Часть Первая И всё начинается заново. Глава 2

Всё когда-то заканчивается

К вечеру небо, и без того серое и неприветливое, словно окончательно утратило терпение. Из ниоткуда вывалились мрачные тучи, обложив небосвод, ровно разлетающаяся зола из остывающего костра. Хлынул дождь — не полил, а именно хлынул, не только смывая налипшую пыль с фасадов перекошенных хибар и пристроек, но и словно желая утопить в осенней тоске и саму «Здравницу», и тех жалких людей, что там обитали. Он бил по исхудавшей крыше дома Ильичёвых с такой силой, что казалось — вот-вот пробьёт насквозь, и вода хлынет внутрь, заливая их скудное имущество.
Ночь опустилась на «Здравницу». Деревня провалилась во тьму, что проникала в щели, под двери, скребла в мутные оконца, где ещё теплился свет. Местные, должно быть, к тому времени уже разогнали скотину по сараям, закрыли двери на замки, видно надеясь, что неумолимая сила, прорвавшаяся сквозь последний луч умирающего солнца, не сможет настичь их в хрупких деревянных коробках, которые они мнили крепостями с непоколебимыми стенами.
Катерина на скорую руку приготовила нехитрый ужин из того, что успели выхватить из холодильника перед отъездом: остатки гречки, банка тушёной говядины, не первый месяц торчавшая на верхней полке, будто всеми забытая, и пара ломтиков хлеба, который уже начал черстветь. Ели молча, прислушиваясь к тому, как дождь барабанит по хлипким окнам, как за стенами завывает разъярённый ветер, порываясь залететь внутрь и навести только ему ведомый порядок.
Когда Ян доел, он уставился в окошко, скрытое за пожелтевшей занавеской, и думал, что сможет что-то разглядеть. А там — ни горящего света в доме Анны и Егора, ни силуэтов деревьев — совершенная темень. Однако, как бы это ни прозвучало (потому, видно, и не стал делиться своим впечатлением с супругой), ему всё казалось, что во дворе, среди брошенного хлама и зарослей бурьяна, кто-то стоит и глядит в их желтеющее окошко, будто своим видом выпрашивая ночлега и остатков еды. Ильичёв даже подумал, что это ветхая деревенская хибара так повлияла на ум — теперь по каждому кусту мерещится едва ли не потусторонняя сила, которая, по его городскому мнению, непременно обретается в деревнях и различного рода захолустьях.
Когда они наконец забрались на продавленный диван и укрылись одеялами, привезёнными из города, остатки этого сумасшедшего дня принялись таять, уступая место сырости и холоду, которыми были пропитаны стены дома. За стеклом тоже почти ничего не было видно — только размытый свет уличного фонаря с шоссе, который угадывался с большим трудом.
Катерина прижалась к Яну, он обнял её, чувствуя, как она дрожит.
— Замёрзла? — тихо поинтересовался он.
— Немного, — ответила она, не поднимая головы. — Всё кажется таким… непривычным... Чужим. Ни телевизора, ни моего любимого ночника... Только холод собачий.
Ян провёл пальцами по её щеке, желая успокоить, хотя сам трясся от холода. Здесь и вправду всё было не так: ночь была глуха, объята саваном тишины и мрачности, что являлась после заката. В городе ночь всегда была освещена — фонарями, рекламой, окнами соседних домов, бликами фар проезжающих автомобилей... А здесь у Яна складывалось ощущение, что за вязкой темнотой, что выливалась будто патока на голову, скрывалось нечто постороннее, невидимое взгляду случайного наблюдателя, но оттого не менее явственное — таящееся за фасадами домов, бродящее по просёлочным дорогам или же молчаливо глядящее в мутные стёкла, будто желая знать, чем же заняты в её владениях.
— Ничего, обустроимся, — наконец ответил Ян, обращаясь больше к себе, чем к супруге.
Катерина подняла голову и взглянула на него с той самой улыбкой — немного ироничной, немного снисходительной, как если бы он сказал что-то настолько очевидное, что не стоило даже озвучивать.
— Конечно, обустроимся, — ответила она. — Уже приехали, не назад же возвращаться.
Он ничего не ответил, а она больше ничего и не говорила — так и лежали в темноте, прислушиваясь к дождливой ночи снаружи, будто к убаюкивающей колыбельной, что напевала им на ухо сама мать-природа.
