Криминальная психиатрия. Часть 3

                СТРАНА, КОТОРАЯ ПОМНИЛА ОДНО.



                Глава 1. Добровольцы.



   Площадь не расходилась. Предвыборная запись закончилась, экран потемнел, молодой политик исчез, но люди продолжали стоять, обращённые лицами к пустому стеклу. Их было около трёхсот. Мужчины, женщины, подростки, пенсионеры, курьеры с квадратными сумками за спиной, служащие в расстёгнутых пальто. Никто не разговаривал. Никто не смотрел в телефон. Даже дети перестали тянуть родителей за руки.

Тишина не была приказом. В ней не чувствовалось привычного напряжения носителей, ожидающих команды. Люди молчали спокойно, почти торжественно, словно присутствовали при событии, которого долго ждали и наконец дождались.

Ратников стоял у здания комиссии, держа Веру за руку. Девочка сжимала голубое полотенце с жёлтыми утятами. Кровь на одном из них высохла и стала почти чёрной.

— Они слышат его? — спросил Герман.

Вера покачала головой.

— Нет.

— Откуда знаешь?

— Когда слышишь чужой голос, внутри тесно. А у них пусто.

Агния приблизилась к девочке и положила ладонь ей на плечо.

— Нам нужно уйти.

— Поздно, — сказал Ратников.

Люди на площади начали двигаться. Не все сразу. Сначала мужчина возле остановки приложил два пальца к виску. За ним женщина у газетного киоска. Потом ещё трое. Жест передавался от одного человека к другому, пока вся площадь не подняла руки. Ратников узнал приветствие. В архиве программы оно обозначало готовность принять общую память. Но у этих людей не было имплантатов. Не было хирургических шрамов, следов инъекций и признаков нейронного воздействия. Они пришли сюда по собственным делам. Увидели экран, услышали речь, остановились и повторили движение, значение которого им никто не объяснял. Мужчина в сером пальто подошёл к Ратникову.

— Вы Герман Андреевич?

— Кто спрашивает?

— Гражданин.

— Имя?

Мужчина улыбнулся.

— Разве это важно?

— Для меня — да.

— Значит, вы ничего не поняли.

Он посмотрел на Веру. Девочка спряталась за Агнию.

— Не приближайтесь к ребёнку, — сказал Ратников.

— Я не причиню ей вреда. Мы пришли защищать детей.

— От кого?

— От вас.

Мужчина произнёс это без угрозы. В его голосе не было ненависти. Только уверенность человека, давно получившего ответ и не желающего снова обсуждать вопрос.

— Кто сказал, что Веру нужно защищать от меня?

— Никто.

— Тогда почему вы так решили?

— Потому что видел ваши показания.

— Заседание было закрытым.

— Значит, плохо закрыли.

На телефонах людей одновременно появился свет. Сотни экранов ожили в одну секунду. Ратников не услышал сигнала оповещения. Люди просто достали аппараты, словно заранее знали, когда придёт сообщение.  Мужчина показал ему запись. На экране Герман сидел перед комиссией и говорил:

— Я не знаю, кем был до последнего стирания памяти. Не исключаю, что принимал участие в убийствах и опытах над детьми.

Запись обрывалась. Из неё вырезали всё остальное: рассказ о программе, признание Лидии, архивы Зарубина, вмешательство Белозёрова. Осталась только фраза, в которой Ратников допускал собственную вину. Под видео стояла надпись: «ОН НАЗЫВАЕТ СЕБЯ СЛЕДОВАТЕЛЕМ. НАШИ ДЕТИ НАЗЫВАЮТ ЕГО ОТЦОМ». Количество просмотров увеличивалось тысячами.

— Где опубликовано? — спросил Герман.

— Везде.

— Кто загрузил первым?

— Какая разница, если это правда?

— Запись смонтирована.

— Но слова ваши?

— Мои.

— Значит, правда.

Ратников видел этот приём в историях болезни. Пациенту давали настоящий факт, удаляли обстоятельства и заставляли самостоятельно построить ложный вывод. Человек сопротивлялся внушению, но верил собственному рассуждению. Именно поэтому ложь, к которой пациент приходил сам, держалась прочнее любого имплантата.

— Как вас зовут? — снова спросил Герман.

— Я уже ответил.

— Нет. Вы назвали принадлежность. Я спрашиваю имя.

— Илья.

— Фамилия?

Мужчина помедлил. В толпе кто-то произнёс:

— Не называй.

Илья обернулся. Он не знал говорившего, но подчинился.

— Видите? — сказал Ратников. — Вы не получили приказа, однако исполнили его.

— Это был совет.

— От незнакомого человека.

— Он один из нас.

— Кто такие «вы»?

Илья не ответил. С площади донёсся детский плач. Молодая женщина удерживала мальчика лет шести. Ребёнок вырывался, пытался закрыть уши ладонями, хотя вокруг по-прежнему было тихо.

— Мам, пойдём домой!

— Подожди.

— Я боюсь!

— Здесь нечего бояться.

— Они все одинаковые!

Женщина ударила сына по лицу. Не сильно. Почти машинально. Мальчик замолчал от неожиданности, а она продолжила смотреть на погасший экран. Через несколько секунд женщина опустила глаза, увидела красный след на щеке ребёнка и растерялась, словно не понимала, кто его ударил. Ратников подошёл к ним.

— Как зовут мальчика?

— Не ваше дело.

— Его зовут Митя, — сказал ребёнок.

— Митя, ты слышал что-нибудь во время передачи?

— Мужчина говорил.

— С экрана?

— Сначала с экрана. Потом мама.

Женщина сжала его руку.

— Замолчи.

— Какими словами он говорил через маму?

Мальчик посмотрел на неё с испугом.

— Что я принадлежу стране.

Женщина попыталась увести сына, но Агния перегородила дорогу.

— Отпустите его руку. Вы причиняете ему боль.

— Вы хотите забрать моего ребёнка?

— Нет.

— Все вы говорите одно и то же.

Она дёрнула мальчика к себе. Рука Мити неестественно вывернулась в локте, ребёнок закричал. Агния мгновенно перехватила женщину за запястье. Толпа двинулась к ним. Люди не бежали и не поднимали кулаков. Они просто сокращали расстояние, окружая Ратникова, Агнию и Веру. В этом было больше угрозы, чем в нападении носителей. Тем требовалась команда. Эти считали своё движение правильным.

— Отпустите женщину, — сказал Илья.

— Она вывихнула ребёнку руку.

— Это её сын.

— Поэтому ей разрешено ломать ему кости?

— Не передёргивайте.

— Я ничего не передёргиваю. Мальчику нужна помощь.

— Помощь нужна стране.

Фразу подхватили несколько голосов:

— Помощь нужна стране.

Потом ещё десятки:

— Помощь нужна стране.

Через несколько секунд слова повторяла вся площадь. Ни один человек не отдавал приказ. Каждый начинал говорить после соседа и был уверен, что принял решение самостоятельно. Вера зажала уши.

— Они кричат.

— Они говорят негромко, — ответила Агния.

— Не ртом.

Ратников посмотрел на окружающих. Он не мог отличить внушённых от убеждённых, больных от здоровых, исполнителей от свидетелей. В подземном комплексе всё было проще: существовал передатчик, существовала команда, существовал человек, который её отправил. Здесь источником становился каждый. К площади подъехали три полицейские машины. Толпа расступилась. Ратников ожидал увидеть группу задержания, но из первой машины вышел полковник Степан Михайлович Жаров, заместитель руководителя управления внутренней безопасности. Именно ему передали материалы после открытия архива. Именно он подписывал постановление о временном отстранении Германа. Жаров подошёл без охраны.

