Неволя

Богумила знала, что это началось не вчера. Это чувство, похожее на лихорадку, поселилось в ней давно, пустило корни глубоко в душу, оплело сердце тугими, колючими лозами. Имя ему было — Степан.
Она сидела у окна своей светлицы, глядя на рыночную площадь, залитую предзакатным солнцем. Пальцы ее, обычно ловко управлявшиеся с иглой и пяльцами, сейчас безвольно лежали на коленях. Вышивка была заброшена. Все ее мысли, все чувства были там, внизу, где среди толпы мелькала его высокая фигура. Степан, сын кузнеца, смеялся, разговаривая с друзьями. Звук его голоса, даже издалека, заставлял сердце Богумилы биться чаще, а щеки — гореть.
Она пыталась. Клялась себе, что не будет выглядывать из окна, когда он проходит мимо. Что не будет искать его взглядом на воскресной службе. Что перестанет придумывать предлоги, чтобы сходить к колодцу именно в тот час, когда он возвращается из кузни. Но каждый раз эта борьба заканчивалась ее поражением. Ее воля таяла, как снег под весенним солнцем, стоило ей лишь подумать о его темных, как омут, глазах или о легкой усмешке, играющей на губах. Он даже не смотрел в ее сторону, а она уже была пленницей.
Может прибегнуть  к ворожбе, чтоб обрести покой? Эта мысль, темная и липкая, как болотная тина, приходила все чаще. Ночами, когда сон не шел, Богумила представляла, как тайком идет на окраину деревни, к старой Марфе, что жила в покосившейся избушке у леса. Говорили, она знала травы, которые могут и приворожить, и отворотить. Может, есть зелье, что выжжет эту хворь из ее сердца? Что подарит ей холодное, блаженное спокойствие? Но страх был сильнее. Страх перед Божьим гневом и людским судом.
Она видела это в своих кошмарах: ее, Богумилу, дочь почтенного старосты, ведут на площадь. Люди шепчутся, тычут пальцами. «Ведьма», «блудница», «потеряла стыд из-за кузнецова сына». Срамота. Это слово обжигало хуже клейма. Ее одержимость была ее тайной, ее позором, который она прятала от всего мира. Но иногда ей казалось, что все написано у нее на лице, что каждый встречный видит ее грешные мысли.
На следующее утро, измученная бессонной ночью, она пошла в церковь. В прохладном полумраке, пахнущем ладаном и воском, она опустилась на колени перед иконой Спасителя. Его лик, строгий и всепрощающий, смотрел на нее с немым укором.
«Господи, — шептала она, сжимая в руках тонкую свечу, — избавь меня от этого наваждения. Дай мне сил». Она молилась истово, до боли в коленях, до першения в горле. Она пыталась заполнить всю себя этим святым образом, вытеснить им другой, земной и грешный. Она хотела любить только Бога, служить только ему, найти в этой любви спасение и чистоту. Но стоило ей закрыть глаза, как перед внутренним взором вместо лика Христа вставало лицо Степана — его чуть прищуренные глаза, родинка у виска, упрямая линия подбородка. И молитва застревала в горле.
Выйдя из церкви, Богумила чувствовала себя еще более опустошенной. Она поняла, что ни ворожба, ни молитва не помогут ей. Корень проблемы был не в Степане, не в дьявольском искушении и не в недостатке веры. Он был в ней самой. В ее душе, которая почему-то выбрала этот путь страдания.
Она остановилась у околицы и посмотрела в сторону кузницы. Оттуда доносился мерный стук молота. Каждый удар отдавался в ее груди. И в этот миг к ней пришло страшное, горькое осознание. Возможно, втайне, в самом темном уголке своего сердца, она и не хотела освобождения. Возможно, эта боль, эта тоска, эта ежесекундная мысль о нем и были ее жизнью. Возможно, ее грешная душа находила странное, мучительное наслаждение в этой добровольной неволе, предпочитая сладкие муки пустому и бесцветному покою.
Она вздохнула, поправила платок и медленно пошла домой. Борьба не была окончена. Она не была даже проиграна. Она просто была ее судьбой, ее крестом, который предстояло нести. И где-то в глубине души Богумила знала, что завтра она снова будет стоять у окна, высматривая в толпе высокую фигуру и проигрывая битву, в которой никогда и не надеялась победить.