Неожиданно Катерина встрепенулась, поглядела на супруга и спросила:
— Слушай... Помнится, ты книженцию одну брал. Ну, с месяц назад где-то. Не помню какую. Кудашов? Ты её дочитал?
Он поглядел на неё, совершенно не понимая, к чему этот вопрос. Секунду поразмыслив, сумел припомнить только «Тень Йесода», которую прихватил перед самым отъездом, но казалось, Катерина не могла знать об этом, да и, если уж заявлять как есть, не слишком воодушевилась бы, узнав о подобной халзардской литературе.
— Ну… — протянул он, пытаясь припомнить, за что же брался в последние месяцы. — Может, и Кудашов, кто ж его разберёт. Если ты припомнила, то, видимо, начал...
— И сколько прочитал? — Катерина приподнялась на локте, и в её глазах заплясали смешинки. — Страницы две, небось?
— Почему сразу две? — возмутился Ян. — Да и чего ты потешаешься надо мной! Пять прочитал!
Она тихо захихикала, и в её смехе было столько наивной жизни, что Ян в ответ тоже невольно растянулся в улыбке, чувствуя, как отпускает напряжение минувшего дня.
— Пять, — передразнила она. — Вот это у них серьёзный прогресс! Если будешь продолжать в том же темпе, того и гляди к старости всё его собрание сочинений осилишь!
— Я, честно говоря, об ином подумал, — ответил Ян, задумчиво уставившись в стену, с которой в одном месте отстали обои. — Я уж и думать забыл о Кудашове, и коли не напомнила бы — так и осталось бы в недрах памяти... Я перед тем как мы уехали, книжонку одну отыскал. Не свою, ты не подумай! Мамаша, видать, забыла, когда тряпки свои собирала, вот и осталась на столе... Я эту писанину прихватил, будто читать надумал...
— Что за книга? — Катерина уже не улыбалась, а лишь с подозрением таращилась на мужа.
— Ну, — Ян не решался признаться, ибо знал, как жена относится к различным гностическим писаниям. — Таворов...
— Таворов?! — Катерина округлила глаза, и по её лицу поползла тень плохо скрываемой насмешки. — Да ты что? Каббалистические учения закоренелых мистиков, Илматор, распадающийся в тени человеческих грехов? — она декламировала, словно забавляясь, и при этом деловито покачивала головой. — Сущности, бродящие по округе ради собственных эфемерных целей, ясных одному лишь властителю Кетера? Так?
Ян сконфузился, жалея, что проболтался. Натянуто улыбнувшись, он покачал головой, как бы открещиваясь от желания открывать подобную литературу, и заявил:
— Да я даже не читал, о чём там. Йесод какой-то... Неважно. Я совершенно об ином заявить хотел, да ты взяла и сбила мысли...
Он, стараясь сгладить ситуацию, притянул её ближе, чувствуя тепло тела, которое начинало понемногу согревать. Дождь за окном превратился в сплошную стену воды. Катерина в тот момент стала чем-то единым с ним, и он не хотел отпускать — будто теперь вновь был ребёнком, который в далёком детстве так же лежал в уютной комнатушке в Лаценне, под таким же дождём, прислушиваясь, как капли стучат по подоконнику. И что тогда, что теперь, в этом шуме чудилось что-то почти одушевлённое — не просто стихия, а наблюдатель, молчаливо заглядывающий в окна, пытавшийся выяснить, смотрят ли на него в ответ из темноты.
Вырывая из нахлынувших воспоминаний, прямо у уха противно запищал комар — тоскливый, навязчивый звук, сообщавший, что в пропахшей сыростью спальне они и вправду не одни. Ян машинально дёрнул рукой, пытаясь прибить наглое насекомое, но тот, ловко увернувшись от раззадоренного убийцы, недовольно попискивая, полетел к тёмному потолку. Катерина, наблюдавшая за противостоянием человека и природы, засмеялась.
— Знаешь, — выдавила она сквозь смех, — я стишок один помню из детства. Слушай... «Человек, человек, у тебя две ножки! Хоть и очень ты велик, едят тебя мошки!»