— Отпустите женщину.

— У мальчика повреждена рука.

— Врачи осмотрят.

— Агния — врач.

— Агния Павловна отстранена от работы с несовершеннолетними на время проверки.

— Когда?

— Двадцать минут назад.

Агния не отпустила женщину.

— На каком основании?

— Появились сведения о проведении вами незаконной операции над Верой.

— Я спасла ей жизнь.

— Это установит экспертиза.

— Где постановление?

Жаров достал телефон, открыл документ и показал подпись. Постановление было оформлено правильно. Дата, номер, ссылка на материалы дела. Основанием служили показания Марии Зарубиной, утверждавшей, что Агния удалила устройство, поддерживавшее личность ребёнка.

— Зарубина обвиняется в опытах над детьми, — сказал Ратников.

— Она также является специалистом государственного центра.

— Центр создан Белозёровым.

— Профессор Белозёров назначен председателем комиссии по расследованию психиатрического вмешательства.

— Он главный подозреваемый.

— В ваших показаниях.

— В архиве.

— Подлинность архива не подтверждена.

— Кто проводит проверку?

— Комиссия.

— Которую возглавляет Белозёров.

Жаров спокойно убрал телефон.

— Герман Андреевич, я понимаю, как это выглядит.

— Нет. Вы понимаете, что делаете.

— Я исполняю закон.

— Закон, который подозреваемый написал для собственного оправдания.

— У вас есть доказательства?

Ратников показал фотографию. Белозёров, Андрей Георгиевич и женщина с лицом его матери стояли возле стола комиссии. Снимок сделали сегодня, однако на бумаге не осталось ни отпечатков, ни биологических следов отправителя. Жаров посмотрел без удивления.

— Фотография может быть поддельной.

— Мне только что звонили из государственной администрации.

— Запись разговора есть?

— Телефон заблокирован удалённо.

— Значит, нет.

— Вера видела Белозёрова в шестой комнате.

— Ребёнок с нарушением идентичности не может быть единственным свидетелем.

Вера вышла из-за Агнии.

— Я не единственная.

Жаров присел, чтобы оказаться с ней на одном уровне.

— А кто ещё его видел?

— Все.

— Кто — все?

— Дети, которые стали взрослыми.

Толпа замолчала. Жаров выпрямился.

— Герман Андреевич, вы задержаны.

— За что?

— За нарушение условий отстранения, давление на свидетеля и попытку похищения несовершеннолетней.

— Вера пришла сама.

— У неё нет законного представителя.

— Тем более её нельзя отдавать людям Белозёрова.

— Профессор действует от имени государства.

— Государство не может быть законным представителем ребёнка, которого само использовало в опытах.

Жаров сделал знак сотрудникам. Двое подошли к Герману. Наручники защёлкнулись на его запястьях. Толпа одобрительно зашумела. Митя продолжал стоять с повреждённой рукой. О нём забыли. Его мать смотрела на задержание и улыбалась.

— Сначала вызовите ребёнку скорую, — сказал Ратников.

— Уже вызвали, — ответил Жаров.

— Нет.

— Что — нет?

— Вы только сказали привычную фразу. Никто не вызвал.

Жаров обернулся к сотрудникам. Те отвели глаза. Агния достала телефон, набрала экстренную службу и включила громкую связь. Ответил женский голос:

— Назовите характер происшествия.

— Ребёнок, шесть лет, возможен вывих или перелом локтевого сустава. Площадь перед зданием государственной комиссии.

— Бригада направлена.

— Назовите номер вызова.

После короткой паузы диспетчер сообщила номер.

— Повторите, — потребовала Агния.

Голос повторил. Только тогда она отключилась.

— Вот чем отличается действие от намерения, — сказала она Жарову. — Вы были уверены, что помогли мальчику, потому что произнесли нужные слова. Но не сделали ничего.

Жаров посмотрел на неё так, будто впервые увидел. На несколько секунд его лицо изменилось. Появились сомнение и стыд. Потом телефон в кармане завибрировал. Полковник прочитал сообщение, и выражение исчезло.

— Агнию Павловну тоже задержать.

Сотрудники двинулись к ней. Вера подняла полотенце.

— Не подходите.

Они остановились. На голубой ткани оставался один окровавленный утёнок. Люди узнали предмет из опубликованной записи. В сети полотенце уже называли доказательством убийства детей Ратниковым. Никто не знал, откуда взялась эта версия, но за двадцать минут она превратилась в общеизвестный факт.

— Он убил ребёнка, — сказала женщина из толпы.

— Какого? — спросил Герман.

— Того, чья кровь.

— Назовите имя.

— Имя скрывает следствие.

— Какое следствие?

— Настоящее.

— Кто его ведёт?

Она посмотрела на Жарова.

— Государство.

— Вы видели тело?

— Нет.

— Заключение эксперта?

— Нет.

— Знаете, кому принадлежит кровь?

— Ребёнку.

— Почему?

Женщина повысила голос:

— Потому что взрослые не пользуются полотенцами с утятами!

Толпа загудела. Довод показался людям достаточным. Ратников вдруг понял, что Белозёрову больше не требовалось создавать доказательства. Достаточно было предложить удобное объяснение. Всё остальное общество делало само: находило подтверждения, устраняло противоречия, нападало на сомневающихся и называло собственную жестокость защитой детей.

— Кровь принадлежит Вере, — сказал Герман.

— Она жива, — возразил Илья.

— Поэтому я не мог её убить.

— Значит, был другой ребёнок.

— Почему обязательно должен быть убитый?

Илья замолчал. Ратников видел, как тот ищет ответ. Не вспоминает полученную команду, а действительно думает. И именно это было страшнее всего.

— Потому что кровь не появляется просто так, — наконец сказал он.

— Вере проводили операцию.

— Незаконную.

— Чтобы удалить передатчик.

— Которого, возможно, не было.

— Его извлекли и передали следствию.

— Следствие сообщает, что это слуховой аппарат.

Агния побледнела.

— Устройство находилось под затылочной костью и было соединено с таламусом.

— Я не врач, — сказал Илья. — Но экспертам верю.

— Каким экспертам?

— Настоящим.

Круг замкнулся. Настоящими считались те, кому верили. Верили тем, кого признали настоящими. Скорая помощь подъехала через семь минут. Врачи осмотрели Митю, зафиксировали руку и подтвердили вывих. Когда фельдшер спросил, как произошла травма, мать ответила:

— На мальчика напали.

— Кто?

Женщина указала на Агнию. Митя открыл рот, но мать наклонилась к нему и тихо произнесла:

— Если скажешь неправду, тебя заберут.

Ребёнок посмотрел на полицейских, на толпу, на Ратникова в наручниках и опустил голову.

— Меня схватила врач, — прошептал он.

Агния не стала оправдываться. Она только спросила:

— Где болело до того, как я к тебе прикоснулась?

Мальчик заплакал.

— Не знаю.

— Знаешь.

— Мама сказала, что не знаю.

Фельдшер записал показания. Женщину с ребёнком посадили в машину. Перед тем как дверь закрылась, Митя посмотрел на Веру. Она подняла ладонь и приложила два пальца к виску. Толпа восприняла это как приветствие. Но Ратников знал другой смысл. В подземном комплексе дети использовали тот же жест, предупреждая друг друга: рядом взрослый, которому нельзя говорить правду. Веру отделили от Агнии. Девочка вцепилась в её пальто.

— Я никуда не пойду.

— Тебя доставят в безопасное место, — сказал Жаров.

