сны. 7. 3

За толстым зарешёченным стеклом психиатрической лечебницы опять туман. Или на что это больше похоже? Трудно сразу описать всё словами, как есть. Всё залито сплошным молоком. Я ведь говорил младшей сестрёнке наливать аккуратнее, но её крошечная ручка не удержала всего веса бутылки, от того она и пролилась теперь, и безбрежное белое море быстро-быстро растекается по клетчатой скатерти стола. Что за непоседа?
– Не мешайся. – Кричу я ей, впопыхах устраняя со стола все лишние предметы на пути молочной волны. – Просто отойди в сторонку. Не суйся сюда. Я всё сейчас исправлю. – Продолжаю я отгонять малышку прочь от стола, пока молоко растекается дальше, а я вытираю кухонным полотенцем нахлёстывающие волны, но они, уже достигнув края, проливаются вниз самым настоящим молочным водопадом. – Слышишь меня? Сейчас всё уберу. Сейчас-сейчас. Одну секундочку. – Говорю я точно на повторе, но в ответ тишина.
Когда я поднимаю глаза, моя крошка плотно прижалась к стене и, закрыв лицо руками, тихонько всхлипывает, содрогаясь всем телом.
– Прости меня. – Спохватившись, бросаю из рук пропитанное молоком полотенце на стол и подбегаю к сестрёнке, чтобы успокоить. – Прости, что напугал тебя. – Пытаюсь извиниться, она также плачет и морщит свой маленький носик. – Я ведь не специально. Не хотел тебя напугать. Просто, чтоб ты не запачкалась. Маленькая моя. – Жалею её. Она чуть слышно дрожит в моих объятиях.
Дрожит и всхлипывает. За окном начинается дождь и редкие капли бьют в стекло, когда санитарка лёгкой неслышимой тенью проскальзывает за спиной, чтобы помочь одному из пациентов принять лекарство.
Погода сегодня окончательно испортилась, поэтому доктор заранее предупредил весь персонал клиники, что пациенты вполне вероятно будут чуть более нервные и взвинченные, чем обычно. А значит, ежедневная терапия может оказаться не то, чтобы совершенно бесполезной, но несколько малоэффективной. И в таком случае, стоит запастись чем-то посильнее, чтоб хорошенько стукнуть по голове, если придётся, да так крепко, чтобы надолго отрубить все эти проводки, по которым в мозг подступают тоска и былые воспоминания. В качестве крайней меры, конечно, придётся персонально разводить всех по койкам, а если пребывающие на лечении будут в возбуждённом состоянии на это уйдёт излишнее количество времени и сил, чего бы всем не хотелось. Поэтому, дабы избежать такого сценария, была дана команда внимательно следить за пассажирами нашего корабля и при любом даже малейшем подозрении использовать превентивные меры.
Бедолага не может совладать с избыточным приливом чувств и, как и следовало ожидать, проявляет чрезмерную тревожность, отстукивая ладонью морзянку на своей коленке. Жалкий идиот! Поговаривают, что он здесь уже довольно давно. Другие пациенты тут его недолюбливают и ведь есть за что. Ходит слушок, что его уже не починить.
Как бы там ни было, большинство здесь люди приличные, и даже те, что пытаются прижаться поближе в сортире, суетливо ёрзая руками в своём грязном исподнем, и пошептать всякие гадости с глазу на глаз, стараются его игнорировать и не брать в расчёт, так как он является для них своего рода неприятным напоминанием о некой следующей ступени, ступени о которой не хотелось бы думать ни при каких обстоятельствах.
И всё же, стоит ему вдруг обратить на себя внимание, все сконфужено замолкают или начинают нервно ходить по общей палате, косо поглядывая на бедолагу и санитаров, что топчутся у двери.