Она расхохоталась пуще прежнего, и Ян невольно тоже засмеялся, чувствуя, как этот смех смывает остатки усталости и раздражения — не только на себя, но и на весь давешний день. В этом была вся Катерина: даже когда за окном поливал дождь, и жизнь катилась кувырком, она умела и в том обнаружить благое, похихикать назло всем невзгодам, и ни один человек поблизости не мог не заразиться этим задором. За это он любил её — за способность превращать черноту в серость, а серость — во что-то почти человеческое.
Внезапно, будто в ответ на веселье молодых, чёрная коробка под самым потолком издала протяжное, угрожающее шипение. Следом раздался громкий хлопок, от которого Ян даже вздрогнул. Шипение будоражило погружённую во тьму комнату ещё пару секунд, а затем, совершенно исхудав, затихло.
Катерина негромко вскрикнула и вцепилась в его руку, будто это наивное движение могло защитить.
— Ян, — прошептала она испуганно, косясь в сторону чёрной коробки, словно из неё могло вылезти неведомое человеческому глазу существо. — Что это было? Там... В той коробке... Под потолком... Ян...
— Пробки, похоже, выбило, — ответил он, поглаживая пальцами её волосы, дабы немного успокоить и показать, что ничего страшного не приключилось. — Я думаю, пробки. Сгнило и проржавело всё давно. Посиди здесь, я погляжу.
Он спрыгнул с дивана на холодные доски и, поёживаясь, залез на старый стол, казалось, видавший ещё разодетых дам на балах. Стол под ногами угрожающе заскрипел, зашатался, будто деревянными внутренностями протестовал, стараясь скинуть новоиспечённого хозяина. Ян, ухватившись за стену, пощупал свободной рукой холодный пластик, пошарил и нашёл маленькую круглую кнопку на пробке, которая, по его мнению, должна была поправить ситуацию. Щелчок. Ничего. Ещё щелчок — и пружина снова вернулась в исходное положение. Ян попробовал ещё раз, потом ещё — бесполезно.
— Не работает, — заключил он, спрыгивая со стола. — То ли пробка сгорела, то ли проводка. Я не разбираюсь.
— Может, у соседей спросить? — робко поинтересовалась Катерина, по самый нос укутавшись одеялом.
— Да ты что? Сейчас? — Ян недовольно скривился. — Ночью? Они нас и так не жаловали, а тут ещё и с такими просьбами в дверь ломиться. Сама бы пошла? Вот и я о том же... Давай завтра разберёмся, хорошо? С утра на свежую голову.
Он забрался под одеяло, прижался к Катерине, чувствуя, как она всё ещё дрожит. Поцеловал её в щёку, и они безмолвно улеглись, приникнув друг к другу, словно это единственное, что могло защитить их от этой ночи. В спальне повисла тишина — лишь дождь продолжал барабанить по окнам, но теперь его стук казался почти убаюкивающим, монотонным, будто сама тьма напевала им колыбельную.
Они лежали. Ян не мог сомкнуть глаз — вокруг всё было слишком непривычно, и ему казалось, что он вовсе не уснёт под шквалом мыслей, раздиравших сознание. Однако он чувствовал, как Катерина постепенно согревается, как её дыхание становится ровнее, и с каждой минутой надежда на то, что она провалится в глубокий сон, крепла. Этот день, этот сумасшедший день, наконец отпустил бы хотя бы её — а он уж провалится следом, рано или поздно.
Но внезапно супруга заворочалась, уселась на диване и вопросительно уставилась на него.
— Ян… А ты уверен, что не найдут?
Он вздрогнул, поглядел на неё в ответ — слишком устало, давая тем самым понять, что сил на препирательства не осталось. Впрочем, с этого вопроса и начался их давешний разговор, ещё в Лаценне, и как ему тогда показалось, он нашёл достаточно веские аргументы, чтобы убедить её, посеять в душе зерно уверенности, а может, и в своей тоже, что они всё делают верно, и этот выбор — единственно возможный.
— Не найдут, — ответил Ян, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но прозвучало это скорее как оправдание, нежели констатация истины.
— А ты когда дом оформлял, паспорт показывал? — Катерина изучала его лицо, хотя в темноте нельзя было разглядеть, что таилось в глубине её глаз. — Там… ну, где оформляют подобное?
Ян внимательно поглядел на супругу, будто силился понять, подшучивает та над ним или же говорит серьёзно.
