Часть Первая И всё начинается заново. Глава 3

После дождя

Кажется, дождь кончился ещё ночью, но в доме всё ещё чувствовалась сырость — вязкая и густая, пропитавшая старые, прогнившие брёвна.
Ян открыл глаза и некоторое время лежал неподвижно, привыкая к тишине, которая царила в деревне. Рядом, свернувшись калачиком, спала Катерина. Её дыхание было ровным, глубоким — усталость минувшего дня взяла своё. Он осторожно высвободил руку и, стараясь не скрипеть половицами, спустился на пол.
В доме было холодно. Ян поёжился, натянул джинсы, толстовку, поверх накинул куртку и вышел на крыльцо.
Утро здесь не походило на городское. Не было привычного гула машин, голосов под окнами, грохота с соседней стройки — всего того, что горожанин слышит, продрав глаза. Здесь царила тишина, плотная и почти осязаемая, в которой каждый звук становился событием: вот ветер шевелит верхушки ив, где-то вдалеке скрипит калитка — и снова ничего.
Он глубоко вдохнул. В городе Ян никогда не замечал, как пахнет утро. Здесь же этот запах чувствовался почти физически: мокрая трава, ржавый металл от старого хлама, дым из трубы, где топили печь.
Завтракать он не стал — да и нечем было. На поиски съестного не было ни времени, ни желания. Слишком много мыслей крутилось в голове: электричество, которое следовало наладить; дом, который того и гляди развалится; и странное ощущение, что они здесь — не просто гости, а незваные чужаки, за которыми следят из каждого пыльного окна, из-за каждого забора, и только выжидают момент, чтобы донести «кому следует».
Ян вышел за калитку, собираясь просто пройтись вдоль шоссе, осмотреться, попробовать привыкнуть к деревне, где не было места ни давешней суете, ни мыслям, что кто-то может выломать дверь.
Но стоило ему лишь ступить за калитку, как он чуть не столкнулся с дедом Егором. Сосед, видимо, только недавно проснулся, но уже стоял в своём потрёпанном бушлате, ковыряясь во внутреннем кармане. Завидев нежданного гостя, он сначала даже вздрогнул от неожиданности, а после расплылся в широкой улыбке, обнажив редкие, пожелтевшие зубы.
— А-а! Молодой! — воскликнул он, словно они не виделись сто лет, и протянул морщинистую руку. — Ты чего, по делу, или так, дышишь?
— Осматриваюсь, — ответил Ян, пожимая протянутую ладонь. — Хочу понять, где тут что.
— Понимать тут много не надо, — Егор почесал бороду. — Я как раз в магазин собираюсь. Нужда у меня. Понимаешь? А коли со мной — так и покажу, что ты там узнать хотел. Давай, заодно. А то тут с перепоя дорогу не сыщешь — заплутаешь в трёх соснах.
Ян поглядел на шоссе, что извивающейся лентой рассекала убогую деревушку и уходила вдаль. Дорога здесь была одна, прямая, и заблудиться на ней — это ещё нужно было постараться. Он пожал плечами, демонстрируя согласие. Кажется, дед не столько хотел показать местные достопримечательности, сколько требовал компании — чтобы было с кем переброситься словом, дабы не пришлось брести в тишине.
Они двинулись по щебёнке, насыпанной вдоль дороги и мокрой от недавнего дождя. Дворы, мимо которых они проходили, казались вымершими: ни движения за мутными окнами, ни криков из домов, которые хоть как-то выдавали присутствие жизни. В редких деревьях гулял ветер, шелестя пожелтевшими, изрядно пожухлыми кронами. Яну почудилось, что деревня мертва, что они с дедом Егором — единственные, кто ещё бродит по окрестностям, и что за ними, в пустых домах, никто не наблюдает, потому что наблюдать там попросту некому.
— А ну, молодой, гляди, — старик кивнул на просёлочную дорогу, отходившую от основного шоссе, где виднелось заросшее поле. — Здесь раньше рожь сеяли, овёс. Стебли какие были — во! В руку толщиной! Колхоз, понимаешь, был. Давно, правда, чёрт знает сколько годов назад. А теперь заросло всё, одна трава да каменья. Не пойми чего людям надобно — земля есть, работай! Да кому теперь это нужно? Им города подавай, тряпки, шмотки, бусы всякие... Богатейской жизни! А чего в городе-то? Собачья жизнь! Всю душу вымотают за гроши, а они, дураки, и рады. Вот Сергеевна наша — сидит здесь безвылазно, и на всех городских волком смотрит. Ух, коли доведётся — и не помышляй связываться!