— Шестая комната тоже называлась безопасной.

— Это будет государственный медицинский центр.

— Белозёрова?

Полковник не ответил. Ратников шагнул к нему. Сотрудники схватили Германа за плечи.

— Если отдадите её центру, она исчезнет.

— Не драматизируйте.

— Проверьте приказ. Не подпись — маршрут документа. Посмотрите, откуда он поступил.

— Уже проверили.

— Вы снова произнесли это вместо действия.

Жаров ударил Ратникова в живот. Удар был коротким, поставленным и незаметным для толпы. Герман согнулся. Полковник поддержал его за локоть, изображая помощь.

— Не заставляйте применять силу.

— Вы уже применили.

— Никто не видел.

— Я видел, — сказал один из полицейских.

Жаров медленно повернул голову. Говоривший был молодым лейтенантом. На нагрудной табличке стояла фамилия Зимин. Он держал руку возле кобуры, но не касался оружия.

— Повторите, — потребовал Жаров.

— Я видел, как вы ударили задержанного.

— Он пытался напасть.

— Нет.

Площадь снова замолчала. Одного несогласного оказалось достаточно, чтобы спокойствие людей сменилось раздражением.

— Ты защищаешь убийцу детей? — спросила женщина.

— Я фиксирую действие сотрудника, — ответил Зимин.

— Предатель.

Слово произнёс Илья. Толпа повторила:

— Предатель.

Зимин побледнел, но не отступил.

— Моя нагрудная камера работает. Запись будет передана дежурному.

Жаров посмотрел на камеру.

— Отключите её.

— Не имеете права.

— Это приказ старшего по званию.

— Приказ незаконен.

Несколько секунд они стояли друг напротив друга. Потом второй сотрудник ударил Зимина дубинкой по затылку. Лейтенант упал. Толпа одобрительно закричала. Не по команде. Добровольно. Зимин пытался подняться. Кровь стекала ему за воротник. Второй удар пришёлся в висок. Ратников рванулся, но двое полицейских удержали его. Агния закрыла Вере глаза. Девочка вывернулась и заставила себя смотреть.

— Не закрывай, — сказала она. — Потом скажут, что этого не было.

После третьего удара Зимин перестал двигаться. Жаров нагнулся, сорвал с его формы камеру и раздавил каблуком.

— Он напал на сотрудника, — сказал полковник.

— Нет, — ответил Герман.

Илья поднял телефон. Ратников решил, что мужчина снимал избиение, но тот открыл прямую трансляцию только после того, как камера была уничтожена.

— Задержанный провоцирует полицию, — сообщил Илья зрителям. — Один из сотрудников пострадал при исполнении.

Люди снимали лежащего Зимина. В сеть уходили десятки записей, начатых слишком поздно. На каждой Ратников стоял в наручниках над окровавленным полицейским. Через минуту появился заголовок: «СООБЩНИК РАТНИКОВА НАПАЛ НА СОТРУДНИКОВ ВО ВРЕМЯ СПАСЕНИЯ РЕБЁНКА».

— Он ещё жив, — сказала Агния. — Ему нужна реанимация.

Никто не двинулся. Врачи скорой уже увезли Митю. Вторая машина не приезжала. Агния опустилась рядом с Зиминым и начала непрямой массаж сердца. Сотрудник попытался оттащить её, но Вера вцепилась зубами ему в руку. Мужчина вскрикнул и ударил девочку по лицу. Толпа ахнула. Не от возмущения. От удовольствия, которое люди не успели скрыть. Ратников услышал собственный крик и бросился вперёд. Один полицейский потерял равновесие. Герман ударил второго связанными руками в лицо, вырвался и закрыл Веру собой. Дубинка обрушилась ему на плечо, потом на спину. Он упал рядом с Зиминым. На мокром асфальте смешивалась их кровь. Телефоны снимали.

— Вот видите! — кричал Илья. — Он опасен!

Люди приближались, стараясь попасть в кадр. Кто-то плюнул в Германа. Женщина ударила его сумкой. Подросток пнул по рёбрам и тут же отскочил к матери. Та обняла сына и сказала:

— Молодец.

Над площадью снова включился огромный экран. Молодой политик появился без заставки. Он молчал, пока толпа не повернулась к нему. На его лице была скорбь, рассчитанная с точностью хирурга.

— Сегодня, — произнёс он, — люди сами остановили тех, кто хотел использовать наших детей против государства.

Толпа закричала.

— Я не призывал вас выходить на площадь. Не просил рисковать собой. Не отдавал распоряжений. Вы пришли добровольно, потому что почувствовали правду.

Ратников лежал на асфальте и смотрел на экран. Политик не лгал. Он действительно не отдавал приказа. В этом состояло главное достижение Белозёрова.

— Нам говорят, что общество больно, — продолжал молодой человек. — Что любовь к стране является внушением. Что наша память выдумана, история переписана, а вера в порядок представляет собой диагноз. Но разве можно объявить сумасшедшим целый народ?

— Нельзя! — ответила площадь.

— Можно, — прошептала Вера.

— Теперь каждый, кто не согласится с ними, будет считаться здоровым, — сказал Ратников. — А сомнение станет болезнью.

Агния продолжала давить на грудь Зимина. Кровь из его уха уже не текла. Жаров стоял рядом и смотрел на экран. Политик поднял руку.

— Профессор Аркадий Белозёров согласился возглавить Национальную службу защиты личности. С этой минуты все расследования, связанные с программой незаконного психиатрического воздействия, переходят под его руководство.

На экране появилось лицо Белозёрова. Не молодое, не чужое, не восстановленное по архивной фотографии. Настоящее. Он сидел в кабинете государственной администрации. За спиной находился флаг. На столе лежала папка с фамилией Ратникова.

— Герман Андреевич, — обратился профессор прямо в камеру, — вы потратили много сил, чтобы найти Отца. Однако всё это время искали человека. Отец — не человек. Отец — право решать, какая память полезна государству.

Люди слушали.

— Вы уничтожили старую систему, — продолжил Белозёров. — За это я вам благодарен. Имплантаты были грубыми. Подвалы — дорогими. Двойники — ненадёжными. Вы доказали, что принуждение вызывает сопротивление. Поэтому теперь принуждения не будет.

Камера приблизила его лицо.

— Мы никого не заставим верить. Мы только дадим людям возможность выбрать правду.

Площадь аплодировала. Ратников посмотрел на Илью. Мужчина плакал. Не от страха и не от боли. Он чувствовал себя свидетелем рождения справедливого мира. Жаров подошёл к Герману.

— Вставайте.

— Зимин?

— Скончался при нападении.

— Его убили ваши сотрудники.

— Это установит расследование.

— Белозёрова?

— Национальной службы.

— Тогда можете сразу написать заключение.

Полковник поднял Ратникова и повёл к машине. Агнию посадили отдельно. Веру удерживали двое сотрудников. Девочка не сопротивлялась. Она смотрела на мёртвого лейтенанта и шевелила губами.

— Что ты говоришь? — спросил Герман.

— Запоминаю.

— Что именно?

— Зимин. Лейтенант Зимин. Он сказал, что видел.

Сотрудник втолкнул Германа на заднее сиденье. Перед тем как закрылась дверь, Ратников заметил человека возле разбитого окна комиссии. Тот стоял там с самого начала. Невысокий старик в тёмном пальто. Он не снимал происходящее, не повторял жестов и не аплодировал Белозёрову. В руках у него был блокнот. Старик записывал имена людей, которые первыми начинали кричать. Илья. Жаров. Женщина с мальчиком. Полицейский, ударивший Зимина. Потом он посмотрел на Германа и показал раскрытую страницу. На ней крупно написали: «ПЕРВЫЙ ПРИКАЗ ЕЩЁ НЕ ОТДАН». Ниже стояло время:

23:40.

