32 Когда ругают, чтобы сберечь

(Отрывок из повести)



Эльза окончательно свихнулась. Совесть её, по всей видимости, решив, что с неё довольно, махнув рукой, удрала прятаться за сеновал — подальше от греха и Эльзиных глупостей.

А солнце, ленивое и ещё совсем сонное, только-только высунуло нос из-за горизонта. Оно разливало по небу розовые, почти прозрачные лучи, словно кто-то не пожалел сил и разбавил рассвет ключевой водой. Эльза, нацепив на плечи Русланову куртку, стояла у старого сарая и совершенно забыла, как её зовут. Она дрожала от утренней сырости, но разве до того было? Она ловила каждое Русланово слово, боясь, что те, чего доброго, вспорхнут и разлетятся, как перепуганные воробьи.

А Руслан разорялся. Он махал руками так отчаянно, будто пытался разогнать утренний туман одним только своим красноречием. Он взахлёб рассказывал про какого-то невероятного пса, который чует дождь за три дня до того, как первая капля шлёпнется в дорожную пыль. В его звонком, мальчишеском голосе было столько важности, что Эльза слушала, затаив дыхание, и готова была поверить даже в то, что этот пёс умеет летать.

Эльза и глазом моргнуть не успела, как из-за поворота, нахлобучившись, словно грозовая туча перед самым ливнем, вынырнула тётушка. Вид у неё был такой, будто она только что вышла с педсовета, где отчитывала нерадивых учеников лет эдак тридцать кряду. Взгляд у тётушки был — чистый рентген: прошивал насквозь, выискивая не только те грехи, что Эльза уже успела совершить, но и те, о которых она даже в самых смелых мечтах не помышляла. Плечи тётушка плотно укутала пуховым платком, отчего стала похожа на сердитого, но очень решительного коршуна.

— Эльза! — голос тётушки разрезал предутреннюю тишину, как нож — спелый арбуз. Воробьи на ветках от такого гласа божьего подпрыгнули, посыпались вниз и, кажется, на лету перекрестились.

Эльза вздрогнула, будто её окатили ледяной водой из ведра — да не одним, а сразу парой вёдер, для надёжности.

— Хин нимэ эшлэйсен?! (Ты что же это вытворяешь?!) — тётушка перешла в наступление, не давая Эльзе даже опомниться. — Я по всей деревне ношусь, сердце в пятки ушло, думала — сгинула девчонка, а она тут стоит, ворон считает да ушами хлопает! Ишь, нашла время байки слушать!

— Прости, Марзия-эвий… Я не хотела… — лепетала Эльза  стараясь найти подходящие слова для оправдания.

— Не хотела, а сделала! — отрезала тётушка, поправляя платок таким решительным движением, что даже воздух вокруг будто стал послушнее. — Тагы ла бер тапкыр былай кюреп калсам — акылга тиз килтерэм! (Ещё раз такое увижу — быстро в чувство приведу!) Ну-ка, марш домой, да поживее, пока люди не проснулись и не пошли языками чесать.

Она перевела суровый взгляд на Руслана:

— А ты, парень, не стой столбом, иди своей дорогой. Нечего девчонке голову дурманить, у неё и без того ветер в поле гуляет — а ты ей ещё пару вихрей добавляешь.

Дома тётушка разошлась не на шутку. Да так лихо, что даже старинные часы на стене, почуяв недоброе, втянули маятник и затаились, тикая едва слышно — лишь бы не попасть под горячую руку.

— Ата-иней, минем кулымда тип ышанган, э хин ни эшлейсен?! — всплескивала она руками, и платок сполз ей на лоб, будто даже он устал от этой драмы. 
— Да я ж перед твоей мамой за каждую твою слезинку отчитаться готова, а тут ты до рассвета по дворам бегаешь! Мне что, потом оправдываться: «Да я следила, да я смотрела…»? Да на кого смотрела-то, если тебя нигде нет?! Кеше алдында оят! (Перед людьми стыдно!)  Люди скажут: «У Марзии племянница — как ветер: где мелькнула, там и пропала!»

Тётушка голосила так, будто пыталась перекричать саму себя, а топала ногами с таким усердием, словно выбивала чечётку на сельском празднике. Дверцы шифоньера хлопали с таким грохотом, будто собрались вытряхнуть из них саму строптивость, нагло поселившуюся в доме.

— Бисмиллях… мин нишлим инде?!  (Во имя Аллаха, что мне теперь делать?!) Что ж это за напасть такая! Ты только погляди  на неё, Закарья! — причитала она, сдвинув брови так сурово, что между ними пролегла складка, глубокая, как ущелье в горах. — В кого она только уродилась? В роду-то у нас все были тише воды, ниже травы: шагу без спросу не ступят, слова без благословения не молвят. А эта… Точно шайтан в неё вселился. Да не какой-нибудь завалящий, а самый что ни на есть отпетый — из тех, что первым делом на забор лезет и последним с него слезает!

