Часть Первая И всё начинается заново. Глава 1

Земля безвидна и пуста

Калитка уже была открыта, когда подошёл Ян, и он распахнул её шире, — в ответ она скрипнула так, будто её не открывали лет двадцать. Проржавевшие петли издали короткий, похожий на стон звук — словно старый металл внезапно вспомнил, что он ещё жив, и возмутился чужим прикосновением.
Во дворе, сложив руки на груди, расхаживала Катерина. Она старалась держаться с видом хозяйки, осматривающей владения, но в каждом её движении угадывалась неуверенность: плечи слегка приподняты, взгляд бегает по сторонам. Ян понял, что жена пытается убедить себя, что не случилось ничего страшного, что они справятся.
Впрочем, кроме Катерины, взгляду не за что было ухватиться — одна разруха. Покосившийся забор, вросший в землю; некрашеный сарай с провалившейся крышей; заброшенный колодец, затянутый крапивой. И повсюду следы былой жизни: ржавый таз, забытый у порога, обрывки тряпок, кусок полиэтилена, прибитый ветром к покосившемуся крыльцу. Всё это когда-то было чьим-то бытом, а теперь стало просто хламом, который природа медленно переваривала, обволакивая мхом и плесенью.
Пахло сырой землёй, прелыми листьями и ещё чем-то неуловимым — тем особым деревенским запахом, который в городе, кажется, невозможно уловить нигде. И над всем этим, словно въевшийся привкус, витал запах гнилого дерева — он тянулся от дома, того самого, где им предстояло жить. Дом стоял в глубине двора — тёмный, угрюмый, с выбитым в одном месте стеклом, похожий на дряхлого старика, который давно смирился со своей участью и только ждал, когда же его отправят в могилу.
Ян зашёл в запустелый двор и в нерешительности остановился. Перед ним стояли двое — грузчики в синих и грязных комбинезонах. Один, с небрежно завязанной банданой на голове, держался за спину и раздражённо косился в сторону; второй, низкорослый, с карикатурно квадратными плечами, почёсывал небритую щёку и, казалось, размышлял, не бросить ли всё прямо здесь и не пойти ли возлегать где-нибудь в своей коморке в ожидании, что наконец найдётся коллега понадёжнее, тот, который не будет вечно препираться и жаловаться на здоровье.
— Мы диван к дому несли, — будто оправдываясь, заявил коренастый и почесал затылок, выражая этим движением собственную растерянность от ситуации. — Это мы правильно потащили, али нет? Подумали просто, что, наверное, туда и нужно. Указаний-то никто не давал...
Ян вздохнул, пытаясь унять нарастающее раздражение. Грузчики эти появились с утра, и за всё время успели вымотать его до состояния, когда хочется просто послать всех к чёрту, броситься к станции и уехать обратно, дабы не видеть ни этих остолопов, ни разваливающейся хибары, от которой за километр разило гнилой древесиной. Но Ильичёв очень скоро вспомнил, что возвращаться им с Катериной, по сути, некуда, поэтому, собрав всю оставшуюся выдержку, воткнул руки в бока и, стараясь, чтобы голос звучал ровно, ответил:
— В дом несите. Мы же не на улице спать будем.
Коренастый пожал плечами — как бы выражая полное безразличие к происходящему и готовность к чему угодно, лишь бы деньги после на стол положили.
— А мне почём знать, где вы там дрыхнуть собираетесь, — усмехнулся он, видимо, почитая, что его шутка не только забавная, но и уместная. — Некоторые, знаете, всё в шалашах сидят, к природе поближе... Мне как бы всё равно, чем бы ни тешились, лишь бы не это... ну... глупостей не воротили никаких.
Его напарник издал что-то похожее на хмыканье и, не торопясь, обошёл диван сбоку. Тут же, видя бездействие и, видно, подмываемый желанием как можно скорее убраться отсюда, коренастый подскочил к нему и, размахивая руками, принялся что-то яростно доказывать, употребляя при том такие выражения, что озвучивать их было бы попросту неприлично.
Ян от этой сцены лишь сжал зубы, но решил промолчать. Неожиданно из раздражения, которое, казалось, к тому моменту полностью овладело расшатанным сознанием, его вырвала Катерина, что, пыхтя, волокла двумя руками внушительную сумку, набитую разным скарбом. Её руки дрожали от напряжения, и девушка тяжело дышала. Ян мгновенно почувствовал, как в груди поднимается бессильная злость — не на неё, на себя, на эту ситуацию, на бесконечную усталость, которая прилипла к ним обоим, как грязь к подошвам.