Когда  тёмные тучи, надвигаясь целой громадой к острову Эдем, окончательно закрыли небо, страдалец начинает запрокидывать назад голову и жалобно вскрикивать. От этого звука мурашки по коже и холодок по спине. Хорошо, что есть кому его успокоить. Ведь прочим становится не по себе от его растущей активности. И, когда он нарушает повисшую в воздухе тишину своим гортанным храпом или писклявым визгом, вопит или гогочет, некоторые пациенты невольно вздрагивают и оборачиваются в его сторону, скрещивая пальцы на руках и брезгливо сплёвывая через плечо, точно повстречали чёрта.
Капли дождя бьют сильнее по стеклу, точно крупные дохлые мухи, врезаясь звенящими жирными каплями сквозь весь тот туман, что запеленал остров и большой город на другом берегу.
– Тише-тише. – Говорит санитарка, поглаживая его по спине. – Вот таблетки. Пожалуйста. Но только по одной. – Помогает она со стаканом воды, пока пациент послушно принимает свои препараты.
В повисшей в напряжённом воздухе тишине отчётливо слышно, как ходит его кадык вверх и вниз, когда он делает глотательные движения.
– Вот так. Вот так. – Повторяет покровительница. Кажется, всё проходит гладко и нет причин для беспокойства. Через несколько минут он позабудет все тревоги и будет клевать носом, разглядывая лишь пустую серую стену напротив себя. – Вот так. – По-матерински поглаживает она его плечо.
В следующее мгновение яркая вспышка засвечивает весь этаж и санитары настороженно оглядываются вокруг, пытаясь различить в лице каждого из пациентов следы душевных перемен и терзаний, намёки на накатывающую панику и безотчётный страх. Но, к их счастью, массовой истерии пока ничто не предвещает, ведь большинство постояльцев люди разумные, не взирая на диагноз, кто-то даже заканчивал университет, и потому держат себя в руках и не теряют самообладания по пустякам, лишь некоторые ипохондрики робко забиваются по углам и что-то себе бормочут под нос, опасаясь, что следующий разряд непременно угодит в наш этаж.
Дождь стучит по стеклу. Звонко дробится на куски. Затем становится чаще и гуще, щедро поливая окна настоящим водопадом и, наконец, настроившись на нужную частоту, начинает шуметь ровно и гладко, как в душевой, когда шелестящий плеск воды застилает уши сплошной стеной и вязко тянется по трубам и дышит через вентиляционные решётки. И я могу так стоять под душем, стоять голым перед ними, пока они пялятся на меня и ржут, дико раскрывая свои прогнившие и беззубые рты, пальцами показывая все мои обнажённые части, которые я пытаюсь прикрыть руками, но никак не могу спрятать свой стыд между мокрых бёдер. Ливень бьёт всё сильнее по окнам, рвётся внутрь и трещит раскатами грома по крыше, заставляя всех нас тихонько дрожать от страха, как те белые мышки профессора, что однажды запутались в одном из его лабиринтов и, не находя выхода, начинали биться в стекло, также и я, с силой размахивая головой, удар за ударом, чувствую, как решётка едва поддаётся, выгибаясь наружу и раскачиваясь на вываренных рамах, когда санитары срываются с места, а соседи по палате начинают вопить на разные голоса, точно стая диких мартышек, подбадривая мои отчаянные броски в стальную сетку, когда красная пелена заволакивает обзор, расплываясь чёрными кругами в глазах, а по лицу стекает с разбитого лба кровь.
– Давай же, размочи этих сосунков!
– Наподдай ему покрепче! Что он скалится  в это стекло?!
– Давай, парень, разбей эту подлую харю! – Галдят пациенты, хлопая в ладоши и пританцовывая на месте.
– Ну же! Врежь ему!
– Членосос! Будет знать, как лыбиться в следующий раз!
– Мочи его! Сильнее давай!
– Приложи, как следует! – Дико визжа от нахлынувшего азарта, с вытаращенными глазами понукают соседи по палате, присвистывая от восторга увидеть настоящую схватку.
Где-то на горизонте мелькает подтянутый белый силуэт доктора в ореоле электрического света, а санитары, точно гончие, почуяв запах крови, уже на курсе и как всегда готовы поучаствовать в этой весёлой игре, пока дождь отчаянно барабанит в стекло, пока пойманный птенчик упрямо и громко бьётся  в сетку, и стук учащается, оставляя на ней красные вязкие потёки.