Тётушка  метала молнии. Она грозилась заколотить Эльзу в комнате на все запоры — и на верхний, и на нижний, — а сверху ещё и стулом подпереть, чтоб та даже не пикнула.
— Сегодня же отправлю к родителям! — гремела она. — Чтоб не позорила честь рода и не кружила головы нашим парням! Они и без того от жары дурные, а с тобой совсем с ума сойдут!

Тётушка то всплескивала руками, будто собиралась взлететь от возмущения — да не просто взлететь, а устроить показательный полёт над огородом. То упирала их в бока, сверкая очами так, что даже наш кот, обычно наглый и бесстрашный, тихонько шмыгнул под лавку.

Эльза, пристыженная донельзя, зарылась носом в подушку и зашлась в беззвучных рыданиях. Она так старательно всхлипывала, что даже перья внутри подушки, кажется, начали сочувственно вздыхать.

Мы же, забившись под одеяло, лежали ни живы ни мертвы, боясь даже дышать — а то вдруг выдох нечаянно прозвучит как смешок, и тогда точно не миновать беды. Знали: стоит только подать голос, как праведный гнев тётушки немедленно переключится на нас. А это было куда страшнее любого летнего ливня. Ливень-то рано или поздно заканчивается, а тётушкин гнев, судя по всему, имел привычку затягиваться до самого полнолуния — а порой, ещё на пару дней после, для закрепления воспитательного эффекта.

Эльза, выплакав, кажется, весь запас слёз, положенный человеку на целую жизнь, затихла под тяжёлым ватным одеялом. Свернулась в такой крошечный комочек, что даже самая привередливая кошка, реши она примоститься рядом, не сразу бы поняла, что тут кто-то есть.

— Ну полно тебе, Марзия, — наконец не выдержал дядюшка и чуть качнул головой. Голос у него был тихий, но в нём, как в старом камне, чувствовалась твёрдость. — Сердце себе рвёшь, голос зря тратишь, а толку-то?

Он стоял у порога, привалившись плечом к косяку, и смотрел на разбушевавшуюся тётушку с той самой спокойной усталостью, какая бывает у человека повидавшего столько, что на три жизни хватит. В руках он всё ещё  сжимал кепку — да так и замер, не решаясь войти в этот вихрь криков.

Тётушка резко обернулась, будто только сейчас заметила, что в комнате не одна.

— Как — полно?!  — она всплеснула руками так резко, что на полке тихонько звякнула жестяная коробочка с пуговицами.

— Да ты погляди на неё: тринадцать ещё не исполнилось, а ведёт себя так, будто росла, как сорняк у дороги, без присмотра! То ли дело я в её годы — уже и корову доила, и тесто месила, и за младшими смотрела, а эта… Только и знает, что по лугам носиться да с мальчишками разговоры разговаривать! И ведь глаза у неё такие честные-честные, будто не она до рассвета по полям бегала… Ну скажи мне, кому эта наивность нужна, когда вся деревня уже в курсе?

Дядюшка не спеша прошёл в комнату, положил кепку на сундук и подошел к окну.

— Вижу я её, — негромко сказал он. — И вижу, что не легкомысленная она, не испорченная. Просто в ней сейчас столько жизни кипит, что ей в четырех стенах тесно, как птенцу в скорлупе. В её годы мне тоже казалось, что весь мир — это дорога, которую надо пробежать бегом, не оглядываясь, чтобы не пропустить самое важное.

Тётушка фыркнула, но уже не так яростно — первый жар обиды и гнева начал остывать.

— Жизни… — проворчала она, поправляя платок, который от беготни и криков съехал набок. — А мне-то каково? Я ведь за неё перед матерью её, перед всей родней в ответе. Да и перед собой тоже.

Дядюшка повернулся к ней. Взгляд у него был ясный и спокойный, как озеро на рассвете.

— Перед собой отвечать — это самое трудное, — мягко согласился он. — Но кричать на неё — всё равно что с ветром спорить:  не послушается, только уши заложит. Давай лучше так: поговори с ней. Не как строгая тётка, а как та, кто ещё помнит, каково это — быть тринадцатилетней и чувствовать, как сердце вот-вот выскочит из груди от желания узнать, что там, за горизонтом.

Тётушка поджала губы, потом вздохнула — длинно, с надрывом, как вздыхает старая постройка, когда ветер гуляет по щелям.

Тётушка сидела у окна, сложив руки на коленях, и молчание её было куда красноречивее любого крика. Спустя время она поднялась. Тихо, стараясь не скрипнуть половицей — словно ступала по тонкому льду, — подошла к кровати и принялась поправлять одеяло. Делала она это с такой усердной тщательностью, будто хотела укутать Эльзу в кокон, спрятать от всех невзгод.
«Чтоб дурные мысли не пробрались!» — говорила её сосредоточенная морщинка между бровей. Постояла, вздохнула и, совсем смягчившись, осторожно коснулась ладонью девичьей щеки.

— Ты, Эльза кызым, голову-то не теряй, — прошептала она.
Голос её, ещё минуту назад суровый и колючий, как степной ветер, вдруг оттаял, потеплел, и в комнате будто стало светлее. Даже старый будильник на полке будто встрепенулся и тикнул чуть бодрее, будто и ему захотелось верить, что всё будет хорошо.