— Да что же ты делаешь! — он вырвал у неё сумку с такой силой, что она даже не успела вцепиться покрепче в свою ношу. — Катерина! Сказано же было, что всё сам! Чего ты тянешь! Ох... Прости. Не могу больше. Всё уже в глотке застряло, эти приключения, чёрт бы их побрал... Не принимай на свой счёт, просто в положение войди...
Она завела руки за спину и виновато опустила глаза. Может быть, в другой раз и пустилась бы в препирательства, пытаясь доказать собственную значимость и то, что и ей в стороне стоять не пристало, но этот раз был исключением: не нужно было большого ума, дабы сложить возникшие обстоятельства и прийти к выводу, что не только муж, но и, вероятно, она сама была на пределе. Может, поэтому, а может, оттого, что Ильичёв действительно в тот момент выглядел грозно, она лишь, переминаясь с ноги на ногу, тихо заявила:
— Думала помочь. А то стою только, как столб посреди дороги...
— Ничего не надо, — отрезал Ян, но голос его чуть смягчился. — Я сам. Ты лучше скажи, когда эта катавасия закончится? Вся эта вонь, эта возня? Я уже ненавижу этот дом, а мы ещё даже не зашли внутрь!
Катерина улыбнулась, но улыбка вышла бледной, словно натянутой на её миловидном личике. В её глазах плескалась та же усталость, что и в его, только она не давала себе права злиться.
— Скоро, — ответила она, касаясь его руки. — Всё когда-то заканчивается.
Ян хотел ответить что-то едкое — про то, что жизнь не заканчивается, она просто меняет одну форму страданий на другую, — но сдержался, посчитав, что это будет несправедливо. Вместо этого он поставил сумку на землю, обнял супругу, чтобы и её спокойствие, хотя бы малая его часть, перешла к нему. Впрочем, это не помогло.
— Эй, хозяин! А шкаф? Шкаф волочь-то надо? — раздался голос из дверного проёма. Коренастый стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на молодых с ленивым любопытством, словно они были экспонатами на какой-нибудь выставке современного искусства, которое он, в общем-то, не понимает, но поглазеть всё же хочется. Ян бросил на него испепеляющий взгляд, дабы этот прохиндей видел всё отношение к своей персоне, после отстранился от Катерины, вновь принимая на себя руководство этими двумя разгильдяями.
— Шкаф? — переспросил он, выдавливая слова сквозь зубы. — И шкаф несите. И коробки несите. Тащите в дом всё, что найдёте в этой вашей катафалке! На кой чёрт вам чужое шмотьё? Кататься с ним будете?
Грузчик лениво кивнул, в очередной раз безмолвно намекая, что ему, в общем-то, всё равно, что тащить, или же заняться ещё какой мужицкой работёнкой. Кажется, он и эту старую хибару отремонтировать был готов, лишь бы оплата вышла посолиднее. Однако вместо предложения ремонта он лишь махнул своему напарнику, который всё ещё демонстративно охал, придерживая сорванную спину, и они, не торопясь, потопали к машине. Их движения были медленными, почти сонными, как у людей, которые уже давно перестали видеть смысл в том, чем занимаются.
По пути тот, что был в бандане, принялся жаловаться на собственное здоровье и, видимо, решив совсем усугубить ситуацию, достал из нагрудного кармана пачку сигарет и закурил, остановившись возле распахнутых дверей машины, как перед неким непреодолимым препятствием. Ян глядел на них и чувствовал, как внутри закипает глухая злость. Казалось, что в этом мире даже плата за услуги не имеет никакой роли, коли исполнять её берутся такие прохиндеи, которые хоть и за пачку купюр продолжат отлынивать и делать вид, что работа сама себя сделает.
— Я так понимаю, торопиться они не собираются, — заключила Катерина, вставая рядом с мужем и глядя на всё это безобразие взглядом скорее вопрошающим, нежели осуждающим.
— Похоже, что нет, — ответил Ян, стараясь не повышать голос. — Им-то что. Денег наобещали, значит, всё в порядке, можно заниматься своими привычными делами. Иди в дом, отдохни. Я сам прослежу за ними, а то здесь, кажется, терпения не напастись...
Катерина, видимо, хотела возразить, но потом просто кивнула и медленно, держась за перила, поднялась по бетонной лестнице. Лестница была старой, с выщербленными краями и трещинами, в которых уже выросла трава. Ян проводил её взглядом и подумал, что эту лестницу надо будет переделать в первую очередь, когда появятся деньги. Впрочем, он и сам понимал, что эта очередь чёрт знает когда настанет — денег не было ни на лестницу, ни на еду.