До неизвестного события оставалось двадцать минут. Дверь машины захлопнулась. На площади люди продолжали приветствовать Белозёрова. Среди них уже ходили сотрудники новой службы. Они не арестовывали несогласных и не проверяли документы. Только раздавали небольшие белые карточки с единственным вопросом: «КАКУЮ ПРАВДУ ВЫ ГОТОВЫ ЗАЩИЩАТЬ?» Человек вписывал ответ собственноручно, ставил подпись и получал красную нить на запястье. Через пять минут почти вся площадь носила одинаковые нити. Когда полицейская машина тронулась, Ратников увидел мать Мити. Она вернулась из больницы одна. На её запястье тоже была красная нить.

— Где мальчик? — закричал Герман через стекло.

Женщина услышала. Улыбнулась и подняла карточку. На ней было написано: «ДЕТИ ПРИНАДЛЕЖАТ СТРАНЕ». Ратников ударил плечом в дверь. Наручники впились в кожу. Машина набрала скорость. Вера осталась на площади. А на огромном экране Белозёров объявил, что ровно в полночь страна узнает имена людей, мешающих ей обрести единую память.




                Глава 2. Комната согласия.



   В машине не было внутренних ручек. Ратников обнаружил это сразу, хотя и не собирался открывать дверь на ходу. Он проверял пространство по старой привычке: замки, расстояние между сиденьями, решётку, положение сопровождающих, отражение дороги в боковом стекле. После удара дубинкой левое плечо почти не двигалось. Под рубашкой кровь медленно стекала вдоль позвоночника, собиралась у пояса и холодила кожу.

Напротив сидели двое полицейских. Одного Герман видел на площади. Именно он ударил Веру по лицу. На костяшках его правой руки осталась тонкая красная полоска.

— Где девочка? — спросил Ратников.

Сотрудник посмотрел на свои пальцы.

— Какая девочка?

— Та, которую ты ударил.

— Я никого не бил.

— У тебя её кровь на руке.

Мужчина поднёс кисть к глазам, провёл большим пальцем по красной полосе и вытер её о сиденье.

— Это не кровь.

— А что?

— Краска.

— Откуда на площади краска?

— Не знаю.

— Ты помнишь удар?

— Его не было.

Он ответил слишком быстро. Не как человек, скрывающий вину, а как человек, которому вопрос причинил физическую боль. Второй полицейский отвернулся к окну.

— Как зовут лейтенанта, которого убили? — спросил Герман.

Никто не ответил.

— Его фамилия Зимин.

Первый сотрудник поднял голову.

— Он напал на полковника.

— Ты видел?

— Все видели.

— Я спрашиваю тебя.

— Видел.

— Что именно?

Мужчина открыл рот и замолчал. Его взгляд остановился на решётке, словно воспоминание находилось там и требовалось только правильно прочитать.

— Он достал оружие.

— Зимин не касался кобуры.

— Достал оружие.

— Какой рукой?

— Правой.

— На какой стороне была кобура?

Полицейский посмотрел на собственный пояс.

— Справа.

— У Зимина — слева. Он был левшой.

Это было неправдой. Герман не знал, какой рукой пользовался погибший. Но мужчина не возразил. Он побледнел и начал тереть ладони.

— Значит, левой.

— Ты только что сказал — правой.

— Я ошибся.

— Как выглядел пистолет?

— Обычный.

— Он выстрелил?

— Да.

— В кого?

— В полковника.

— Жаров не ранен.

— Промахнулся.

— Куда попала пуля?

Мужчина зажмурился.

— Прекратите.

— Ты убил Зимина?

— Нет.

— Ударил его дубинкой?

— Он напал.

— Сколько раз ударил?

— Один.

— Было три удара.

— Один.

— После второго он уже лежал.

— Один!

Полицейский бросился к решётке, просунул сквозь неё руки и попытался схватить Германа за горло. Наручники не позволили Ратникову защититься. Пальцы сомкнулись на его шее. Второй сотрудник не вмешивался.

— Один удар! — кричал мужчина. — Я только один раз! Остальное он сделал сам!

Ратников смотрел ему в лицо. В расширенных зрачках не было ярости. Там находился страх человека, который вдруг увидел щель в собственной памяти и понял, что внутри этой щели может лежать мёртвое тело.

— Как человек может трижды ударить себя дубинкой по голове?

Пальцы разжались. Полицейский отступил и посмотрел на свои ладони. Потом на красную полоску, оставшуюся на сиденье.

— Это краска, — прошептал он.

— Тогда понюхай.

Мужчина наклонился. Запах крови нельзя было спутать с краской. Особенно тому, кто сам только что пролил её. Он резко отпрянул и вытер губы рукавом, хотя не прикасался к пятну ртом.

— Куда нас везут? — спросил Герман у второго сотрудника.

Тот продолжал смотреть в окно.

— На освидетельствование.

— В какое учреждение?

— Центральный институт охраны личности.

— Такого института утром не существовало.

— Теперь существует.

Машина свернула с освещённой улицы. За окном появились промышленные корпуса, бетонные ограждения и пустые склады. Ратников знал этот район. В конце дороги находился городской патологоанатомический центр, закрытый после пожара двенадцать лет назад. По документам здание оставалось непригодным для эксплуатации.

Над воротами уже висела новая табличка: НАЦИОНАЛЬНАЯ СЛУЖБА ЗАЩИТЫ ЛИЧНОСТИ. Ниже, более мелкими буквами: ПРИЁМ ГРАЖДАН — КРУГЛОСУТОЧНО У ворот стояла очередь. Люди пришли добровольно. Некоторые держали детей, другие — папки с документами и семейные фотографии. На запястьях почти у всех были красные нити. Сотрудники в белых халатах выдавали анкеты. Заполнивший проходил внутрь. Отказавшихся не задерживали. Им просто надевали на шею серую карточку и просили постоять возле стены. У стены находилось около двадцати человек. Никто не уходил.

— Почему они стоят? — спросил Ратников.

Второй полицейский впервые посмотрел на него.

— Ждут, когда захотят сотрудничать.

— Им разрешено уйти?

— Конечно.

— Почему не уходят?

— Значит, виноваты.

Машина въехала во двор. Дверь открыли снаружи. Германа вывели и повели к боковому входу. На асфальте тянулся свежий кровавый след. Он начинался у ворот, пересекал двор и исчезал за металлической дверью. Ратников остановился.

— Кто-то ранен?

— Не задерживайтесь.

Кровь была артериальной. Крупные капли лежали на одинаковом расстоянии, между ними тянулись брызги. Человек шёл сам, прижимая повреждённую руку или шею. След не принадлежал телу, которое тащили. Возле двери Герман увидел отпечаток маленькой ладони.

— Это ребёнок.

— Идите.

— Где Вера?

Сотрудник ударил его под колено. Ратников упал одной ногой в кровь. Она была ещё тёплой. Внутри пахло формалином, хлором и сырым мясом. Пожар уничтожил верхние этажи, но подвалы сохранились. Стены покрасили недавно, прямо поверх копоти и старых потёков. Белая краска не высохла. На ней оставались следы рукавов, пальцев и волос. В коридоре стояли каталки. На первой лежал Зимин. Грудь лейтенанта медленно поднималась.

— Он жив, — сказал Ратников.

Полицейские не остановились. Герман рванулся к каталке. Зимин был без сознания. Голова зафиксирована ремнями, лицо залито кровью. В височной области виднелась глубокая рана, но дыхание сохранялось. На груди лежало заключение о смерти.