Его речь звучала бойко, но Ян заметил, что взгляд то и дело шнырял по сторонам — дед озирался, точно каждую секунду ждал, что из-за ближайшего забора кто-то выскочит. Казалось, что старик уже принял на душу и теперь не ждёт ни ответа, ни даже внимания — ему просто нужны уши.
— А вы здесь давно живёте? — спросил Ян, не из интереса, а больше так, чтобы поддержать разговор.
— Давно, — ответил Егор, достал из кармана пачку сигарет и протянул Яну. Тот отказался. — Чего? Не хошь? Ну и правильно. Я вот и бросить не могу, и жить без них тоже. Смолоду начал — тогда в цеху-то все курили, весь коллектив. А я чего? Рыжий, что ли? А теперь вот... Сколько лет ужо смолю, бросить не могу. Врач наш, Савелич, говорит: бросай, бестолковый! У тебя, говорит, лёгкие, сердце... Ему-то легко судить, он не курит. А я без дыма никак.
Он закурил, распространяя вокруг себя едкий дым. Ян отмахнулся.
— Ты знаешь, — продолжал дед, не обращая на недовольство спутника внимания, — я тебе ужо говорил: не всегда я тут жил. Тоже в городе работал. На заводе, в цеху. Хороший завод был, да сократили, к такой-то матери! А всё тогда сворачивали — чего уж таить. Мне тогда лет сорок стукнуло. Не молодой ужо. И куда мне было податься? Кому нужен мужик с образованием, которое никуда не пригодилось? Вот я и вернулся — домой, к себе. И Анька со мной, на сносях, тоже вернулась. Думал: чего горевать? Буду на печке лежать, может, скотинку какую заведём — и заживём в своё удовольствие. А город этот — к чертям собачьим! Ага. Как видишь, хозяин из меня такой себе. Анька — она, конечно, дура, и язык у неё острый, не даст соврать. Всё теперь на ней и держится. А я... Спился, сынок!
Он затянулся. Посмотрел на дорогу, вилявшую впереди, а потом сплюнул.
— Эта дорога безумная, — сказал он. — Так что здесь лучше не шастать. Это в городе камеры понатыканы, полицаи за порядком бдят, а здесь... Здесь тебя никто не отыщет, коли чего.
Он замолчал, сунул руку за пазуху и вытащил оттуда бутылку — наполовину пустую. Быстрым движением открутил крышечку, оглянулся и, не предлагая собеседнику, сделал два больших глотка.
— Что, ещё не прошло? — усмехнулся Ян, посчитав забавным то, как старик озирается по сторонам, будто боялся, что его кто-то застукает за непристойным занятием.
— Не прошло, — огрызнулся тот и сунул остатки обратно. — Ты думаешь, я пьяный? Я трезвый, если хочешь знать. Это так, для сугреву. Воздух-от такой — без неё и не продохнуть. Холодно, сыро, да ещё это место... Чёрт его разберёт, что с ним — может, земля гнилая, может, мы сами. Ты здесь не живёшь, а я — всю жизнь. Вот послушай лучше. Есть у нас тут сад яблоневый — вон там, дальше по дороге. Раньше бабка там жила, её сад и был. Померла бабка, а сад остался. Яблони растут, плодоносят. Местные частенько туда наведывались — яблок на компот нарвать, на варенье. Кто что, сам знаешь. Да ужо давно не ходят. Но это, чёрт с ним. Пошёл я туда как-то по осени. Пока дошёл — напился как свин. Какие мне там яблоки! Смотрю — деньги вроде есть, а выпить нету. Ну, попёрся в магазин. Пока добрался, всё проклял. Гоняют, как бешеные! Думал ужо — всё, задавят!
Дед снова полез за пазуху.
— Ещё с пяток лет назад, знаешь, сколько трупаков ловили? Эти-то гоняют — ни черта по сторонам не глядят! А потом в кюветах находили — во сколько! Благо, запретили им здесь ездить. Они ещё пробегают... да... Но это ужо редкость. Вот уже года два их тут нету. Зато другие носятся как угорелые! Скоростной режим соблюдай! Ты же едешь через этот... как его... населённый пункт!