Раз. Два. Три.
Шкафчик с грохотом захлопывается, проглатывая жадным зевом мой нафаршированный личными вещами рюкзак. Теперь, расправившись с этим, я спешу по тощему лазурному коридору, улавливая каким-то внутренним чувством, как солнце тонко играет с покачивающейся водой в бассейне.
Сейчас я просто стараюсь двигаться чуть быстрее обычного, чтоб хоть как-то нагнать упущенное время.
Пока будильник напропалую сигналил под подушкой, я продолжал бороться со сном, но в первом раунде я потерпел поражение.
И ведь стоило просто откровенно себе признаться, что я с треском опоздал на тренировку – минутная стрелка бежала быстрее обычного, а я всё пытался её безуспешно нагнать  – но не мог. Время, точно песок, просыпалось сквозь пальцы, без единой надежды быть пойманным.
Меня по-прежнему передёргивает и не отпускает то тягостное чувство стыда, когда я стою голый перед учителем и одноклассники хохочут, надрывая свои животы над моей наготой, а я точно жонглёр управляюсь с падающими зубами, похожими на отшлифованную волнами морскую гальку.
Словно всё это происходило в реальности – кабинет физики, общая палата в лечебнице, крики и смех людей вокруг, зубы, кровь, санитары и гроза за окном – меня выбрасывает на дикий каменный пляж с белой галькой или я слышу, как звенит дождь – или же я только проснулся от кошмара, и сердце звонко стучит в груди, а лёгкие пытаются хапнуть больше кислорода, чтоб убавить градус паники и позора. Да, я также ощущаю себя голым между этих бликующих кафельных стен, чем-то похожих на зубы, когда влажный воздух касается моей кожи, и стыдливо опускаю глаза вниз, чтобы убедиться в обратном. Над упруго втянутым животом выпячены большими дугами торчащие рёбра, а снизу на тазовых костях бесформенно висят синие плавки, прикрывая костлявую задницу.
Стараюсь уговорить самого себя, что у моего страха более нет причин, но всё то же засевшее глубоко чувство стыда не даёт покоя.
На уровне глаз, выразительно выделяясь жёлтым цветом с восклицательными знаками, предупреждающие таблички, чтоб всем, и даже беспечным подросткам, было понятно с первого раза, «не бегать!» и «осторожно, мокрый пол!». Но никому нет дела. Пара ребят проносится мимо меня к выходу, поскальзываясь на пути, но всё же ловко при этом удерживая равновесие и громко смеясь, и толкая друг друга. Я осмотрительно отшатываюсь в сторону, касаясь влажных стен ладонями. Затем следуют два оглушительных шлепка в воду и резкий свисток. Короткое эхо дублирует звуки, пролетая над поверхностью нашего тренировочного бассейна.
Когда я тихо подкрадываюсь, как лис за добычей, и выхожу на солнечный свет, льющийся с потолка сквозь огромные стеклянные фрамуги, легкомысленная парочка уже выловлена на берег криками тренера и, повинно склонив головы и опасаясь теперь даже шелохнуться, стоит у края и уныло потирает носы, с которых капает вниз вода.
Их строго отчитывают – а это значит, что может влететь и всем прочим с лёгкой подачи наставника. Меня коробит от привычного, казалось бы, уже запаха хлорки после обработки бассейна и пытаюсь незаметно затеряться среди прочих ребят, делающих разминку. Но резкий свист останавливает меня на месте, как какого-то наглого вора, залезшего не в тот курятник. Получившие наказание нарушители уже стоят в планке, а тренер неспешно идёт в мою сторону, поигрывая свистком.
– Так-так. Кого я вижу. – В его тонкой ухмылке едва заметно сквозит самодовольное упоение неоспоримой властью, а свои слова он произносит звучно и хочет, чтоб каждый слышал его резкий и громкий голос, гордо рокочущий над водой. – Ещё один нарушитель дисциплины. – Продолжает он, тупо уставившись на меня, как настоящий гопник со двора.