Время смерти: 23:18.

На часах было 23:47.

— Он ещё дышит!

Медсестра, толкавшая каталку, посмотрела на грудь лейтенанта.

— Посмертные сокращения.

— Это дыхание.

— Смерть подтверждена врачом.

— Каким?

Она показала подпись. Профессор А. А. Белозёров.

— Он даже не осматривал Зимина.

— Профессор наблюдал происшествие.

— По трансляции?

— Этого достаточно.

Зимин застонал. Медсестра наклонилась к нему и затянула ремень на груди. Лейтенант открыл глаза. Один зрачок не реагировал на свет, второй двигался, пытаясь найти лицо Германа.

— Рат… ников…

— Я здесь.

Губы Зимина дрожали.

— Я… видел…

— Я знаю. Молчи. Тебе нужна операция.

Медсестра ввела препарат в венозный катетер.

— Что вы ему дали?

— Средство для устранения остаточной активности.

— Название.

Она спрятала ампулу в карман. Тело Зимина выгнулось. Пальцы заскребли по металлу. Изо рта пошла кровь. Ратников ударил сопровождающего плечом и схватился за край каталки, но полицейский навалился сзади.

— Не убивайте его! Он свидетель!

Медсестра толкнула каталку дальше. Зимин ещё несколько секунд смотрел на Германа. Потом его грудь опустилась и больше не поднялась. На заключении оставалось свободное место возле причины смерти. Медсестра, не останавливаясь, вписала: «ОСТРАЯ ПСИХОТИЧЕСКАЯ РЕАКЦИЯ С САМОПОВРЕЖДЕНИЕМ».

— Его забили дубинкой, — сказал Ратников.

— Вы не врач.

— Я видел.

— Ваше зрительное восприятие является предметом проверки.

Каталка скрылась за дверью с надписью «ПЕРЕРАБОТКА СВИДЕТЕЛЬСТВ». За дверью заработала пила. Звук был низким, тяжёлым. Не хирургическим. Так распиливали грудную клетку при вскрытии. Зимин умер меньше минуты назад. Ратникова повели дальше. Вдоль коридора располагались небольшие комнаты с прозрачными стенами. В каждой сидел человек. Перед ним находились экран, лист бумаги и сосуд с красной жидкостью. В первой комнате женщина смотрела запись, на которой душила младенца подушкой. Лицо убийцы было её лицом.

— Это не я, — повторяла женщина. — У меня никогда не было детей.

Сотрудник за стеклом задавал один вопрос:

— Почему вы не помните?

— Потому что этого не было.

— Или потому что вытеснили?

— Этого не было.

— Подпишите признание, и мы начнём лечение.

— Я не убивала.

Экран снова показывал, как её руки прижимают подушку к детскому лицу. Запись была качественной. Совпадали родинки, шрам на запястье, форма ногтей. Женщина уже не закрывала глаза. Она искала ошибку и с каждым просмотром верила себе всё меньше. Во второй комнате мужчина стоял по щиколотку в крови. Из стены торчала прозрачная трубка. Кровь медленно поступала сверху и растекалась по полу. Мужчине дали швабру и приказали убирать. Он собирал жидкость, выжимал её в ведро, но из трубки приходило больше.

— Чья это кровь? — спрашивал голос из динамика.

— Не знаю.

— Людей, которых вы убили.

— Я никого не убивал.

— Тогда почему не можете отмыть?

Мужчина плакал и продолжал работать.

— Потому что она течёт.

— Неправильный ответ.

— Потому что я виноват.

Кровь перестала поступать. Мужчина посмотрел на сухую трубку с благодарностью.

— Повторите.

— Я виноват.

— В чём?

— В том, что вы скажете.

Дверь открылась. Ему завязали на запястье красную нить и вывели через другой коридор.

— Что здесь делают? — спросил Ратников.

Сопровождающий ответил:

— Помогают человеку принять правду.

— Чью?

— Общую.

В третьей комнате сидел мальчик лет девяти. На столе перед ним лежали зубы. Молочные и постоянные, окровавленные, некоторые с остатками корней. Ребёнок перебирал их и складывал в подписанные коробочки.

— Мама.

— Папа.

— Сестра.

— Учитель.

Каждый раз, называя человека, мальчик клал очередной зуб в соответствующую коробку.

— Откуда они? — спросил Ратников.

Полицейский промолчал. Герман ударил ладонью по стеклу. Ребёнок поднял голову. Это был Митя. Повреждённая рука оставалась в фиксирующей повязке. На щеке темнел след материнской ладони. Возле мальчика сидела та же женщина, которая забрала его с площади.

— Митя!

Ребёнок узнал Германа, но сразу посмотрел на мать, будто требовалось разрешение.

— Где Агния?

— Врач напала на меня.

— Тебя заставили так сказать.

— Нет.

— Кто вывихнул тебе руку?

Мальчик задрожал. Мать положила перед ним ещё один зуб.

— Отвечай правильно.

— Врач.

— Где заболело сначала?

— Когда врач схватила.

— Неправда.

Женщина взяла щипцы. Ратников понял, откуда на столе зубы.

— Не трогай его!

Мать зажала сыну голову между локтем и грудью. Митя не сопротивлялся. Он уже знал, что сопротивление продлевает процедуру.

— Кто вывихнул тебе руку? — повторила она.

— Врач.

— Почему?

— Потому что ненавидит детей.

— Кого защищает Герман Ратников?

— Убийц.

— Кому принадлежат дети?

Мальчик посмотрел на красную нить на материнском запястье.

— Стране.

— Молодец.

Она отпустила его. На этот раз зуб остался на столе. Ратников ударил связанными руками по стеклу. Оно не разбилось.

— Уберите ребёнка от неё!

Полицейский рядом с Германом отвернулся. Второй смотрел, не моргая.

— Вы оба это видите.

— Это лечебная беседа.

— У него вырвали зубы.

— Они молочные.

— Корни на столе.

— Значит, были больными.

— Вы это сейчас придумали.

Первый полицейский начал тяжело дышать. Красная полоска на сиденье машины всё ещё не давала ему покоя. Он видел, как мать поднимает щипцы. Видел кровь на губах ребёнка. Но каждое движение получало объяснение раньше, чем успевало стать преступлением.

— Она его мать, — сказал он.

— Поэтому имеет право?

— Она знает, как лучше.

— А если сейчас вырвет постоянный?

— Не вырвет.

— Откуда знаешь?

— Потому что это неправильно.

— Она уже делает неправильное.

— Нет.

— Посмотри на коробки.

Полицейский посмотрел. В коробке с надписью «ПАПА» лежали четыре зуба. В коробке «МАМА» — пять. Возле слова «ГЕРМАН» лежал один. Мать взяла второй постоянный зуб щипцами и повернулась к Мите.

— Кто ударил лейтенанта Зимина?

— Полицейский.

Лицо женщины стало неподвижным.

— Неправильно.

— Я видел.

— Зимин напал первым.

— Нет.

Она вставила щипцы в рот мальчика. Первый сопровождающий отвернулся.

— Останови её, — сказал Ратников.

— Не могу.

— Почему?

— Нет приказа.

— Ребёнку не нужен приказ, чтобы перестать чувствовать боль.

За стеклом раздался хруст. Митя закричал. Кровь брызнула на прозрачную стену. Несколько капель попали ровно напротив лица полицейского. Тот отшатнулся. Мать подняла щипцы. Между металлическими губками находился постоянный резец с длинным корнем.

