Часть Первая И всё начинается заново. Пролог

Пролог

Их небольшая квартирка, в которой временно позволила пожить его мать, пахла затхлостью и несостоявшейся жизнью. Тараканы и разросшаяся в ванной чёрная плесень, казалось, были здесь настоящими хозяевами, и сколько Ян ни пытался выдворить их — они всегда возвращались, будто тихонько посмеиваясь и намекая, что он, как слабое и безвольное существо, скоро протянет ноги, а они останутся здесь ещё на долгие годы. Но помимо этого, в квартире витал ещё один запах — от бесчисленных конвертов с требованиями, что супруги давно перестали вскрывать, просто скидывая в кучу. Со временем ничего не менялось, и куча лишь росла, превращаясь в монумент несостоятельности Ильичёвых и своим присутствием напоминая, что рано или поздно бездушная машина проглотит этих двоих, перемолов их трупы бюрократическими жерновами.
Ян сидел на краю дивана, глядя на бумажную груду счетов, и пытался припомнить, когда в последний раз чувствовал себя живым. Ему казалось, что город — этот огромный, равнодушный организм — высасывает из него последние силы, на манер нетопыря, пекущегося лишь о собственном пропитании и чуждого нравственным устоям, которые для Яна имели первостепенное значение. Каждое утро, уже лет пять, — одно и то же: подъём в темноте по будильнику, растворимый кофе, давка в метро, где десятки унылых лиц — серые пятна без индивидуальности. Целый день, будто в анабиозе, а в конце — возвращение, с усталостью в каждой мышце, не проходившей даже после горячего душа и беспробудной ночи. А дальше — снова долги, снова звонки от коллекторов с недвусмысленными намёками, снова унизительные объяснения, почему они не могут заплатить…
С Катериной они уже год жили на кредитные деньги. Сначала, как и многим, это казалось временным решением, способом заткнуть дыры, пока всё не разрешится; но дыры становились только шире, долги росли неуклонно, и что делать со всем этим — было неясно. Проценты плодились, как та плесень в ванной, заражая спорами любые попытки вырваться из этого лимба. Работа врачом бригады скорой помощи, куда Ян устроился ещё в лучшие времена, теперь приносила ровно столько, чтобы хватало на еду и коммунальные услуги, но не на погашение задолженности. Он чувствовал, как эта жизнь, в которой они с женой были лишь мелкими жучками, затягивает всё глубже в трясину, где каждый новый день не даёт ничего путного, а лишь приближает к досрочному завершению — в том или ином виде.
И всё бы ничего, может, ещё с десяток лет они просидели бы так, обзавелись бы детишками, своим углом, а не позволением пожить в чужих пенатах — но произошло некое событие, которое совершенно выбило из колеи. Поначалу Ян заметался, будто загнанная в угол мышь, а после, когда всё вроде бы обошлось, сел и основательно обдумал, что делать дальше. Тот шок парализовал его, и даже казалось, что вот он, конец существования, ибо на залитом багряными красками горизонте не проступало ничего, дающего веру на завтрашний день. И он подозревал, что затишье временное, и скоро жизнь даст новый толчок, снова посыплются обломки на голову, и тогда-то, коли он окажется не готов, всё закончится стремительно и, вероятно, весьма печально.
И теперь, слушая монотонный стук сентябрьского дождя, что упрямо барабанил по подоконнику, Ян неожиданно припомнил о доме. Нет, не о материнской квартире, которую она выделила ему во временное пользование, и не о своём жилье, на которое у них с Катериной не было денег, — он думал о той избе, что оставила ему в наследство бабка, почившая лет десять назад. Признаться, с её смерти он и не посещал того дома — всё было некогда, да и мысль, что старая хибара, построенная чёрт знает когда, может завалиться в любое мгновение, внушала первородный ужас. Единственное, что он знал: хибара была ветхой, почти разрушенной, ибо стояла в глухой деревне, где ныне жили разве что пара дряхлых стариков, которым некуда податься, да стая диких крыс, обосновавшихся в брошенных домах и подъедающих остатки того, что некогда принадлежало давно почившим жильцам.
Последний раз Ян бывал там в далёком детстве и уже совершенно не помнил подробностей. Смутно вспоминались лишь бескрайние, незасеянные поля за околицей, запах прелого сена и тишина, которая била по ушам, заставляя думать, что жизнь в тех краях умерла, оставив лишь жалкое подобие того, что когда-то этой самой жизнью называлось. Тогда, в детстве, он ненавидел это место — за скуку, за отсутствие ребятни в соседских домах, за необходимость помогать бабке по хозяйству, которым она, ввиду патриархального уклада, занималась от рассвета и до заката.