Он залпом допил остатки и швырнул бутылку в кусты. Потом достал пачку сигарет, недовольно поглядывая на дорогу.
— Вы так говорите, будто никто не видел, — ответил Ян, пытаясь вернуть разговор в более спокойное русло. — И что, не жаловался никто? А соседи? Вот, например, рядом с нами кто живёт? Мы видели только вас.
— Да никто там не живёт, — протянул Егор и вытащил сигарету. — Дед там жил один, Батарин, или Батурин, уже и не упомню... Память-то, парень, уже не та... Ну, одним словом, дед тот жил уже под закат, а так да, жена у него была, квашня хромая, то ли Светкой звали, то ли ещё как. Дура, одним словом. Наглая, что и подступиться нельзя. Папаша у неё ещё по тем временам в городе крутил чем-то, а эта, вишь, по его подобию, всё внимания к себе требовала, барского обхождения... Выводок даже был у них какой-то, да токмо ныне бес разберёт, куда все подевались. Теперь в округе — одно старичьё, хромое да кривое, всё ждут, когда на калму сволокут, дабы улечься спокойно да ждать второго пришествия. Молодёжи нет — хоть обыщись. Может, пара щеглов и отыщется; того уж не ведаю. В основном все при деле, кто ещё без палки ползает да руки не трясутся от старческой немощи. Иные даже в город катаются — работёнки у них там, чёрт бы их побрал... А так, глянь вокруг — хибар пустых — пруд пруди, на них уж и галки не садятся, боятся, видать, что провалятся скрозь крышу... Нужны мы кому тут больно. Знать-то про нас никто не знает, да и знать не хочет. Сидят на своих харчах городских, как кроты.
Ян огляделся. Дома, теснившиеся вдоль дороги, казались забытыми — покосившиеся деревянные стены давно посерели от дождей, крыши просели, кое-где обнажив почерневшие стропила, а мшистые камни фундамента почти скрылись в высоких сорняках. Изгороди, некогда разделявшие дворы, развалились, и сквозь их щели проглядывали груды проржавевшего железа. Пока шли, он не заметил движения внутри этих остовов былой жизни: ни скотины, ни привычного для деревни трепыхания белья на верёвках — лишь пустота. Дворы казались выпотрошенными, точно жизнь отсюда вытекла много лет назад, оставив после себя только разруху да шёпот ветра в бурьяне.
— А Сергеевна, о которой вы говорили? — вспомнил Ян, отрываясь от унылого пейзажа.
— Ох, эта Сергеевна! — Егор закатил глаза и даже перекрестился, как от нечистой силы. — Это ты поосторожнее с ней. Язык-от как бритва. Выболтает всё, что знает, да ещё и приврёт для красоты. Мужик у неё тоже — дурной. Врач был когда-то. Я его знаю как облупленного — Юрка Зверемов. Раньше был — во! Мужичище! И выпить не дурак, и рукастый, и на пункте сидел, так к нему местные от мала до велика ходили, врач от Бога! А теперь что? Рехнулся совсем!
Ян округлил глаза.
— А чего это он рехнулся-то?
— Известно чего! — дед рассмеялся и деловито затянулся папироской. — Беда у него в семье приключилась, с дочкой его... Ну да и ладно, дело прошлое. Я тебе расскажу, чтобы проникся... Так вот... Проснулся я тут недавно с утреца, голова трещит, в пасти пересохло — страсть просто! Ну, с перепоя был, что ты... Вышел, значит, на крыльцо, сигаретку скурить, и вижу — Зверемов стоит по ту сторону изгороди. Так он меня как завидел — руками замахал, заорал дурным голосом — ну ровно умалишённый! Я не стерпел — послал его матом, прям от души! Ишь, выискался... Ну он поглядел, да к воротам побрёл, а пока брёл, весь раз тридцать перекрестился. Дошёл, значит, упёрся в ворота глазёнками, и стоял минут десять, как онемевший. Потом поклонился в землю, перекрестился на все стороны и убежал куда-то. Ну дурной... А ещё, знаешь чего? По вечерам вижу его. Вечно тащит во двор не пойми что, хлам разный, с помойки, ненужное всякое... Давеча видал, как тележку волок с железками — грохот на всю деревню стоял! И чего он там волок? Металлолом какой? Сергеевна говорила, что хламом всю халупу завалил, а так ничего, коли завалил бы — и дело с концом! Он же давно и не работает. Жена горбатится, а он только бродит по округе да хлам тащит... Ну чудила...