— Кто ударил Зимина? — снова спросила она.

Митя захлёбывался кровью.

— Он… сам.

— Громче.

— Он сам себя ударил.

— Три раза?

Мальчик посмотрел сквозь стекло на сотрудника.

— Три раза.

Полицейский сорвал ключ-карту с пояса и приложил к замку. Дверь открылась. Мать не успела повернуться. Он вошёл, выбил щипцы и оттолкнул её от ребёнка. Женщина ударилась затылком о стену, но тут же бросилась обратно.

— Он мой сын!

— Он свидетель, — сказал полицейский.

— Предатель!

Это слово прозвучало из динамиков всего коридора. Красные лампы загорелись над каждой дверью. Люди в комнатах одновременно прекратили говорить. Женщина, смотревшая убийство младенца, поднялась. Мужчина со шваброй выпрямился. Сотрудники института вышли из служебных помещений. Все повернулись к полицейскому.

— Назовись, — потребовал голос.

Мужчина обнял Митю и прижал его голову к груди.

— Старший сержант Антон Леонидович Карпов.

— Вы препятствуете восстановлению памяти.

— Ребёнка пытали.

— Вы интерпретировали лечение как насилие.

— Я видел кровь.

— Кровь не является доказательством преступления.

— Я видел зуб.

— Зуб не является доказательством боли.

Карпов посмотрел на Ратникова. В его глазах появилась ясность, которой не было в машине. Она пришла слишком поздно и потому стоила дороже.

— Что делать?

— Выведи мальчика. Не слушай динамики. Не отвечай на вопросы.

— Выход заблокирован.

— Ищи пожарный проход.

Второй полицейский достал оружие.

— Поставь ребёнка на место, Антон.

Карпов заслонил Митю собой.

— Ты видел, что она делала.

— Это его мать.

— Она вырвала ему зуб.

— По медицинским показаниям.

— У неё нет медицинского образования.

— Откуда ты знаешь?

Карпов растерялся. Сомнение длилось долю секунды, но этого хватило. Мать Мити схватила щипцы и вонзила их полицейскому в шею. Металл вошёл под нижнюю челюсть. Карпов попытался оттолкнуть женщину, но она сжала рукоятки. Зубцы сомкнулись внутри раны. Кровь ударила ей в лицо. Она потянула. Кусок ткани вырвался вместе с щипцами. Карпов издал влажный, захлёбывающийся звук и упал на колени. Он всё ещё закрывал ребёнка телом. Мать снова подняла инструмент. Ратников бросился в открытую комнату. Второй сотрудник схватил его сзади, но Герман ударил затылком ему в нос. Раздался хруст. Хватка ослабла.

Мать нанесла второй удар. Ратников подставил связанные руки. Щипцы пробили ладонь насквозь. Боль была резкой и чистой. Герман сжал пальцы вокруг металла, не позволяя женщине вытащить инструмент. Она смотрела на него спокойно. На её лице смешались кровь Карпова и кровь собственного сына.

— Отпустите, — сказала она. — Я должна закончить лечение.

— Ты убиваешь людей.

— Я мать.

— Нет. Сейчас ты исполнитель.

— У меня нет имплантата.

— Маньяку он не нужен.

Женщина улыбнулась. И Ратников понял, что ошибся. Она не находилась под воздействием. Не была сломлена, перепрограммирована или напугана. Белозёров дал ей не чужую волю, а разрешение выпустить собственную. Всё, что раньше сдерживали закон, стыд и страх наказания, теперь называлось защитой страны.

— Кто ты? — спросил Герман.

— Мать.

— Имя.

— Не имеет значения.

— Имеет.

— Зачем?

— Чтобы Митя однажды знал, кто это сделал.

Женщина дёрнула щипцы. Металл расширил рану в ладони.

— Он забудет.

— Нет.

Митя поднялся за спиной Карпова. Рот ребёнка был залит кровью. В здоровой руке он держал выпавшую из кармана полицейского дубинку. Мальчик ударил мать по затылку. Она пошатнулась, но не упала. Он ударил снова. Женщина повернулась к сыну.

— Митя.

Третий удар раздробил ей висок. Она осела рядом с Карповым. Щипцы остались в руке Германа. Мальчик продолжал бить. После пятого удара Ратников остановил его.

— Всё.

— Она встанет.

— Не встанет.

— Она всегда встаёт.

— Посмотри на меня. Всё закончилось.

Митя не выпускал дубинку.

— Она сказала, если я запомню неправильно, меня не будет.

— Ты помнишь правильно.

— Откуда вы знаете?

Ратников хотел ответить, но слова застряли. В этом месте любое воспоминание можно было изготовить, любое свидетельство — объявить симптомом. Даже он не мог доказать мальчику, что видел то же самое. Камеры принадлежали Белозёрову. Сотрудники перепишут записи. Тела получат другие заключения.

— Потому что нас двое, — сказал Герман. — Пока один из нас не отказался от увиденного, это ещё нельзя стереть.

— А если вы откажетесь?

— Тогда напомнишь мне.

Динамик снова ожил:

— Герман Андреевич Ратников подтвердил склонность к внушению несовершеннолетним ложных воспоминаний. Диагноз установлен.

Двери комнат открылись. Пациенты вышли в коридор. Женщина, которой показывали убийство младенца, держала подушку. Мужчина из комнаты с кровью — металлическую швабру. Остальные несли ремни, скальпели, молотки, ампулы и электрические провода. На их запястьях горели красные нити.

— Исправьте ложного свидетеля, — произнёс голос Белозёрова. — После этого вы будете признаны здоровыми.

Люди двинулись к Мите. Не быстро. У них оставалось время. В конце коридора появилась Агния. Белый халат был разорван, лицо покрывали мелкие порезы. В правой руке она держала хирургический нож, в левой — прозрачный пакет. Внутри пакета находилось человеческое сердце. Оно сокращалось.

— Герман! — крикнула Агния. — Они забрали сердце Зимина!

Ратников посмотрел на дверь переработки свидетельств. Пила там больше не работала. Из динамика донёсся голос мёртвого лейтенанта:

— Я напал первым. Герман Ратников убил меня. Я подтверждаю добровольно.

На часах загорелось 23:59.

До первого приказа оставалась одна минута. А за спинами людей, пришедших исправить память ребёнка, медленно открылась дверь холодильной камеры. Внутри стояли десятки тел. У каждого была вскрыта грудь. И ни у одного не оказалось сердца.




                Глава 3. Первый приказ.




   На электронных часах сменилась последняя цифра, и полночь наступила без сирены, без отключения света и без голоса Белозёрова, которого Ратников ожидал услышать из динамиков. Несколько секунд ничего не происходило. Пациенты стояли посреди коридора с приготовленными инструментами, сотрудники института оставались возле дверей, Агния прижимала к груди прозрачный пакет с сокращающимся сердцем Зимина, а Митя держал окровавленную дубинку, всё ещё не веря, что мать больше не поднимется. Эта тишина была рассчитана точнее любой команды. Она заставляла ждать, искать изменения в себе и прислушиваться к собственному телу, пока страх не становился единственным доказательством того, что приказ уже отдан, но человек ещё не понял, что именно должен сделать.

Первой изменилась женщина с подушкой. Она не бросилась на Митю и не попыталась задушить Германа. Её пальцы разжались, подушка упала на пол, а сама женщина медленно повернулась к стеклянной комнате, где несколько минут назад смотрела запись убийства младенца. На экране больше не было изображения. Чёрная поверхность отражала её лицо, и женщина, приблизившись, стала рассматривать собственные глаза, словно ожидала увидеть в них чужое присутствие.