— Сердце — оно ведь как огонёк, — продолжала тётушка, поглаживая Эльзу по волосам. — Греет, конечно, но и обжечь может так, что шрамы на всю жизнь останутся. Пусть оно сначала подрастёт, окрепнет, наберётся сил, а уж потом влюбляется. Куда оно денется, успеет ещё настрадаться… Да и вообще, сперва надо научиться чай заваривать, а потом уже про любовь думать!

Эльза высунула из-под одеяла распухший нос и уставилась на тётушку глазами, полными такого вселенского отчаяния, будто рухнуло небо.

— Но ведь такой любви больше не будет! — всхлипнула она. — Я чувствую, я точно знаю!

Тётушка вздохнула, погладила её по растрёпанным вихрам и улыбнулась — так грустно и мудро, как улыбаются старые горы, которые за свой долгий век наслушались девичьих клятв «навсегда» больше, чем камней в своих ущельях. Да что там — они, поди, уже составили целый словарь этих клятв и пометили, сколько из них дожило хотя бы до осени.

— Любовь, кызым, она разная бывает, — негромко сказала тётушка и, чуть помолчав, потянулась к полке, сняла оттуда потрёпанный шерстяной плед, встряхнула и накинула себе на плечи.

— Одна — как августовская молния: бабахнула, ослепила, всё вокруг выжгла, и осталась в памяти шрамом. Да уж, такая  вовсе ни к чему… А другая приходит тихо, как рассвет над долиной. Она не кричит, не кружит голову, зато греет тебя каждый божий день, до самой последней косточки. Ну, знаешь, как этот самый плед — вроде и потрёпанный, и нитки торчат, а всё равно в него хочется завернуться и сидеть, мурлыкать от уюта.

Она плотнее закуталась, провела ладонью по ворсу, будто успокаивая саму ткань, и улыбнулась — чуть грустно, но по-доброму.

— Вот такую любовь и надо беречь, кызым. Не громкую, не яркую, а ту, что тихо греет, как старый плед в холодный вечер.

Эльза шмыгнула носом так оглушительно, что даже старые ходики на стене вздрогнули и на секунду притихли — будто испугались, что сейчас им тоже придётся всплакнуть за компанию. Она вцепилась в край скомканного одеяла и прошептала в пустоту:

— А если я не хочу другую? Если мне нужна только эта?

—  Ох, кызым, — покачала головой тётушка, — ну какая же она «только эта»? Чтобы потом внукам рассказывать: «Вот, мол, в юности меня как шарахнуло — до сих пор искры из глаз сыплются». Тётушка хмыкнула, прикрыв рот уголком платка, и, чуть смягчив голос, заговорила дальше:

— Первая любовь — она как первый пирог: вроде стараешься, душу вкладываешь, а получается то пригоревший, то сырой внутри. Зато на втором-то уже знаешь, сколько муки класть и когда духовку убавлять.

— Не хочу я никакую вторую! — Эльза снова зарыдала, уже в голос, пряча лицо в складках тётушкиного платья — так, что ткань на плече у тётушки мгновенно стала влажной, будто она случайно подставила плечо под дождик.

— Плачь, дочка, плачь, — прошептала тётушка в тишину комнаты. — Пусть слёзы унесут эту тяжесть, хоть чуточку. А потом солнце сядет, ночь пройдёт, и утро всё равно будет светлым. Оно всегда бывает светлым, Эльза. Даже если нам кажется, что мир навсегда погрузился во тьму.

Тётушка долго сидела неподвижно, обнимая Эльзу, пока та не перестала вздрагивать. Она напоминала старое дерево, укрывающее хрупкий росток от бури. Бурный, всесокрушающий гнев утих, оставив после себя лишь тихую, щемящую жалость.

— Всё пройдёт, кызым, — шептала она едва слышно, вплетая слова в мерное тиканье часов, которые, осмелев, снова завели свою неспешную песню. — И это пройдёт. Останется только тепло. Как от уголька, что давно погас, а ладонь всё ещё греет.

Эльза наконец отстранилась. Лицо её распухло от слёз, но в глазах больше не было того вселенского отчаяния. В глубине забрезжил крохотный, едва заметный огонёк понимания. Она молчала, не пытаясь спорить, и в этом взгляде было больше благодарности, чем в тысяче слов.

Тётушка подошла к окну и чуть отодвинула занавеску. Деревня просыпалась: лениво промычал телёнок, скрипнули ворота, по пыльной улице пробежал мальчишка с удочкой. Рассвет уже залил небо нежными акварельными красками.

— Иди умойся, — мягко сказала тётушка, не оборачиваясь. — Я сейчас лепёшек испеку. Горячих, с маслом. От них любое горе становится меньше. Проверено.

Пока Эльза плескалась у рукомойника, смывая слёзы и остатки ночных грёз, на кухне закипела жизнь. Тётушка сбросила платок и принялась за тесто. Её руки двигались легко и уверенно, словно исполняли древний, известный только им танец. А по двору поплыл уютный запах свежей выпечки — запах прощения и нового дня, в котором обязательно найдётся место и для грусти, и для робкой надежды.