И даже теперь Ян не грезил о новой жизни, где, по его разумению, царили лишь разруха и уныние. Он честно признавался себе, что это — самый настоящий побег. Но воспоминание о бабкином доме всплыло само собой, напоминая, что оставалось место, где можно укрыться. Место, где бабка явилась на свет, где корни его семьи уходили в землю так же глубоко, как у старых яблонь вдоль покосившейся изгороди. Он припомнил их облезлые стволы, выбеленные у самых корней, чтобы жуки не грызли кору; вкус яблок, что они собирали каждую осень, дабы бабка закрутила их в банки, а они с матерью повезли в город на зиму. Теперь яблони, наверное, вырубили или они засохли сами — как и всё, что было связано с прошлым. Впрочем, Ян и не думал, что там, в глуши, ещё теплится жизнь, готовая принять его, нищего и разбитого. Он скорее размышлял, что коли сложилось именно так, то можно укрыться, уподобившись местным асатруа, о которых читал в юности, — тем, кто поклонялся древним богам и черпал силы в земле и крови предков. Он не был религиозен, но в решении чудилась первобытная мудрость: принять божественное начало, помноженное на скромный достаток, и жить в ладу с тем, что есть. Наверное, это и была та жажда жизни, которую он, казалось, давно растерял. Ему хотелось верить, что где-то там, за грязными окнами их квартиры, существует другой мир — настоящий, не требующий кредитов, бесконечной гонки и самоуничтожения.
Решение переехать было спонтанным — почти маниакальная убеждённость, что это единственный выход. Он быстро смирился с этой мыслью, хотя в глубине души боялся. Новое всегда страшно, но там, в деревне, глядишь, удастся обустроиться, найти работу по специальности. Он слышал, что в селе с врачами всегда проблемы, и лишние руки, да ещё с образованием, принимают с распростёртыми объятиями. Может, даже удастся открыть свой приёмный пункт или устроиться в местную амбулаторию. Впрочем, он и сам в это не особо верил, но заставлял себя думать так, чтобы не сойти с ума.
Катерина отнеслась к его идее весьма прохладно и сразу принялась задавать неуместные вопросы, которые только раздражали. Тем вечером она сидела рядом, подперев голову рукой, и молча слушала его россказни о том, как они переедут, как заживут хозяйством, как он будет чинить крышу и сажать картошку. В её глазах читалась усталость, граничащая с безразличием. Кажется, супруга моментально раскусила его замысел и видела в нём побег от реальности — очередную попытку избежать проблем, которые следовало решать здесь и сейчас, а не скрываться по перекосившимся хибарам в глухих деревнях, что считались населёнными пунктами лишь номинально.
— И что, думаешь, изменится? — спросила Катерина, когда он закончил. — Как же… Сядем без денег, без знакомых, в чёртовой глуши? Здесь-то хоть податься есть куда… Да хотя бы вот — живём в этой квартире, и хоть не по-людски, да, мать твоя презрительные взгляды бросает, но ведь живём же! Хоть как-нибудь! А там что? И если ничего не выйдет? Сбежишь от своей коровы обратно на родительские подачки?
— Да куда я вернусь-то! — огрызнулся Ян, раздражённый её скептицизмом. — Не видишь, что происходит? Думаешь, раз за шкирку не поволокли, так всё, выдохнуть можно? Дурь! Мы здесь просто ждём, когда за нашими головами придут... А если и не придут, то мамаша на улицу вышвырнет, мол, надоели... Там хотя бы есть дом… Не знаю... Ничего уже не знаю...
Катерина вздохнула и покачала головой, выражая этим все свои чувства. Ян и не рассчитывал, что она поймёт. Так и думал, что начнёт придираться, выведывать, что да как, полностью игнорируя его доводы. Винить её он не стал: она никогда не понимала ни его стремлений, ни идей, бесконечно стараясь разбить эти порывы и усмирить пылающее сознание. Для неё слишком высок был риск, ибо ценила она больше всего стабильность, деньги, возможность купить хорошую одежду и не думать, хватит ли до зарплаты. И не то чтобы она задумывалась о подобном — Ян сам волок на своих плечах всю их семейную жизнь, стараясь успеть и тут и там; а теперь, когда всё стало плохо, Катерина как бы открещивалась, может, считая, что у неё норовят отобрать что-то привычное и понятное уму. А может, она просто хотела защитить себя от того, что казалось ей неизбежным провалом.