— Я вспомнила, — сказала она.

— Что именно? — спросил Ратников.

— Его имя.

— Имя ребёнка?

— Моё.

Женщина коснулась ладонью стекла, затем назвала себя Еленой Сергеевной Ковалёвой и заплакала не от облегчения, а от ужаса, потому что вместе с именем к ней вернулось настоящее воспоминание. Никакого младенца она не душила. Три года назад её семимесячный сын умер в больнице после неправильно рассчитанной дозы препарата. Главный врач убедил женщину, что она сама дала ребёнку лекарство дважды, а затем направил её в клинику Белозёрова, где чувство вины закрепили повторяющимися видеозаписями. Лицо на них принадлежало Елене, руки были её руками, квартира совпадала до пятна на обоях, но тело ребёнка сняли в другой семье, а движения женщины наложили на изображение уже после смерти сына. Она жила с этим три года, не решаясь спросить, почему на записи отсутствовал звук и почему часы на стене показывали время, когда она находилась в больничном коридоре под камерой наблюдения.

Елена отвернулась от экрана, посмотрела на подушку и прошептала:

— Я не убивала его.

Из динамика немедленно ответил голос Белозёрова:

— Подтверждение принято. Первый приказ выполнен.

Красная нить на её запястье лопнула. Не развязалась, а именно разорвалась, словно внутри волокон находилась тонкая нагревательная проволока. На коже остался ожог. Елена вскрикнула, сорвала остатки нити и прижала руку к груди. В тот же момент мужчина со шваброй перестал смотреть на Митю и уставился на собственные ноги, покрытые кровью. До сих пор он считал её кровью убитых им людей, хотя никого из предполагаемых жертв не мог назвать. Теперь мужчина опустился на колени, зачерпнул жидкость ладонью, понюхал, растёр между пальцами и увидел на коже мелкие тёмные сгустки.

— Это не человеческая кровь, — сказал он.

— Почему ты так решил? — спросил Герман.

— Я работал на бойне. Человеческая кровь сворачивается иначе.

Сотрудник института приблизился к мужчине, но тот поднял швабру и ударил его древком в колено. Раздался треск, человек в белом халате упал, а мужчина продолжил, уже обращаясь не к Ратникову, а к остальным пациентам:

— Нас заставляли убирать свиную кровь и признаваться в убийствах. Они не показывали тела, только называли количество. Я согласился на семнадцать, потому что после каждого признания трубка переставала течь на несколько минут.

Его нить тоже разорвалась.

— Подтверждение принято, — сообщил Белозёров. — Первый приказ выполнен.

Ратников понял раньше, чем произнесли следующую фразу. Приказ не требовал убийства, нападения или подчинения государству. Он был построен значительно опаснее. В полночь каждый человек должен был выбрать одно воспоминание и объявить его настоящим. Неважно, было ли оно подлинным. Важно, что выбор совершался добровольно, подтверждался вслух и становился основанием для всех последующих действий. Белозёров создавал не общую память, как предполагал Герман, а миллионы отдельных приговоров, каждый из которых человек выносил самому себе, не имея возможности проверить доказательства.

— Не называйте ничего, — сказал Ратников. — Ни имени, ни преступления, ни воспоминания. Пока мы не понимаем механизм, любое подтверждение может стать необратимым.

Динамики молчали. Белозёров не спорил, потому что запрет Германа тоже превращался в предложение выбора. Человек мог послушаться или отказаться, а система одинаково принимала оба решения как добровольные.

Из холодильной камеры донёсся металлический удар. Одно из тел, стоявших между подвешенными лампами, сделало шаг. За ним двинулось второе, потом третье. Их грудные клетки были вскрыты от ключиц до живота и удерживались проволочными скобами, но внутри не оставалось сердец. Крови на разрезах почти не было: тела промыли, сосуды заполнили прозрачным консервантом, мышцы подключили к электродам. Они не являлись ожившими покойниками и не нуждались в мистическом объяснении. Это были человеческие останки, поставленные вертикально и управляемые импульсами, однако медленное движение мёртвых людей, приближавшихся с открытыми грудными клетками, действовало на рассудок сильнее любой невозможности. Живой мог закричать, изменить направление, отступить от боли. Эти шли, пока провод заставлял сокращаться нужную мышцу.

Агния поставила пакет с сердцем Зимина на металлический стол и приблизилась к первому телу. Это была женщина около сорока лет, с выбритой головой и чёрной маркировкой на лбу. На коже написали номер С-114. Агния коснулась её шеи, обнаружила под основанием черепа разъём и проследила взглядом тонкий кабель, уходивший под потолочную панель.

— Они управляются из центрального блока, — сказала она. — Если оборвать соединение, тела упадут.

— Почему они без сердец?

— Потому что сердца используются отдельно.

— Для чего?

— Пока не знаю.

Первое тело подняло руку и схватило Агнию за волосы. Движение оказалось неожиданно быстрым. Мёртвые пальцы сомкнулись у корней, потянули голову назад, а вторая рука легла на горло. Агния ударила ножом в предплечье, но перерезанная мышца не остановила конечность. Герман бросился к ней, однако щипцы всё ещё проходили через ладонь, наручники связывали руки, а каждый рывок металла расширял рану. Он врезался плечом в мёртвое тело и вместе с ним разбил стеклянную перегородку. Женщина упала, потащив Агнию за собой. Осколки вошли в лицо и шею покойной, из повреждённых сосудов вытекла бесцветная жидкость, но руки продолжали душить врача.

Елена подняла подушку, прижала её к лицу мёртвой женщины и вдруг остановилась. Она смотрела на собственные руки, повторявшие движение с поддельной записи.

— Не могу, — прошептала она. — Я опять делаю это.

— Перед тобой не ребёнок, — сказал Ратников. — Ты не убиваешь. Ты освобождаешь Агнию.

— А если это снова подмена?

— Тогда смотри не на экран, а на то, что происходит сейчас. Агния жива. Её душат. Твои руки могут её спасти.

Елена сильнее прижала подушку не к лицу мёртвой, а поверх её глаз, закрывая оптические датчики, вмонтированные под веки. Тело сразу потеряло направление, пальцы ослабли, Агния вырвалась и перерезала кабель на затылке. Женщина обмякла. За ней остановились ещё три тела, соединённые с той же линией, но остальные продолжали выходить из холодильной камеры, наступая босыми ногами на стекло и кровь.

Сотрудники института не помогали. Они отступили к стенам и наблюдали, словно происходящее являлось частью испытания. Один из них держал планшет, отмечая реакции пациентов: кто защищался, кто нападал, кто пытался бежать, кто замер перед мёртвым родственником. Ратников увидел, что тела подобрали не случайно. Перед мужчиной со шваброй шёл его старший брат, умерший восемь лет назад. Елене навстречу вынесли женщину, похожую на её мать. Другие пациенты называли имена, узнавали супругов, детей и родителей, хотя некоторые трупы не соответствовали возрасту или полу. Страх заставлял исправлять несходство. Человек сначала видел мертвеца, потом слышал знакомое имя и уже сам достраивал лицо.

— Они не проверяют память, — сказал Герман. — Они устанавливают, чем человек готов пожертвовать ради неё.

— Это и есть первый приказ, — ответила Агния. — Выбрать воспоминание, которому поверишь, даже если оно потребует убийства.

Митя стоял возле тела матери. После ударов дубинкой её висок провалился, кровь заполнила волосы и медленно стекала по шее, однако женщина ещё дышала. В её груди слышался влажный хрип. Мальчик смотрел на дубинку и, вероятно, впервые понимал, что сделал. Несколько минут назад он защищался, но теперь опасность миновала, а мать продолжала умирать от его руки. Ни Белозёров, ни сотрудники института не могли придумать для ребёнка наказания страшнее этого знания.