– Извините меня, тренер. – Невнятно лепечу я. – Я опоздал, потому что… – Пытаюсь я подобрать подходящие объяснения, но тренер взмахом руки прерывает мои слова, давая ясно понять, что ему это безразлично и говорить будет он:
– Меня это не волнует. – Резко отсекает он. – Опоздав на занятие, ты отнял не у себя, а у меня пятнадцать минут тренировки.
– Извините, я больше так не буду. – Всеми силами стараюсь я выпросить прощение, но, кажется, напрасно, и меня тоже, наверняка, ожидает своё собственное наказание, вызревающее в его злобном мозгу.
– Уж я постараюсь, чтоб каждый из вас серьёзней относился к моим тренировкам. – Грозит тренер, чувствуя, как повисшая тишина резонирует с выровнявшейся поверхностью бассейна.
Я стою, молча и затаив дыхание, надеясь, что его гнев всё же минует меня стороной, но его суровый вид не обещает ничего хорошего и здесь пахнет расправой. После затянувшейся паузы мужчина коротко выносит свой вердикт:
– Жду тебя на вышке через две минуты. И даже не пытайся юлить у меня. Ничего не выйдет. Иначе ты вылетишь у меня из команды, как пробка, только тебя и видели. – Приколачивает он меня и добавляет тем двум шутам в планке. – Ещё одна выходка, отправитесь следом. – Угрожает он ребятам, но те, бледнея, послушно машут головами.
Сглатываю ком в горле.
В вышке десять метров высоты. Такая высота завораживает даже снизу. И ни один из нас, новичков, ни в коем  случае не думал туда залезать, ведь это было похоже на сущее самоубийство.
Но тренер непоколебимо стоит у кромки бассейна, сложив руки на груди и надменно смотрит на меня, вдыхая через ноздри запах хлорки вперемешку с моим страхом, пробирающим от затылка до пяток, и ощущая, как трясутся мои поджилки.
Ещё раз задираю голову кверху и земля начинает уходить из-под ног.
Ровно то состояние.
Я чувствую, как резко учащается пульс, а на лбу появляется испарина.
Профессор подтягивает ближе ко  лбу эту проклятую шапочку, когда я плотно вжимаюсь в сидение капсулы, и методично подвязывает кожаные ремешки.
Что бы сейчас произнёс мой учитель физики, если бы увидел меня сейчас со стороны?
Тем более. Всё это не лишено иронии. Думаю я. Какой-то подопытный кролик на привязи. И во имя чего? Лежу, распластавшись, подключённый к электрической цепи, как какая-то сигнальная лампочка.
Как Вам такой Закон Ома?
Металлические контакты касаются моего тела своим леденящим холодком и  сотни тоненьких проводов разбегаются от них, сплетённые в длинные поливинилхлоридные пуповины.
Глаза покрыты тёмной непроницаемой тканью, а в капсулах едва слышно плещется гипертонический раствор соли, упрямо выталкивающий мои ладони на поверхность.
Тонкие ремешки плотно фиксируют датчики на моём теле, опутывая со всех сторон будто паутиной.
Когда я погружаюсь в капсулу, это похоже на невесомость, да, верно, словно земля уходит из-под ног и окунаешься целиком в эдакое пограничное пространство без ориентиров, силы тяжести и  времени.
Как будто всё, что когда-либо имело какое-то хоть малейшее значение и ценность, всё окружающее (люди и обстоятельства) проваливаются в одно мгновение в бездну и ты остаёшься один на один с некой высшей инстанцией, которой известны все твои страхи и чаяния, и в чьей власти заключён порядок времён и событий.
Слышно, как в темноте шуршат сотни процессоров Джеронимо, профессорского аппарата для многопользовательской симуляции психически-активных состояний. Только шум процессоров и плеск воды вокруг.