— Катя... Конечно показывал! Ты чего такое удумала-то? Как же без документов в наследство вступить? Да я не только там паспорт показывал, но ещё и страховку свою никчёмную, да ещё и налог платил, тысяч десять вышло, не помню уже...
— Да какая разница, сколько твоих тысяч вышло! — раздражилась Катерина и откинула одеяло. — Ты им паспорт свой показывал, все данные занесены, и пометки, где следует, проставлены! Куда ни сунься, Ян, везде о тебе сведения лежат — только бери! Кому надо, тот быстренько посмотрит, кто такой этот Ян Ильичёв и когда у него бабуля любимая душу Богу отдала! А ты небось сидел, сочинял басню, что я, Антон Такойтович, купил у местного жителя домишко...
— Катя, может, хватит сочинять...
— «Катя, хватит сочинять», — передразнила его жена и демонстративно подняла указательный палец вверх. — А потом глядишь — и нет твоего местного жителя, и Кузовлёву вон, соседская старуха, мигом припомнила, и морду твою видать тоже, когда ты ещё в одних трусишках по двору, как её Сенька этот, бегал... Узнала, просто виду не подала. Думаешь, совсем из ума выжила? Может, и так, только это она тебя скорее проведёт, чем ты.
Ян к тому моменту уже засомневался в собственных доводах, которые, как ему казалось, торчали непоколебимой арматуриной из бетона действительности. Когда решение бежать влетело в голову, он не сомневался, что этот путь — единственно верный. Но за всеми размышлениями упустил важное — фактическую сторону дела, подкреплённую навалившейся цифровизацией: документы, которые он действительно показывал у юриста после похорон бабки; копии, прикреплённые к кадастровой базе, сведения из которой извлекались заинтересованными людьми в считанные минуты... У Яна свело живот, и всё тело онемело, будто в ответ на овладевший им страх.
— Показывал, — кивнул он, уткнув глаза в одеяло. — Да только что теперь поделаешь-то... Выбора всё равно нет. Не назад же возвращаться...
— Да не спорю я с тобой, уймись, — ответила Катерина, в раздражении скрестив руки на груди. — Ты прав, что бежать назад глупо. Только вот если они нас найдут — а они найдут, если захотят, — то даже здесь, в этой деревне, им не составит труда вытащить нас обратно. Сейчас всё через базы проходит, всё, что ты там кому-то показывал, или бумажки какие оформлял, — всё на виду. Прячься хоть в «Здравнице», хоть где — если кому-то нужно будет, достанут хоть из-под земли.
Ян ничего не ответил, ибо в том не было нужды — супруга была права. Он с самого начала всё понимал, просто виду не подал, прикинувшись тем, кому и думать не следует, — покидал вещички в коробки и был таков, ищите кому нужно. Во всём этом больше проявлялся инстинкт выживания, безумное бегство хоть в деревню, хоть в шалаш в лесу, да хоть куда, — подальше от собственной квартиры, куда первым делом сунут нос, чтобы потрясти и приставить к тому, что Ян почитал противоестественным. Наверное, в спонтанном побеге и не было ничего рационального с самого начала — лишь жалкая попытка продлить и без того мучительную агонию. Но с другой стороны, сидеть сложа руки, пока за тобой не придут, — тоже не было выходом. Да и сам Ян не мог бы нормально спать, постоянно прокручивая в голове мысли о том, что в один миг проснутся от настойчивого стука в дверь...
— Не найдут, — заключил он, но теперь в его голосе было больше уверенности, нежели давеча. — Искать всякую шелуху по деревням, по дворам... Может, и права ты: пойдут, коли нужда возникнет, но ведь и ты понимать должна, что это сложно. Слишком сложно. Им же прям в руки подавай, да так, чтобы без лишних усилий: пришёл да ухватил. А я… У меня нет ничего. Стянуть даже нечего. Я просто серое, еле заметное пятно на костюме большого начальника. Пропал — да и чёрт с ним... Найдутся ещё дураки. Кому я нужен?.. Разве что ты бы меня искала...
Катерина в ответ лишь фыркнула.
— А я бы тебя и не стала искать, — ответила она, и в голосе её послышалась ехидная насмешка. — Нужен ты мне больно. Ни денег, ни ума, и, если подумать, разводиться с тобой — даже содрать нечего.
