Руки

Мои ладони пронизаны множеством линий. Один мальчик, когда мне было семнадцать, сказал, что по линиям они выглядят удивительно пожилыми — будто жизнь уже пронизывала меня множеством задач и стремлений. Его же были удивительно белыми. Посередине проходили чётко две линии, не касаясь друг друга. Тогда я впервые так отчётливо взглянула на свои ладони. С того дня я ложилась и перед сном вытягивала их вверх, крутила и рассматривала каждый уголок, каждое пересечение. Мне казалось, что с годами количество запутанных полос увеличивается. Его высказывание заставило меня смущаться своих ладоней, но спустя несколько лет я приучила себя ничего так не воспринимать. Как острые иголки врезаются в белую ткань вещей, так и я впредь принимала каждую свою клеточку тела такой, какой она хотела быть в тот момент.

Вокруг улицы старого родного города окутывают фонари. Они легонько светят, пребывая в нежном сне об искренности жизни. Мы стоим совсем рядом, но тебя окружают люди, которых ты называешь друзьями. Ты резко смеёшься и медленно выдыхаешь дым своих любимых сигарет. Я маленькая и наивная, прячу кисти в длинные рукава весеннего платья и смотрю на тебя украдкой. Хочется сбежать из этого места, возможно, оставив тебя. Если только ты сам не решишься пойти за мной. Твои глаза прожигают моё летящее платье, когда я отворачиваюсь. Задерживаю дыхание, чувствую дрожь по телу. Твои руки. Левая ладонь крепко захватывает мою правую. Пальцы перекликаются, образуют мосты.

Спустя много лет он так же коснулся моих линий правой руки. К сожалению, его ладони я не успела рассмотреть и больше в жизни не смогу. Но по ощущениям, когда мои пальцы туго откликались на его, мне казалось, что это мужская версия моих рук. Мне понадобилось много времени, чтобы признать и смириться с тем, что всё необыкновенное и важное, что, как нам казалось, мы испытываем взаимно, может абсолютно не откликаться в другом человеке. По ощущениям его руки не были холодными и не были тёплыми. Они будто образовывали комфортную температуру для множества рук — пустых или пронизанных шрамами. Его руки не откликались специально под мои. Они не были горячими, чтобы согревать мои холодные льдинки линий.

Это руки очередной главы — важной, исписанной ночью отрывками, а утром собранной воедино. Главы, после которой слёзы невольно мягко переливаются по румяной коже. Ты даже не замечаешь их присутствия. Закрываешь книгу после прочтения отрывка и сидишь в тишине, поджав колени, медленно дышишь. С этого момента книга входит в твой список любимых. И этот момент ты помнишь спустя годы — не потому, что он так пронзил литературной красотой или выводами, которые можно было сделать, что-то осознать. Ты помнишь лёгкий поток морских капель из глаз. Помнишь, как ощущал, что у тебя есть сердце. И оно не сломано.

Руки — как переживания, как то, что люди проходят, а после жалеют тёмными вечерами, подсвечивая уголки отражением луны, сожжёнными сигаретами. Влюблённые, уставшие и поникшие руки, пронизанные множеством линий, и пустые. Я боялась прикасаться к другим людям, а особенно боялась касаться рук. Впредь я поглубже продавливала складки внутри куртки, научилась быстро одёргивать руки от кожи других людей, будто их тело состояло из огня.

Я любила рассматривать ладони разных людей. Сколько слёз их коснулось и чьих? Что важного было выведено на экране телефона или старой бумаге кончиками пальцев? К кому, прикасаясь, они испытывали дрожь в теле или спокойствие, если вообще когда-либо испытывали подобное? Как много они трудились и переносили внутренний крик, закрывая глаза, рот и уши? Как часто держались за кожу, под которой отчётливо отдавался стук?

Почему кисти, ладони, запястья, кончики пальцев значили для меня так много? Почему я не могла перестать искать ответы на своих ладонях, переворачивая их, ощущая тёплую воду, стекающую по лопаткам на мягкие конечности? Почему я не могла оставить выжженные временем свои линии и линии тех, кого любила, и просто жить?

09.2026