Может быть, какое-то подобное ощущение возникает в последние минуты в мозгу у приговорённого к смертной казни на электрическом стуле, когда ему закрывают глаза, накинув не пропускающий света мешок на голову, и также туго затягивают ремешки, фиксируют руки на подлокотниках и подгоняют металлические контакты к зажимам для ног, когда уже всё тщательно подготовлено к исполнению приговора и остаётся отсчитывать доли секунды в немом ожидании, что вот-вот включат ток. Но время оцепенело и неловко замирает, побаиваясь качнуться вперёд на пороге бесконечности. Затем через какое-то мгновение электрическая лампочка в комнате разгорается чуть ярче.
От таких мрачных возникающих в голове мыслей меня пробирает до костей пугающий и неприятный холодок.
– Расслабьтесь. – Слышу я ободряющий голос профессора у себя над головой. – Попробуйте вспомнить какой-нибудь приятный момент, например, из детства. Дышите ровнее и глубже. Это поможет быстрее начать симуляцию. – Медленно и спокойно продолжает он меня уговаривать, наблюдая моё близкое к паническому состояние.
Я машинально сглатываю слюну, ощущая как тонкий ремешок бесцеремонно сдавливает мою шею.
– Вижу-вижу. – Оправдывается старик, немного ослабляя удавку дрожащими руками. – Сделаем чуть полегче. Вы уж извините – нужен плотный контакт.
Я пытаюсь ответить любезностью, но во рту сухо, как в пустыне, и я, в качестве альтернативы, лишь едва заметно киваю головой в знак моей признательности.
– Не стоит так переживать. Подумайте, ведь это всего лишь сон. Когда Вы закроете глаза, все тревоги будут уже далеко позади. А когда откроете снова, мы вновь вернёмся к нашей беседе, если захотите. – Продолжает говорить профессор где-то неподалёку и я чувствую, как кто-то ещё лёгкими и торопливыми движениями поправляет металлические клеммы на моей голове и вновь стягивает ремешки плотнее к коже, как того требует инструкция.
Хочу я этого или нет, но перед моими глазами непроизвольно возникает вполне реалистичная картинка с собаками-испытателями, которых готовят к полёту в космос.
Этот преданный и бесстрашный взгляд со старых фотокарточек неизгладимо закрадывается в самое сердце.
Но, вспоминая об  этом, тут же на ум приходит и безжалостная статистика, согласно которой большая половина из них погибла при проведении испытаний.
Как ни странно, но обычно говорят о счастливчиках. О тех двух-трёх везунчиках из нескольких десятков. Гордые и приподнятые мордочки дворняжек проницательно смотрят в сторону учёных полными преданности глазами.
О прочих обычно помалкивают.
Испытание новых лекарств и косметики также принято проводить на животных: мышках, хомячках и прочей мелочи. Счёт им, конечно, никто не ведёт. И их заслуги, как правило, несправедливо забыты, а лишние файлы удалены из архива.
Иногда правда замалчивается слишком долго. 
Есть, конечно, факты, но это кому по вкусу такое.
При перегреве космической капсулы (что чаще всего происходит при вхождении в плотные слои атмосферы) есть ненулевая вероятность, что температура внутри превысит ожидаемые расчёты, в следствие чего может произойти гипертермия подопытных и в некоторых случаях даже возгорание.
Но об этом не распространяются.
По обыкновению, недоживших до завершения миссии пилотов далее называют героями. Звучит оркестр и в их честь дают залп из винтовок. До ужаса красивая картинка из фильма, но увы, слишком далеко от реальности.
Стажёры-практиканты обычно используют толстые резиновые рукавицы, щипцы, лопатки, чёрные полиэтиленовые мешки для сбора кусочков плоти и различные химические средства для очистки поверхностей.
Однако в салоне надолго сохраняется стойкий запах горелой шерсти, чем не выводи её, всё равно останется тяжёлый копчённый след, когда ты оказываешься заперт в этой капсуле. Каково впечатление у второй смены перед полётом? Капсула возвращается на доработку, решаются мелкие технические вопросы, но запах остаётся, как был. Говорят, у собак прекрасный нюх. Они что-то понимают. Но, как говорится, самозабвенно верят человеку до самого конца.