Тем временем болезный в бандане докурил, и они стали выковыривать из машины шкаф — тот самый, который Ян покупал ещё года три назад, сменивший в их лаценновской квартирке старую вешалку из алюминия, которая от нагруженных на неё вещей в итоге согнулась и растеряла добрую половину креплений. Шкаф был обтянут пузырчатой плёнкой, дабы не повредился по дороге, хотя это не слишком-то и спасало: с горем пополам перекинув ношу через борт, эти двое чуть было не уронили его на землю. Ян зажмурился, дабы не видеть этого, но благо коренастый успел вовремя подхватить коленом, обматерил по ходу дела напарника и пригрозил задать тому взбучку, коли дело так продолжится. Наконец, скрипя вместе со шкафом, они протащили его через двор и, бранясь и чертыхаясь, втащили в дверной проём, бабахнув краем об рассыпающийся дверной косяк, и исчезли во тьме.
Когда он подумал, что вроде бы обошлось, в доме раздался глухой грохот — и тут же мат, такой густой и сочный, что не стоило даже сомневаться: уронили. Ильичёв рванул внутрь и увидел: грузчики и правда громыхнули об пол шкаф, отчего плёнка порвалась, одна дверца распахнулась, и из неё высыпались какие-то доски — то ли полки, то ли вырванные перекладины.
— Вы что, совсем идиоты?! — не выдержал Ян. Его голос сорвался на крик, и это было так неожиданно для него самого, что он на мгновение замолчал, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Вы хоть что-то можете сделать нормально?
— Это он виноват! — ткнул пальцем в напарника коренастый. — Вечно левее берёт, как будто специально! Вот если вы хотите накричать — на него кричите! Вечно со своей спиной, кряхтит, стонет, как будто мне дело есть...
— А ты! — заорал его напарник. — Ты хоть раз сказал «правее»? Ты вообще рот открываешь только чтобы браниться! А потом на меня валишь!
— Да потому что ты слепой и не видишь, куда прёшь! — заголосил коренастый и повернулся к Яну, как бы оправдываясь обстоятельствами, на которые повлиять не в состоянии. — Хозяин! Ну ты погляди на него! Ужо полпачки скурил, а всё перекур ему подавай! Работай, пока я твою бандану не запихал куда следует!
— А ты попробуй ещё и запихай! Я человек нервный, потому и курю, а хочешь проверить выдержку — так давай, пошёл! Быстро отучу от таких... любезностей!
Ян закрыл глаза, дабы больше не видеть этих разборок. Чувствовал, как голова отяжелела, наливаясь раскалённым металлом, а руки задрожали, будто давеча он сам волок этот шкаф. Казалось, что контроль, ещё недавно теплившийся где-то в глубине души, теперь совершенно потерян, все старания — зазря, ибо два разгильдяя умудрились разломать всё одной перепалкой.
— Я плачу вам за работу, — перебил спорящих Ильичёв, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я плачу вам деньги, чтобы вы приехали, взяли вещи и отнесли их в дом. Всё просто. Взяли и отнесли. Не для того, чтобы я слушал ваши препирательства, не для того, чтобы знать, кто там курит, а у кого спина больная, и уж тем более не для того, чтобы смотреть, как вы, чёрт бы вас побрал, портите мою мебель! Мою мебель! Поняли вы?!
Грузчики переглянулись. Коренастый снова пожал плечами — казалось, этот жест уже стал ритуальным. Его напарник в бандане сплюнул на пол и ответил так, словно разговаривал не с заказчиком, а со своим дружком на скамейке за бутылкой пива:
— Ну, мы же не специально. Вы бы сами попробовали этот шкаф занести — у вас бы ничуть не лучше вышло.
Ян открыл рот, чтобы ответить наглецу именно так, как тот заслуживал, но в последний момент передумал, решив, что разговаривать с этими болванами бессмысленно. Ему казалось, что нет никакого резона что-либо объяснять или доказывать — всё равно ничего не вынесут. Ведь эти двое, кажется, уже давно приняли решение и вовсю приступили к исполнению: быть ленивыми, наглыми, демонстрировать злобу на мир от собственного никчёмного существования; делать работу кое-как только оттого, что сами они ничего путного не добились. Споры с ними — ровно что спор со стеной этого сгнившего дома: бесполезно и глупо.