— Ну, может, и чудила, — Ян пожал плечами. — Да и что с того? Знаете, везде свои чудаки имеются, куда же их денешь...
— А я, парень, и не думаю, что чудить — это плохо, — недовольно покосился Егор. — Это же те, кто видит то, чего другие не видят. Ну и пущай, что Зверемов этот умом тронулся. Мне-то почём знать, тронулся ли он взаправду? Может, он прозрел, а мы как были слепыми, так и остались. Думаешь, глазасты? Здесь никто ужо давно ничего не видит, да и не больно-то хочет. И я тоже не хочу. И пью, чтобы, не приведи Господь, зрение не прояснилось. Понял?
Ян хотел ответить, но промолчал. Между тем они уже подошли к магазину, и старик, видимо, думать забыл о давешнем споре. Он деловито запустил руки в карманы и направился к пыльной стеклянной двери.
Местный магазинчик оказался именно таким, каким и должен быть в подобной деревне: покосившееся кирпичное строение, краска с которого давно облупилась, обнажив красные пятна старой кладки, а узкие окна покрылись таким слоем грязи, что за ними ничего невозможно было рассмотреть. Единственное, что угадывалось, — пластмассовая табличка с выцветшей надписью «Продукты», прислонённая к стеклу изнутри, будто её забыли повесить и так оставили доживать свой век.
Дед потянул на себя ручку, и петли издали протяжный, жалобный скрип — словно их не смазывали с тех пор, как эту дверь сюда повесили. Ян, не желая отставать, скользнул следом.
Внутри пахло затхлостью, плесенью и той хозяйственной химией, что обычно путается с мылом или средством для пола. За мутными витринами, заставленными без порядка, теснились товары на любой вкус: консервы соседствовали с крупами, сладости — с порошком для стирки, и всё это вперемешку, будто никто не утруждал себя сортировкой.
За прилавком обнаружилась баба неопределённых лет — грузная, с оплывшими плечами, в синей униформе, давно выцветшей до грязно-василькового оттенка. Рукава и ворот были потёрты, а спереди темнел засаленный передник, хранивший следы бесчисленных жирных пятен. Из-под синего головника, съехавшего на затылок, торчали спутанные волосы, кое-где седые, кое-где ещё тёмные. Она не сразу обратила внимание на вошедших: нерасторопно подпиливала ногти пилочкой, покачивая головой в такт мелодии, лившейся из старого магнитофона, втиснутого между витриной и заляпанным кассовым аппаратом. Наконец, сообразив, что перед ней посетители, баба отложила пилку и натянула на заплывшее жиром лицо дежурную ухмылку.
— О, да вы поглядите! — заголосила она, деловито уперев руки в бока. — Это ж Вадимыч завалился! Ты, Вадимыч, не стой столбом у прохода! Чего уж, как свойчак, честное слово! Время-то ужо какое, я грехом подумала, что не заявишься! И снова один пришкандыбал... Где жена-то твоя? Хромает потихоньку? Сто годов её уж не видала!
— А на что мне эта старая кляча тут сдалась? Водку пить с ней, что ли? Так она и не пьянствует совсем, всё бормочет: у неё, мол, аллергия на спирт... А так... Нормально с ней! Не помёрла — и ладно! — старик отмахнулся и подошёл к прилавку. — На грядках своих ковыряется день и ночь, будто окочуриться на них удумала. Я ей калмовник прям туда и приволоку: пускай как сготовится — так сразу и укладывается, чтобы не таскать потом, спину свою почём зря не драть! Да и что ты всё про эту старую кадушку выспрашиваешь? Не охота мне про неё беседовать, у меня своих трудностей — во! По самое горло! Поняла? Ты лучше своё трепло придержи и давай, как положено... принеси... ну этого... Чего вытаращилась? Вытащи как обычно!
— Водки, что ли? — баба ехидно ухмыльнулась, заранее зная, что у неё попросят. Увидев недовольное выражение на лице Егора, она хитро подмигнула и развернулась к подсобке; старик, не выдержав, ухватил её за рукав.