Ян был полностью согласен с ней и тоже сомневался: справятся ли, смогут ли выжить в чужеродной среде, где тяжкий труд стоял во главе всего, а безделье не поощрялось. Может, он тоже дорожил этой городской средой, в которой родился и вырос: бессмысленные блуждания по торговым центрам, утренний кофе, заваренный на удобной плите, транспорт, что докинет в любую точку города… И бог свидетель, не случись того неприятного обстоятельства, может, Ян и не задумался бы ни о долгах, ни о перспективах — всё это было вторично, решаемо. Но то, что нельзя ни поправить, ни изменить, стояло столбом посреди дороги и не давало двигаться дальше. Он знал, что всё это есть, — впрочем, не отдавая себе отчёта о сроках, — и, может, стоило оставить пока, отправиться на работу, перебирать кипы медицинских карт и назначений, исписанных непонятными письменами вперемешку с цифрами.
Он вздохнул и подпёр голову руками. Теперь Катерина занесла в его разум зерно сомнения, а ведь накануне всё было так ясно! Он уже почти видел себя через двадцать лет: с бородой, сидящим на подпорках подле дома и делающим мудрёный вид. Он смотрел бы на городских с лёгким пренебрежением, как на существ, потерявших связь с важным и мало что смыслящих в его особой философии. Их суматошное существование казалось бы ему далёким и незначительным, словно чужая жизнь, которую он когда-то пытался прожить, но так и не смог. И в этом образе чудилось спасение — не от бедности, а от страха, разъедавшего изнутри.
Катерина повернулась и легонько потрепала его за плечо. Он вопросительно поглядел, не понимая, отчего её настроение вдруг переменилось.
— Из конторы звонили, — сказала она сухо и потупила взгляд, будто боялась продолжать. — Я сказала, что ты надрался вчера и ушёл в чём был... Не знала, что ещё соврать... Я и не хотела начинать, но ты же должен понимать: коли за трубку они там хвататься начали — пиши пропало… Ян… Ты ведь понимаешь, как нынче всё устроено — не в глобальном плане, конечно, но теперь… Оставят? Забудут? Не удивлюсь, коли дверь в квартире воротить начнут однажды утром…
В тот миг Ян ощутил, как всё его тело, ещё секунду назад крепкое, содрогнулось под этими словами, будто под тяжёлым молотом. Живот скрутило, перед глазами поплыло. Он схватился за лоб, пытаясь справиться с навалившимся страхом, и простонал, понимая, кто и зачем звонил его супруге. Это было ясно — теперь оставаться здесь точно не следует, ибо в любой момент, может, завтра с утра, сюда вломятся обезумевшие звери, схватят за запястья, начнут орать благим матом, угрожать карами, которые, не стоило сомневаться, имелись у них в нагрудных карманах.
Он сцепил руки в замок, будто это помогало соображать, и холодным, уверенным голосом заявил:
— Вот и конец всему. Всё. Дальше ничего нет. Да, нафантазировал с три короба, но ты должна понимать, отчего я всё это выдал. Завтра я уезжаю. Прямо с утра. Сейчас только шмотьё соберу, а с утра — на поезд. Ты же… Не знаю. Поступай как знаешь. Хочешь — со мной. А не хочешь… не знаю тогда…
Катерина смотрела на него испуганными глазами. Схватила за руку, сжала пальцы так крепко, что Ян почувствовал, как ногти впиваются в кожу.
— Да куда же я без тебя? — голос её дрожал, хотя она и старалась говорить ровно. — Я просто мнение своё озвучила, а тебя не отпущу… Слышишь? Не отпущу...
— Мне нельзя оставаться, — повторил он. — Нет… Пересплю ночь, и всё. Утром меня здесь уже не будет.
— Я не поняла тебя просто, — сказала Катерина, продолжая сжимать его руку. — Думала, что не так всё. У меня знаешь… всё как обычно: думаю, что сегодня плохо, так завтра получше будет. Так всегда было. А ты… ты мне сразу про конец, про то, что ничего не будет…
Она замолчала и уткнулась лбом в его плечо.
— Ничего уже не будет, — Ян смотрел перед собой не моргая. — Уже точно всё. Я знаю, что говорю.
Катерина подняла голову, и в её глазах мелькнуло упрямство, которое он так хорошо знал.
— Не поедешь ты один, — сказала она. — Наверное, это и правда лучшее решение. Я поеду с тобой. Только вещи соберу кое-какие, и… и всё.
Она смотрела на него несколько секунд, будто ждала, что он скажет что-то, успокоит, но тот молчал — сил не осталось. Она лишь кивнула и вышла, оставив его наедине с неизвестностью.