— Заканчивайте, — отчеканил Ильичёв и, уже не слушая возражений, вышел на улицу.
Он взглянул на свои новые владения и подумал, что всё, что теперь его окружало, было для его души чужеродным: этот покосившийся забор, эта шаткая пристройка с облупившейся краской, которая была здесь туалетом, эта поросшая бурьяном земля, что, казалось, не годилась ни для каких культур, единственно выполняя роль могилы, внутри которой похоронены чужие стремления. Ян глазел на всю разруху и думал о том, сколько сил потребуется, чтобы навести здесь относительный порядок, чтобы превратить это запустение во что-то, что можно назвать домом. И, вернувшись к действительности, в его мозг вонзилось понимание, которое он гнал от себя с самого начала: а был ли хоть какой-либо смысл? Стоило ли бежать в эту забытую глухомань, если тот, кто всенепременно надумает ухватить его за рукав, не знает предела желанию приставить к ответу?
Пытаясь унять разбегающиеся мысли, он прошагал к колодцу, прикрытому полиэтиленом, и провёл по нему пальцами. На коже осталась мазня из чёрной плесени, прилипшей на влажной поверхности. Ян разочарованно вздохнул, прикидывая, в какие неприятности угодил не только сам, но и втянул ни в чём не повинную Катерину, которой всё это пришлось как обухом по голове. К чему и ей-то бежать было? Чем она провинилась в этой жизни, коли вынуждена была за мужем плестись чёрт знает куда, к одичавшим крысам и заросшим колодцам, вода в которых застоялась и теперь, вероятно, разила так, что дурно способно было сделаться?
Он уже собирался вернуться в дом, но взгляд зацепился за что-то у стены — длинный ящик из жести, притулившийся под самым окном, покрытый ржавчиной, с двумя пластинами, на которых, видно, когда-то болтался навесной замок. Раздумывая, что же это может быть, Ян подошёл, потянул за ручку — дверца поддалась с трудом, скрипя, будто не хотела открываться. Внутри оказался здоровенный газовый баллон с переплетёнными шлангами. На вентиле красовался покорёженный манометр со стрелкой, застывшей на десяти атмосферах.
Почитая большим чудом то, что газ ещё оставался в баллоне и что с ним ничего не случилось за это время — не выветрился, не вытек и стрелка не обманывала, — Ян подумал, что они с Катериной хотя бы смогут вскипятить воду или согреть еду. Он закрыл ящик, и дверца снова скрипнула, будто прощаясь.
— Кажется, у нас новые соседи! — загорланили из-за спины, а после послышался какой-то очень уж вычурный гогот.
Он даже вздрогнул от подобной внезапности. Бросил взгляд к смежному забору и увидел, как с той стороны, вцепившись руками в полусгнившие доски, стояла пожилая женщина — вся в каких-то старых тряпках, что, видимо, у местных назывались рабочей одеждой, в нелепой соломенной шляпе, изрядно перемазанной в земле, будто бы она прямо головой копошилась на грядках. На шее у неё болтались пожелтевшие пластмассовые бусы, которые она словно заранее водрузила на себя, стремясь пококетничать перед прибывшим народом. Подле неё, оперевшись плечом на забор, стоял дед, выглядевший ещё хуже, чем его провожатая: в драных штанах, с кучей прорех и заплаток; в потрёпанном бушлате, который, стало быть, носил ещё его прадед неизвестно в какие времена. На голове покоилась старомодная водительская кепка, какие никто, даже люди подобного возраста, в городах уже давно не решались носить. Старик, кажется, совсем не интересовался прибывшими и лишь меланхолично потягивал кривую папироску без фильтра, будто смакуя каждую затяжку.
Ильичёв огляделся по сторонам — всё больше так, для надёжности, будто собирался углядеть где-нибудь вдоль забора затаившихся сотрудников, готовых перекинуться к нему во двор и налететь с угрозами. Впрочем, кроме этих двоих никого больше не было. Неуверенно переступая, Ян подошёл к забору, через силу натянул на лицо жалкое подобие улыбки, дабы хотя бы немного показаться дружелюбным, и, кивнув головой, поприветствовал соседей.
— Здравствуйте. А меня... Меня Антон зовут. Антон... А, впрочем, неважно!
Краем глаза он заметил, как Катерина за его спиной сдвинула брови, видимо, пытаясь уловить эту хитрую махинацию с именами, и не понимая, отчего муж её вдруг стал Антоном. Решив не вмешиваться в представление, она лишь передёрнула плечами и пошла проверить, как успехи у работяг.