— Ты чего орёшь-то про такое! — выпалил он и так угрожающе сдвинул брови, что баба даже как будто испугалась. — Кто же спирт так отпускает! А если услышит кто? Что, мало тут ушастых шлындает? Да вон, хотя бы дурёха стоит. А донесёт, коли бабке моей, что я за водкой ходил? Ух, голова-то тебе на кой чёрт приделана? Неси давай, и чтобы молчком! А то разнесёшь какой-нибудь Сергеевне — потом проблем не оберёшься! Ну дык, чеши давай, чеши!
Баба вырвала рукав из его морщинистой руки, погрозила кулаком и выдала:
— Во сердитый какой заявился! Всё молчи, да водку ему подавай! А то Сергеевна как будто не знает, на кой чёрт ты сюда свои кости таскаешь! Да всё село давно знает! И не ори почём зря, а то выставлю за дверь — и пойдёшь бурду по дворам искать!
Баба скрылась в подсобке, а дед проворчал что-то насчёт её глупости и полез в карман, видимо, за деньгами. Ян же обернулся, чтобы посмотреть, о какой «дурёхе» говорили, думая, что это лишь форма слова. В углу магазина действительно кто-то стоял — девушка, совсем молодая, лет двадцати на вид, не больше; одета была в поношенные тёмно-синие джинсы и вязаный свитер, на котором красовались несмываемые пятна — то ли от керосина, то ли от масла, — и который, видно, достался ей от отца. Поверх была накинута серая куртка, слишком уж дутая, будто предназначенная для зимы; куртка была ей велика и висела мешком, придавая силуэту неказистый вид. Волосы её были длинные, тёмно-русые, и все растрёпанные, неопрятные, сбившиеся в космы у самых плеч.
Когда Ян посмотрел, она стояла и ковыряла пальцем прореху в рукаве, будто норовила ногтем вытащить из неё синтепон. Внезапно, ощутив на себе посторонний взгляд, девушка подняла свои серые глаза и уставилась на Яна. Кажется, в них было пусто, либо она не проявляла никакого интереса к новому лицу. И, точно наконец догадавшись, кого именно здесь назвали дурным словом, она нахмурилась, перестала ковырять дырку и воткнула палец себе в подбородок, будто это помогало лучше соображать.
— А всё болтают о пустом, — выдала она и скривила губы, точь-в-точь как дети, когда усиленно думают. — Мне-то дела нет, поди, даже если и водку пить будут, или говорить о том, о чём не следует. Шушукаются, по углам шныряют, будто никто не ведает, чем они там промышляют. А только известно наперёд: одно что тишина стоит, а в голове кто-то всё равно болтает без продыху. И эти... Вот и пьют, чтобы его унять...
Ян не понимал, о чём она говорила. Речь её звучала странно, и казалось, что дурёха находится где-то далеко, там, где её не достанут ни ворчливый дед Егор, ни хамоватая продавщица. Он вспомнил, что таких называли «не от мира сего» — с некоторыми врождёнными патологиями, не поддающимися лечению, и влезать в их мир — дело неблагодарное.
— Я думаю, голос не следует перекрикивать, — продолжала девушка и зачем-то пригладила спутанные волосы, будто это могло поправить её неказистый вид. — Он же, голос, звучит неспроста... Может, дед орёт, а может, и сама вселенная с мыслью обращается. Этот голос ведь существует, как и прочее, и водка тоже есть, да только к чему она, коли от неё простых истин не слышно?
Дед Егор недовольно покосился на дерзнувшую влезть девушку, хотел было что-то заявить, но после, будто почитая её недостойной ответа, лишь рукой махнул.
— Ты это, не заглядывайся на неё, — бросил он. — А то привяжется, подумает, будто слушать её охота. Это Маринка Зверемова — дочка Юркина. Дурнуха. Юрка, покуда здоров был, куда её только не таскал — и на «Викольское», и в Лаценну, и даже одной бабке, полоумной, показывал, такая же, с придурью. Та бабка, говорил он, в душевном деле большая мастерица — всё крестилась да бусами трясла, небось думала, что Господь за ней заступ за юродивую девку скажет. А Господь, вишь, молчок. Может, бабку не услышал, потому как та совсем умом тронулась и говорила не с Богом, а так, с крестодыром каким... Короче, Маринка наша — того, — дед постучал костяшками по лбу, — умалишённая. Да только наши её не трогают. Чего обижать-то? Её и так жизнь обидела пуще некуда. Неча мудрить да лезть, где не просят. Ты на неё не гляди. Себе дороже выйдет.
