты весь течешь. Насквозь мокрый, хотя я едва к тебе прикоснулся». Его пальцы очертили вход, не пытаясь проникнуть внутрь, а лишь ощущая, насколько тот готов и как сильно тело Шейна жаждет этого. «Этого ты хотел? Ходить по моему лагерю с таким запахом, в моей одежде, стоять в моей палатке? Ты хотел, чтобы альфа нашел тебя таким. Чтобы выебал тебя. Чтобы заявил на тебя права. Чтобы раз и навсегда стереть это
самодовольное выражение с твоего лица».
Шейн не ответил. Он не мог. Его голос полностью покинул его, затерявшись где-то в тумане жара и желания, которые поглотили все разумные уголки его мозга. Его тело кричало на него, умоляя, и весомость его плана казалась очень далекой. Все, что он мог чувствовать, это давление пальцев Ильи на свою дырочку, жар рта Ильи на своей шее и подавляющее, неотвратимое присутствие альфы, окружающего его со всех сторон.
Он запрокинул голову и обнажил горло.
Это была капитуляция. Это был старейший из существующих жестов омеги, когда он предлагал альфе, стоявшему перед ними, самую уязвимую часть тела. Шейн знал, что делает. Он знал, что это значит. И в тот момент, когда его тело горело, а разум был затуманен, и план где-то в глубине его сознания кричал ему, чтобы он вспомнил, зачем он здесь, ему было все равно. Его тело нуждалось в этом. Его тело боролось неделями, месяцами, годами, и оно так устало. Оно хотело расслабиться. Оно хотело позволить альфе взять верх и прекратить борьбу.
Зубы Ильи сомкнулись на железе на шее Шейна.
Не настолько сильно, чтобы оставить след. Лишь укус, давление, обещание того, что могло бы случиться, позволь Шейн этому произойти. Но и этого хватило. Ощущение пронзило тело Шейна, вырвав из его горла звук, который он сам не узнал, — стон, настолько обнаженный и отчаянный, что казался совершенно чужим. Это был звук чистой потребности, чистого желания, чистого омежьего подчинения, и в тот же миг, когда он сорвался с его губ, он почувствовал, как Илья замер.
Альфа отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Шейну в лицо. Взгляд у него был диким — синеву глаз почти полностью поглотила чернота, — а грудь вздымалась, словно после долгого бега. Он услышал тот стон. Он ощутил его — так же, как Шейн чувствовал, как рокочет стон в груди Ильи. Теперь их связывало нечто общее: их тела говорили на языке, который разум отказывался признавать из упрямства.
Илья подался бедрами вперед, с силой притираясь к бедру Шейна, и тот отчетливо ощутил, насколько сильно возбужден партнер. Его член казался пугающе внушительным даже сквозь слои одежды — горячий, тяжелый, он упирался в бедро Шейна, словно требуя отклика. Тело Шейна отреагировало само собой: очередная волна влаги пропитала его бедра, и ноздри Ильи раздулись, уловив этот запах.
Затем Илья поднес свои пальцы ко рту. Те, что были прижаты к дырочке Шейна, те, что все еще были влажными от спермы Шейна. Он удерживал взгляд Шейна, когда просунул их между губами и облизал дочиста.
Вкус коснулся его языка, и Шейн увидел тот самый миг, когда это ощущение дошло до сознания Ильи. Его и без того расширенные зрачки стали еще темнее — казалось, темнее, чем это вообще возможно. По телу Ильи пробежала дрожь, а веки тяжело опустились, словно он только что вкусил нечто невероятное — лучшее, что доводилось пробовать в жизни. Так оно и было на самом деле. В его смазке содержался яд Шейна — тот самый медленно действующий яд, что пропитывал его кровь и слюну. Сладкий, вызывающий зависимость и смертельно опасный. Сегодня ночью он не убьет Илью. Даже дурно ему не станет. Но яд останется в организме, будет нарастать, накапливаться, ждать своего часа. И чем больше он будет его вкушать, тем сильнее будет жаждать еще.
*-(117 СТР.->(129 стр.)->521 стр.-*)
~