— Ну здравствуйте, Антон! Меня Анна Сергеевна величать, а вот этот, — женщина кивнула в сторону старика, — старый осёл плешивый, муженёк мой, Егор Вадимович, да токмо его так никто отроду и не звал. Егор, да... Когда постарел, так все только и говорят: дед. Некоторые, помоложе, дедом Егором зовут. Ну, дабы уважение к возрасту соблюсти. Воспитание, же...
Она улыбнулась, но улыбка была какой-то механической, словно она повторяла ритуал, который выучила много лет назад и теперь исполняла по обязанности. Её тёмные глаза не улыбались — они смотрели на Яна с той насторожённостью, которая бывает у людей, живущих в глуши и привыкших видеть в каждом новом лице угрозу.
— А мы сидим чаи попиваем, глядим — у старухи Кузовлёвой кто-то по участку шарится. Ну честно, признаться, Антон, думали — ворьё! Дед мой аж за ружо пошёл хвататься! Ну я его остановила: куда ж ты, прохиндей костлявый, ружо щупать? Ненароком в ступню себе пальнёшь, придётся в город ехать, на автобусе за сто пятьдесят вёрст! Дело что ли! Пущай лучше водку свою за заваленкой хлещет — всяко вреда меньше. Вы лучше скажите: насовсем заезжаете, али так, на постой? Смотрю, мужичьё спальник какой-то волочит, как будто по-взрослому всё, с подходом! Я не из праздности интересуюсь. Сами понимаете, морд здесь свежих не видать, всё понимать нужно! Мало ли что! Время-то какое!
Упомянутый дед Егор продолжал молчаливо стоять, будто всем своим видом демонстрируя, что до нового ему никакого дела нет. Его лицо было непроницаемым, как маска, но в глубине серых глаз что-то мелькало — то ли раздражение, то ли насмешка.
Повисло молчание. Анна Сергеевна то растягивалась в улыбке, то принималась украдкой оглядывать участок Ильичёвых, будто пыталась выведать, чего же такого молодые нанесли на старый двор. Яну показалось, что она судорожно пытается выдумать тему для разговора, дабы продлить эту пустую беседу.
— А Семёновну знали, поди? — наконец выдавила старуха, не найдя ничего лучше, чем завести разговор о прежней владелице. — Елизавету Семёновну? Кузовлёву нашу?
Ян передёрнул плечами, демонстрируя, что подобное имя слышит впервые. Поначалу и вовсе не хотел ничего отвечать, ибо считал, что болтать лишнего не следует, но быстро в голове щёлкнул механизм, и он решил прикинуться простачком, дабы старики не заподозрили ничего лишнего и не принялись задавать неудобные вопросы.
— Нет, Елизавету Семёновну не изволили знать, — ответил он, вымученно улыбнувшись. — Кто его знает, может, и узнать придётся?
Он нервно рассмеялся, но тут же умолк, осознав, что выдал известную глупость. Старуха в ответ сощурилась, будто проверяя, что молодой человек мог знать о прежней владелице. Секунд через пять пристального разглядывания она внезапно расхохоталась, да так, что нельзя было угадать её настроя.
— Ой, не могу! — заливалась старуха и даже в пылу веселья стукнула себя ладонью в грудь. — Кузовлёву-то! Да куда ты там её узнавать-то собрался! Померла Семёновна ужо с десяток лет как! Старая была, чего поделаешь. Изжила старуха свои кости, да в калмовник легла, на том и вся история. Я-то просто смотрю на вас, думаю: как будто лица чересчур знакомые, и вроде видала, а вроде и кто ж его разберёт. Спросить решила, ибо кто ж старухе за спрос поперёк слово вставит? — Не переставая потешаться, Анна Сергеевна обернулась к своему мужу: — Ты гляди, дед вон. Бушлат свой модный натянул и вышел к гостям! Эй, дед! Шёл бы, не позорился перед молодыми! Они-то небось ужо за версту учуяли, как ты пойла своего хлебнул!
Дед Егор затянулся сигареткой, с долей презрения поглядел на старуху, после недовольно скривился и выдал:
— Да коли и хлебнул, тебе-то, старая, чего? И бушлат мой дырявый не трожь, один бес, больше хаживать не в чем...
— Модный бушлат твой! — Анна Сергеевна закончила хохотать и раздражённо воткнула руки в бока. — Дырявый ужо весь! Одно что — алкаш! Вся дерёвня покатывается, как ты чешешь за пойлом на соседнее село! Тьфу! Срамота!