В ответ Зверемова негромко захихикала и, не отводя взгляда, прикрыла рот ладошкой.
— Ой, забавный старик, — произнесла она сквозь смех, и в её глазах полыхнули задорные огоньки. — Шутит, словно пытается меня рассмешить. А я что ж, терпеть стану, когда и правда хихикать охота? Только он, вишь, не столько меня поддразнить норовил, сколько сумничать — мол, я-де больше вашего знаю. Да только что ж он знает, коли сам водку хлещет, чтоб внутрь ничего не забралось?
Из подсобки вышла баба, держа в руке бутылку водки, но дед Егор, казалось, уже и думать забыл о выпивке, ибо повернулся к Зверемовой и, недовольно смерив её взглядом, спросил:
— А ты почто здесь ошиваешься? Где папаша-то твой, а, Маринка?
Та сделала удивлённое лицо и слегка наклонила голову — жест совершенного непонимания.
— Да вы что, дед Егор, — ответила она, будто нарочито сделав невинный голосок. — Папаша мой помер давно. Вон, на калме лежит. Вы коли хотите, так сами сходите да поглядите, как он там.
Старик, кажется, совсем потерял дар речи: открыл рот и начал оглядываться, будто ища поддержки, дабы разобраться в том, что девка такое говорит. Но все молчали: то ли сами не понимали, то ли не желали ввязываться в этот странный диалог.
Он снова повернулся к Марине.
— Да ты дурная, что ли, совсем сделалась? Где ж он помер, коли я не далее как три дня назад его видал? Вот те крест, девка, стоял передо мной, вот как ты теперь, да чушь порол, ибо шмурдяка своего налакался и лыка не вязал! А я ещё к такой-то матери его послал, ведь невозможно же было его бестолковку слушать!
Марина лишь плечами пожала и уставилась в сторону, будто о чём-то размышляя.
— А это я не знаю, дед Егор, кого вы там видали, — ответила она, всё ещё не глядя на старика. — Говорю же: помер давно. Меня ещё на свете не было, так он уже в земельке лежал. Маманя говорила, что слабость одолела, так он лёг да помер. С тех пор всё так и есть.
Дед покрутил пальцем у виска и сердито отвернулся от дурёхи.
— Да ну её... Слушай, как тебя... Антон! Я же тебе говорил, что девка умалишённая — вишь, бредню какую городит. Папашу её я видал, говорю же, пьяный стоял, как бес, и так меня раззадорил тогда, что я ему в морду чуть не дал. А эта — помер да помер...
Ян отошёл к прилавку с заветренными булками и стал их разглядывать, чувствуя, что не может более выносить этого чудного разговора. Видимо, Зверемова хотела сказать что-то ещё, возможно, столь же сумасбродное, как и давешние её речи, но увидев, что все разошлись, лишь вздохнула и вернулась к ковырянию прорехи на рукаве.
Дед тем временем выудил из кармана несколько смятых купюр и горстку мелочи. Недовольно посмотрев на бабу, державшую бутылку, бросил:
— Ну чего? Говори, сколько денег с меня.
— Семьдесят, — неохотно ответила та и скривила губы, демонстрируя, как же ей осточертела вся эта сцена.
— Семьдесят, так семьдесят, — проворчал старик, принимаясь расправлять смятые купюры. — Сразу бы и сказала, а то тайн навела, как будто никто знать не должен. На, бери свои копейки, да бутылку давай, неча её всем показывать.
Он недовольно сунул деньги, а сам, без спросу ухватившись за водку и оглянувшись, будто кто-то мог наблюдать, тут же сунул добычу во внутренний карман.
— Всё, бабёха, бывай, — дед выдавил из себя подобие улыбки, которая по большей части была продиктована его раздражением, нежели доброжелательностью. — Пили ногти свои. Эй! Антон! Пойдём отседова!
Они вышли на улицу.