Она запрокинула голову и залилась смехом, который мигом разорвал застоявшееся напряжение в спальне. Ян что-то пробубнил в ответ, но совершенно беззлобно. Однако тут же по его лицу поползла улыбка, которую никак не выходило удержать, — слишком Катеринин смех был искренним, заражающим, и сразу захотелось схватить её и расцеловать. Этот прилив эмоций как будто вернул его расшатанное сознание к чему-то прежнему, теперь настолько далёкому, что казалось всего лишь обрывками чужой жизни, — к тому, как они существовали раньше, до всех этих неурядиц и страхов, от которых теперь невозможно было отмыться, как от налипшей чёрной жижи.
— Вот спасибо, — заявил Ян притворно обиженно. — Хоть бы приободрила, что ли. Сказала бы: «Ян, ты мой герой, ты нас спас, и вот теперь-то мы заживём!»
— Ага, сейчас, — Катерина ткнула его пальцем в грудь. — Ты меня из города вытащил, где у меня хотя бы работа была, подруги и нормальная плита. А здесь — дождь, холодун, и мужик, который не может даже электрощиток починить!
— Да починю я, — возмутился Ян. — Завтра же разберусь. Или ты мне предлагаешь сейчас вскочить и пойти ковыряться в проводке? Чтобы меня ещё током прибило?
— Коли прибило бы — так хотя бы одной проблемой меньше было, — съязвила Катерина и демонстративно округлила глаза. — А то он мне всё завтра да завтра. Как с книжкой Кудашова. «Я читаю, Катенька, я начал, я дочитаю!»
Ян расхохотался. Этот смех был таким неожиданным в этом пропахшем плесенью доме, но таким искренним, что он на мгновение забыл о проблемах, об отсутствии денег, о тревоге, которая грызла его изнутри. Он просто лежал рядом с женщиной, которая умела смешить его даже в самые тёмные минуты, и чувствовал, что всё будет хорошо. Возможно, не сейчас, не завтра, но когда-нибудь точно будет.
— Ладно, — сказал он, обнимая её крепче. — Давай спать. Завтра у нас много дел. И щиток я починю.
— Обещаешь? — сонно спросила Катерина, нежно улыбаясь, будто была готова поверить во что угодно, лишь бы это говорил тот, кому она отдала собственное сердце.
— Обещаю, — ответил Ян, подумав, что это обещание — может быть, единственное, что он точно сможет исполнить.
Дождь за окном постепенно стихал, будто навалившаяся на «Здравницу» непогода наконец исчерпала запас ярости и уходила восвояси, куда-то за тёмные верхушки сосен, подальше от нерадивого люда и перекошенных хибар, в которых те решили укрыться.
Ещё какое-то время Ян таращился в потолок, оклеенный некогда белой, а теперь пожелтевшей бумагой, и размышлял о том, как же так вышло, что он решил променять нищую, но такую привычную жизнь в Лаценне на эту полусгнившую халупу чёрт знает где. Может быть, всему виной была внезапно нахлынувшая нужда, а может — внутреннее ощущение, которое просто нашло причину, дабы прорваться наружу: подальше от удушающих долгов, от темноты за горизонтом будущего, сквозь которую не проглядывалось ничего путного. Теперь же осталась лишь сырость, прогнившие доски и ошмётки прошлой жизни, валявшиеся вокруг подобно обломкам человеческой глупости; но одновременно с тем ему казалось, что и это постижимо, и теперь уже не пугало, ибо лежали они здесь с Катериной — вместе, несмотря ни на что, пытаясь согреться друг о друга.
Катерина обхватила его плечи руками и пробормотала что-то сонное, неразборчивое, будто обращённое даже не к нему. Ян поцеловал её в лоб и тоже прикрыл глаза, чувствуя, как сон наваливается — беспокойный, но такой желанный.
Дождь всё ещё лупил по окнам, по шоссе проносились редкие автомобили, и Ян пытался прислушаться к тому, что происходило снаружи: не забрались ли чужаки к ним во двор, не шастают ли по мокрой траве, не дёргают ли входную дверь... Но к тому моменту сон окончательно утянул его в мрачную глубину, где не было ни звуков, ни страхов — только тьма, что таилась где-то в ином пространстве и ждала его. Ждала, казалось, с самого начала.