Дед Егор ехидно скривился в ответ на претензии и мотнул головой, демонстрируя, что на старухины бредни ответа держать не намерен. Анна Сергеевна вздохнула, махнула рукой и вновь повернулась к Яну.
— А вы-то, молодёжь? Детки у вас есть?
Он на мгновение замялся от внезапности смены темы. Будто сомневаясь в собственной памяти, окинул взглядом двор, набитый грудой старого хлама, почесал затылок и, повернувшись к Анне Сергеевне, заявил:
— Да... не видать пока... Мы же только это... обустраиваемся...
— А, ясно, — старуха покачала головой, делая вид, что несуразного поведения соседа не приметила. Ян же понял, что та глупой выходки не оценила и теперь насторожилась пуще прежнего, будто догадалась, что всё это время её только за нос водили. — Ну, с одной стороны, может, оно и верно. Сначала дом, потом всё остальное. А то молодые нынче всё бегут куда глаза глядят, торопятся, будто шапка на них горит. Ну это ладно, старушечьи наблюдения просто... А у нас тут внук есть, Сенька. Его дочка моя завозит, на выходных обычно. У нас-то привычка: рано встаём, работы невпроворот. Всё сами делаем — огород, заготовки, да так, по мелочи... Вы коли спросите чего — поможем, но без спросу в дела не лезем. А то скажут ещё чего... Ну да и ладно. Вы тут оглядывайтесь, привыкайте, если что — милости просим.
Говорила она всё это с улыбкой, но Ян видел, что за этой внешней доброжелательностью стоит что-то другое — наверное, страх, что приезжие нарушат привычный уклад. А может, старуха и заподозрила чего, углядев в таком внезапном соседстве нечто неестественное, но просто решила смолчать. В этот момент дед Егор, докуривший свою папиросу, сплюнул на землю, недвусмысленно хмыкнул и, пробубнив себе под нос что-то нечленораздельное, побрёл к дому. Ян опустил глаза в землю, посчитав, что этот жест был направлен к нему, — и мигом догадался, что в здешних краях им совсем не рады, и максимум, на что были готовы — недолго терпеть нежданное соседство. И, больше ничего не ответив, он побрёл прочь, дабы не пришлось отвечать на вопросы, на которые у него не имелось ответов.
Когда он пересекал двор, в доме снова что-то грохнуло. Спустя пару секунд из тёмного проёма показались грузчики — всё вспотевшие, злые и явно оставшиеся недовольными сегодняшней работой. Бранясь и оттирая с комбинезонов пыль, они прошли мимо Яна, будто совершенно позабыв о его существовании. Уже возле машины они остановились. Коренастый обернулся к нему и глядел с ленивой наглостью; тот, что был в бандане, уже закурил, посчитав, что их тяжкий труд на сегодня можно считать оконченным.
— Это всё, — сказал он, пуская дым. — Дальше сами разберётесь.
Ян униженно кивнул, чувствуя, что на дальнейшие препирательства у него уже не осталось сил. Он хотел сказать, чтобы они проваливали отсюда, чтобы больше никогда не попадались ему на глаза, и что даже платить не станет, но вместо этого он молча подошёл к коренастому, сунул несколько купюр и махнул рукой, желая, чтобы они проваливали отсюда ко всем чертям. Когда машина завелась и начала отъезжать, он почувствовал странное облегчение, будто вместе с этими двоими уезжала часть суеты, часть раздражения, копившегося весь день. Но оставалось что-то другое — ощущение, что здесь, в этом прогнившем доме и в разрухе во дворе, оставалось нечто иное, то, что нельзя описать словами, но можно только принять как тяжкий груз, от которого нельзя отказаться.
Когда во дворе всё стихло, на крыльце показалась Катерина, держа в руках бутылку воды. Она устало протянула её Яну, но тот, безразлично взглянув, качнул головой. Девушка пожала плечами и, глядя на дорогу, куда минуту назад укатила машина с двумя хамоватыми грузчиками, тихо спросила:
— Ян, когда это всё кончится?
Он посмотрел на её бледное лицо, на круги под глазами, на плечи, которые обвисли, как у старухи под тяжестью лет, и не нашёл, что ответить.
— Кончится, — только и смог сказать он, но в голосе, кажется, не было уверенности. — Когда-нибудь кончится.
Он взял её за руку и почувствовал, что она холодная. И в этом холоде была вся их новая жизнь — зябкая, чужая, полная вопросов, на которые не было ответов.