— Знаю я их, одно на уме, — даже теперь старик и не думал униматься. — Ты пока молодой, тебе невдомёк! А на меня глянь! Дед! Вона борода, вона седина! Послушай меня. Ты с этими юбками и не связывайся! Вон эта! Всё Сергеевне выболтает! Маринкиной мамаше! Вот увидишь, всё как есть выложит, старая кошёлка!
Он достал из пачки сигарету, закурил, и они пошли дальше, молча. Ян, не зная, как продолжить разговор, решил спросить первое, что пришло в голову:
— Егор Вадимович... Вы уж не сочтите за наглость, что лезу с вопросами, но очень уж знать охота... Вы же местный, небось знаете обо всём. Вот он, лес ваш. Есть в лесу что-нибудь путное? Не знаю, грибы там... Теперь сезон, как мне кажется...
Договорить он не успел. Дед резко остановился, и Ян чуть не налетел на него. Тот повернулся, и в глазах его мелькнула настороженность, будто Ян только что спросил не о грибах, а о чём-то запретном, о чём не говорят вслух.
— Нет там ничего, — отрезал он. — Ни грибов, ни зверей. Ничего нет.
— Да я просто спросил, — Ян отвёл глаза, не понимая, отчего старик так взбеленился. — Ничего в виду не имел. Коли лес есть, так и грибы быть должны. Просто подумал, что место незнакомое, чего лезть, не зная броду... вот и решил поинтересоваться...
Егор затянулся, выпустил дым в сторону леса, который чёрной стеной возвышался над горизонтом, и произнёс:
— Неча там шастать. Туда из местных никто не ходит, и ты не ходи.
Ян вскинул брови, пытаясь понять, чем этот вопрос задел старика.
— А чего это никто не ходит?
— Делать там неча, вот и не ходят.
Однако он не шёл дальше, продолжая сверлить взглядом верхушки вековых деревьев, раскинувшихся за пределами «Здравницы», будто там, среди ветвей, таилось нечто, доступное лишь его глазам — некие хтонические стражи, оберегающие древнюю и нерушимую тайну от случайных наблюдателей. Когда он докурил, бросил окурок в пожухлую траву и, не оборачиваясь, неспешно побрёл вперёд. Ян двинулся следом, всё ещё не понимая, что именно так взбудоражило старика.
— В этом лесу пруд, — наконец заявил дед, всё ещё не глядя на Яна. — Славный, говорят, пруд был. Летом-то тут не продыхнуть, жара такая. Хорошо, что в деревне дом у нас деревянный — оно попрохладней будет. А тут место плохое, купаться негде. Вон там, за полем, тоже лужа какая-то есть, да тоже не ахти. К чему это я? А... Пруд. Был, да зарос ужо весь. Ну, с тех пор туда никто и не суётся.
Он замолчал, всем видом показывая, что разговор окончен. Ян хотел спросить ещё, но увидел, что старик не в духе, потому решил больше не лезть с расспросами.
Он перевёл взгляд на лес. Верхушки сосен мерно колыхались под порывами ветра, и в их движении не было ничего угрожающего. Тучи сгущались, но это собирался обычный осенний дождь. Ян не видел ни хтонических стражей, ни древних тайн — лишь тёмную стену леса, которая казалась ему такой же, как и любой другой лес. Однако спорить со стариком он не стал — в голосе Егора чувствовалась такая уверенность, что любые возражения выглядели бы бессмысленными. Налетел ветер, и Ян поёжился, глубже зарываясь в куртку.
Дальше они шли молча. Ян думал о том, как же ему теперь жить в этой деревне, где, кроме развалившихся халуп да пробирающего ветра, больше ничего не было. А дед Егор, судя по его нахмуренному лицу и по тому, как он то и дело хватался за внутренний карман бушлата, думал о своём — о том, как бы не схлопотать оплеуху от бабки и где бы ещё разжиться деньгами на выпивку, когда эта закончится.
Когда они подошли к домам, Егор остановился, глянул на свою покосившуюся хибару, потом перевёл взгляд на Яна.
— Ты это, заходи вечером, коли будет охота, — сказал он. — Посидим. Бабка что-нибудь сготовит. Не стесняйся.
— Зайду, может, — пожал плечами Ян, чувствуя, что обещание это звучит пусто, и они оба это знают. — Как-нибудь.
— Приходи, приходи, — Егор махнул рукой и, даже не попрощавшись, двинулся к своей калитке. — Я ж старый. Найду, что рассказать!