Напротив же, есть и другая мало обнадёживающая вероятность. При нарушении целостности и разгерметизации кабины (что кстати ещё более реально на практике – какой-то болтик не докрутили, плюс перегрузки, того и гляди отвалится какая внутренняя перегородка), температура будет стремительно понижаться, что неминуемо приведёт к тому, что капсула может превратиться в камеру быстрой заморозки.
Но зато никакого запаха, всё почти стерильно. Как продукты в твоём морозильнике. Достал – приготовил. Но с небольшим отличием. Это не продукты. Пусть даже уличная дворняжка. У неё есть имя и верное сердце.
Впрочем, к таким вещам, мне кажется, в конце концов привыкаешь, когда это становится для тебя рутиной. 
Но сами образы, мелькающие в голове, о собаках-испытателях, мышках и хомячках, как бы там ни было, наводят на грустные мысли.
Не хотелось бы, конечно, чтоб меня зажарили в этой шапочке.
Профессор, конечно, только смеётся таким глупым идеям, воспринимая мои слова лишь как неудачную шутку дилетанта, не понимающего элементарных вещей.
Говоря на чистоту, моё участие в программе тоже своего рода эксперимент, но ассоциировать себя с хомячком или мышкой у меня по-прежнему нет желания и как-то даже не поворачивается язык.
Профессор говорит подумать о чём-то хорошем, какое-то воспоминание может снять моё напряжение. Пускай так.
На капсуле Джеронимо загораются огни. Один за одним. Маленькие зелёные лампочки медленно ползут к индикатору соединения с Пространством – этой чудной выдумкой профессора о редактируемом поле ноосферы.
Как знать, может когда-нибудь он окажется прав, но только не сегодня.
Профессор затягивает ремешки потуже и просит откинуться назад.
Шоу скоро начнётся!
Уже безоговорочно слышу, как громко кричат из динамиков телевизора болельщики, взмахивая флажками и большими надувными ладошками на стадионах и площадях, поддерживая нашу отчаянную команду в резиновых шапочках во главе с престарелым тренером в замусоленном халате. Наряженные красотки в блестящих, похожих на рыбью чешую, переливающуюся в свете прожекторов и дополнительных осветительных ламп, костюмах собирают голоса в поддержку участников, пока члены жюри бубнят в свои микрофоны и проводят социальный опрос жадно прикованных к экрану телезрителей, выясняя кто больше всего из команды заслуживает симпатии и действительно подходит на роль финалиста. Спорам и препирательствам, кажется, нет конца. Но вот, ведущий объявляет рекламную паузу. Ура! Публика ликует и тотчас бежит за повторной порцией газировки к девчонкам на кассе, стряхивая с футболки остатки картофельных чипсов и вытирая жирные пальцы от соли и специй. Пока аудитория шумит в нескончаемых очередях поп-потребления, малыши широко разевают рты на яркие картинки и видео, проносящиеся пестреющей лентой перед их глазами, отчётливо запоминая важное слово «хочу». Обзорная камера проносится над головами, запечатлевая глупые лица зевак. Рекламный блок достигает лишь середины, а имена спонсоров неисчерпаемым потоком продолжают тиражировать в микрофон тонкие губы напомаженного ведущего передачи в коричневом парике, пока его проникновенный взгляд из глубины таращит наглые голубые глаза и  бесстыдно шарит, залезая в дальние уголки карманов.
Шоу скоро начнётся!
Да, и ещё эти старые чёрно-белые фотографии. В качестве ретроспективы. Высунув языки, они часто дышат и смотрят в объектив камеры. Пристёгнутые ремешками. Совсем как я теперь. Ведь совсем скоро все они отправляются на орбиту.
Только (пожалуйста!) не забывайте и меня там.
Один, два, три, четыре…
Когда я досчитаю до ста, все эти страхи будут уже позади.