Он встал, подошёл к окну, посмотрел на тёмные силуэты домов, на тусклый фонарь, разгоняющий мрак лишь на несколько метров. За теми окнами тоже кто-то жил, боролся и, наверное, мечтал о спасении. И тогда, стоя у мутного стекла, за которым текла чужая жизнь, он вдруг осознал: они не просто уезжают. Они оставляют всё, что составляло их существование, — даже то, что ненавидели, что их неумолимо разрушало. Впереди была неизвестность — не новая жизнь, а лишь надежда на неё. И Ян надеялся, что где-то там, за этим бесконечным дождём, есть место, где все долги, обязанности и даже проклятые цепные псы, впивающиеся в глотки ни в чём не повинным, — просто растворятся, как утренний туман над полем, как сон, который забываешь сразу после пробуждения.
Вздохнув, словно ставя точку во всех тягостных метаниях, Ян схватил со стула рюкзак, с которым ходил на смены, вытряхнул на пол его содержимое и принялся судорожно шарить по письменному столу, пытаясь найти то, что могло пригодиться в будущей жизни. Там лежал один никчёмный хлам: какие-то рабочие бумаги, смысл которых уже не проглядывался, дешёвые побрякушки, что, по мнению Ильичёва, должны были играть важную роль для его образа, Катина косметика, которой она почти не пользовалась. Вдруг под руку попалась книга, которой здесь, казалось, совершенно нечего было делать. Он схватил её, приметив истёртую обложку и совершенно неприглядный вид.
«Михаэль Таворов — Тень Йесода», — прочитал он и усмехнулся. Как здесь оказалось это посредственное чтиво, он не имел ни малейшего понятия. Подобными книжонками баловалась его мамаша, но, насколько он помнил, та увезла все свои вещи на новую квартиру, а здесь оставался разве что её дух. Сам же Ян никогда не интересовался подобным — сумасбродные халзардские сочинения были не по его нутру, ибо он предпочитал классическую литературу, наполненную дворянскими дрязгами и философскими рассуждениями, а не фантастическими существами из иных миров, существование которых ещё оставалось под большим вопросом.
Он открыл книгу на середине, перелистнул пару страниц и замер, остановившись на одной из иллюстраций. Чёрно-белая, она изображала гротескное зрелище: антропоморфная голова с маленькими, как у грызуна, глазами, торчащая из перекошенных досок, разинула пасть, и из неё извергался поток, в котором угадывались человеческие силуэты, ветки диковинных растений и прочие предметы. Ниже значился текст — такой же гностический, древний, что сообщал случайному читателю истины, которых тот, по своему неведению, никогда не знал, и блуждал во тьме, будто слепец, не находящий дороги к дому. Ян начал читать: «Есть чертог, куда ступают лишь дважды — в час рождения, когда дух облекается в плоть, и в час ухода, когда плоть совлекается с духа. И чертог тот — страна грёз, неведомая живущим, но открытая для всякой души, ищущей пристанища. Там, среди огненных роз, что цветут кровью небес, восседает на троне из света Перворождённый, и когда жизнь людей становится невыносимой — Он посылает им вестников своих, дабы те указали путь к истинному покою, ибо не вечно же длится странствие в юдоли плача».
Ян захлопнул книгу и уже хотел отбросить её, думая, что подобной чуши он давно не видывал. Крещённый при рождении, он и в церковь когда-то, по малости лет, ходил с матерью, но после, когда взрослая жизнь вломилась в обыденность, как-то позабыл обо всём, и на вопросы о вере только отнекивался, прикидываясь человеком, не определившимся. Но рука замерла на полпути.
«Что же, — подумал он, — наверное, и выбора-то больше никакого… Накричал на Катерину, а ведь она права отчасти — не сумасшедший же я, чтобы теперь везде мерещились преследователи и я сам не свой. Да только что делать, когда всё… предел. Хорошо бы и вовсе ничего не решать, да куда уж там… „Здравница“ одна теперь маячит, иного выхода не вижу».
Может, он и сам не верил в затеянное, а лишь силился делать вид, что это единственно верный путь, ибо другой исход казался противоестественным душе. То событие стало лишь продолжением всех неурядиц, что будто старые, ненужные вещи копились в чулане его души, и теперь накопились в таком количестве, что ни одна хлипкая дверь не могла их удержать. Они сыпались на пол, разбрасывая комья пыли, и несчастный владелец пытался запихнуть их обратно, а остальное — загнать ногами туда, где никто бы не нашёл этот хлам. Впрочем, как бы там ни было, Ян решил, что сдаваться и класть голову на плаху не намерен, и коли даже глушь была эфемерным спасением — так тому и быть.
И сам не зная зачем, он сунул книгу в рюкзак, будто она могла пригодиться. Он не стал искать объяснений и, уже стоя в дверях, бросил взгляд на письменный стол. Бумаги, косметика, пыль — всё оставалось на месте. Только книги на столе больше не было. И это казалось ему единственно правильным, хотя он и сам не мог бы сказать — почему.