Пока я жив. Глава 12. Нина

Я больше не могу слышать их крики. Они доносятся из кухни, из комнаты Паши, из прихожей — отовсюду. Голос Лены звенит, срывается на визг, а голос Паши, который раньше молчал, стиснув зубы, теперь отвечает глухо, с той самой пугающей сталью, что была у отца. Они рвут друг друга на части, а я сижу в спальне, прижав ладони к ушам, и молю Бога, чтобы это прекратилось. Но Бог меня не слышит. Или не хочет слышать.

После смерти Толи я так и не оправилась. Врачи говорят — сердце, нервы, возраст. Но я знаю: моя болезнь называется «без него». Я просыпаюсь утром и первым делом смотрю на пустую половину кровати. Мне кажется, что он просто вышел на кухню поставить чайник и сейчас вернётся. Но он не возвращается. И не вернётся. Никогда.

Я ушла на пенсию. Не потому, что хотела, — просто не могла больше сидеть в юридическом отделе, где всё напоминало о прежней жизни. О той, в которой Толя был жив, а Паша был офицером, а Лена — счастливой женой. Теперь всё иначе. Я болею. То одно, то другое. Сердце шалит, давление скачет, ноги отказываются ходить по утрам. Я чувствую себя старым деревом, которое засыхает с верхушки.

Паша живёт со мной. Слава богу, не бросил. Он ушёл из школы после конфликта с директрисой. Сути конфликта я так и не поняла. На мои расспросы Паша сказал, что не сошлись характерами. Сам он полностью ушёл в профессиональный спорт. Так он это называет. Профессиональный спорт. Для меня это просто драки. Грубые, жестокие, на потеху толпе. Он выходит на ринг,сам бьёт, его бьют, а люди платят за это деньги. Возможно, я человек старой закалки, но мне не понять этого. Как это может быть работой? Работа — это когда Толя служил, когда Паша работал в школе, когда я составляла договоры. А это... это не работа. Это нечто другое.

Лена не так уж и неправа, когда кричит ему об этом. Хотя я никогда не скажу ей это вслух. Потому что Паша — мой сын, и я тоже люблю его. Но я не понимаю его. Я гордилась им, когда он был курсантом, потом стал офицером, когда получил орден, когда стоял на Красной площади в парадном строю. А теперь... теперь я испытываю только стыд и неловкость. Когда соседи спрашивают, чем занимается Павел, я опускаю глаза и бормочу что-то невнятное. Мне стыдно признаться, что мой сын дерётся за деньги. Если честно, я и гостей перестала звать по этой же причине. Челпаченковы и Бочкарёвы после гибели Толи исчезли, с ВалеЙ мы только перезваниваемся, не видела я её очень давно.

Паша после каждого боя даёт мне деньги. Пенсия у меня маленькая, лекарства дорогие, а Лена, хоть и помогает, сама едва сводит концы с концами.Завод, где она работает, стоит, а когда не стоит, работает с перебоями. Зарплату не платят по нескольку месяцев. Паша приносит деньги и кладёт на стол. Я беру их, и мне кажется, что они пахнут кровью. Его кровью. И чужой.Но я вынуждена брать эти деньги. Без них было бы совсем тяжело.

Ссоры Паши и Лены становятся всё громче. Раньше он отмалчивался, пытался разговаривать спокойно, даже когда она переходила на оскорбления. А теперь и он стал огрызаться. И от этого ещё страшнее. Я слышу, как он говорит ей что-то резкое, и не узнаю его голос. Это голос не моего мальчика, а чужого, уставшего, озлобленного мужчины.

Однажды я не выдержала и вышла на кухню, когда они снова кричали друг на друга. Кричали страшно, переходя на мат. Увидела их: Лена с перекошенным от злости лицом, Паша с каменным, чужим. Они оба вздрогнули, когда я вошла.

— Хватит, — прошептала я. — Пожалуйста, хватит.

Они замолчали. Лена опустила глаза, Паша отвернулся к окну. Я села за стол и заплакала. Тихо, беззвучно, как плачут старые женщины, у которых уже нет сил.

Я плакала и смотрела на них, таких родных и таких чужих, и думала: «Что с нами стало? Где та семья, которая сидела за этим столом и смеялась?» Теперь за этим столом только слёзы, упрёки и горе.

А ночью я слышала, как Паша снова хлопнул входной дверью и ушёл. Наверное, на тренировку. Или просто куда глаза глядят.

Я лежала в темноте, смотрела в потолок и вспоминала, как он в детстве бегал по этой квартире, как смеялся, как мечтал стать генералом, как отец. И плакала. Тихо, чтобы никто не услышал. Потому что я — мать. И я должна быть сильной. Даже когда сил уже нет.

Я ходила в церковь, пыталась найти утешение в молитве. Батюшка сказал, что у каждого человека свой крест и Бог не даёт испытания тяжелее, чем человек может вынести. Но нет хуже испытания для матери, чем видеть ненависть своих собственных детей друг к другу.