— Она встанет? — спросил Митя.

— Нет, — сказал Ратников.

— А если её подключат?

Герман не ответил. В холодильной камере находились тела, смерть которых давно оформили документами, и всё же они ходили. Для ребёнка различие между жизнью и движением перестало существовать.

Агния опустилась возле женщины, проверила пульс и осмотрела рану.

— Она ещё жива. Нужна нейрохирургическая помощь.

— Не помогайте ей, — сказал Митя.

— Я обязана.

— Она вырывала мне зубы.

— Я видела.

— Тогда почему?

Агния прижала стерильную салфетку к разбитому виску.

— Потому что, если я дам ей умереть, Белозёров скажет тебе, что ты правильно убил мать. А ты будешь вынужден поверить, иначе не сможешь жить. Я не позволю ему превратить твою защиту в разрешение убивать.

— Она снова будет делать больно.

— Тогда её остановит суд.

— А если скажут, что она больна?

— Болезнь объясняет поступок, но не делает твою боль ненастоящей.

Митя сел на пол. Дубинка выпала из его руки. Он не заплакал. У ребёнка, которого заставили выбирать между матерью и собственной памятью, слёзы закончились раньше детства.

Ратников подошёл к сотруднику с планшетом. Тот не отступил, будучи уверенным, что связанные руки и раненое плечо делают Германа безопасным. Ратников ударил его лбом в переносицу, подхватил выпавший планшет и передал Агнии. На экране отображалась схема института, номера помещений и список участников первой фазы. В верхней строке стояло более семи тысяч имён. Напротив каждого менялся статус: «ПОДТВЕРДИЛ», «ОТКАЗАЛСЯ», «КОНФЛИКТ ПАМЯТИ», «УСТРАНЁН БЛИЗКИМ». Испытание проходило не только здесь. Такие помещения открыли одновременно в разных районах города, больницах, полицейских управлениях, школах-интернатах и воинских частях.

— Семь тысяч человек за одну ночь, — сказала Агния.

— Это только зарегистрированные.

Она открыла следующую вкладку. На карте страны горели сотни точек.

— Герман, программа запущена во всех регионах.

Ратников изучил показатели. Большинство участников находились не в лечебных учреждениях и не под охраной. Людям разослали ссылки на закрытую трансляцию, предложили пройти добровольную проверку памяти и указать событие, которое они считали определяющим для собственной жизни. Затем система находила связанного с этим событием человека и предъявляла обвинение. Сыну сообщали, что отец предал семью. Женщине — что муж участвовал в преступлении. Солдату — что командир намеренно отправил подразделение на смерть. Каждому давали выбор: отказаться от дорогого воспоминания или признать близкого виновным. Система не требовала доказательств, ей была нужна только подпись.

— После подтверждения данные уходят в Национальную службу, — сказал Ратников. — Белозёров получает добровольные показания против тысяч людей.

— Не только показания. Здесь есть согласие на задержание, лечение и изъятие детей.

— Люди подписывают это вместе с анкетой?

— Они думают, что подтверждают собственную память.

Герман нашёл фамилию Зимина. Напротив неё стоял статус «УСТРАНЁН ДО ПОДТВЕРЖДЕНИЯ», а ниже значилось, что биологический материал свидетеля передан в кардиальный архив. Ратников посмотрел на пакет. Сердце лейтенанта продолжало сокращаться, подключённое к небольшому автономному блоку, который Агния вырвала вместе с проводами.

— Что такое кардиальный архив?

— Открой карточку Зимина.

На экране появилась электрокардиограмма, поверх которой шла звуковая дорожка. Каждое сокращение сердца управляло одним фрагментом записи. Когда ритм ускорялся, слова менялись местами, образуя новую фразу. Система использовала сердце не для хранения памяти, а как биологический генератор случайных комбинаций: показание, составленное из голоса умершего, нельзя было воспроизвести дважды совершенно одинаково, а значит, невозможно было доказать монтаж сопоставлением файлов. Пока сердце сокращалось, мёртвый свидетель мог давать бесконечные новые показания.

— Поэтому они оставляют сердца живыми, — сказала Агния. — Не ради органов. Им нужен неповторимый ритм.

— Сколько их здесь?

Она открыла архив.

В списке находилось восемьсот сорок два образца.

Герман посмотрел на тела в холодильной камере. Сердца извлекали не сегодня и не после создания новой службы. Кардиальный архив работал годами, возможно, десятилетиями. Белозёров готовил свидетельства людей, официально умерших задолго до преступлений, которые им предстояло подтвердить.

— Найди дело Коростылёвых, — сказал Ратников.

Агния ввела фамилию. Система запросила уровень допуска, но планшет сотрудника имел доступ к локальной части базы. На экране появились фотографии квартиры, голубого полотенца, убитой женщины и Миши. Под ними находился список биологических генераторов, участвовавших в создании показаний.

Первым значился лейтенант Зимин.

— Этого не может быть, — сказала Агния. — Семью Коростылёвых убили раньше, чем Зимин поступил на службу.

— Именно поэтому его показание невозможно опровергнуть обычной проверкой. Он не мог быть свидетелем, следовательно, следствие даже не станет искать его среди источников.

— Но сердце извлекли несколько минут назад.

— Время в системе можно изменить.

— Сокращения нельзя записать до извлечения.

— Значит, дело Коростылёвых продолжают создавать сейчас. Прошлое ещё не закончено. Белозёров дописывает его после раскрытия архива.

Из динамика раздался голос Зимина:

— Я находился в квартире Коростылёвых и видел, как Герман Ратников передал нож исполнителю.

Фраза прозвучала неровно, с разрывами между словами, но тембр принадлежал лейтенанту. Сердце в пакете сокращалось всё быстрее, и каждое движение рождало новое обвинение.

— Герман Ратников приказал убить ребёнка.

Следующий удар.

— Агния Воронцова проводила опыты над Верой.

Ещё один.

— Митрий Соколов убил мать, потому что Герман Ратников внушил ему ненависть.

Митя поднял голову.

— Он говорит про меня?

— Не слушай, — сказал Герман.

— Но он видел.

— Зимин никогда тебя не знал.

— Он был на площади.

— На площади он защищал нас.

— А сейчас говорит другое.

— Сейчас говорит не он. Его сердце используют вместо ключа к поддельной записи.

Мальчик смотрел на прозрачный пакет, и страх на его лице постепенно становился тем, чего добивался Белозёров. Митя видел живое движение человеческого органа и слышал голос погибшего полицейского. Разум взрослого ещё мог разделить эти явления, понять аппаратуру, монтаж и алгоритм. Ребёнку казалось, что мёртвый человек продолжает говорить через вырезанное сердце, а мёртвые редко ошибаются, потому что им уже незачем лгать.

— Он сказал, что я убил маму, — прошептал Митя.

— Она жива.

— Пока.

— Ты защищал себя.

— Но ударил больше, чем нужно.

Ратников подошёл к мальчику, присел и, несмотря на щипцы в ладони, заставил его посмотреть не на пакет, а себе в глаза.

— Послушай меня внимательно. Ты причинил ей тяжёлую травму. Это правда. Ты сделал это, когда она убивала человека и пыталась продолжить пытку. Это тоже правда. Одно нельзя вырезать из другого. Белозёров будет оставлять только ту половину, которая сделает тебя виновным или послушным. Поэтому ты обязан помнить всё, даже то, за что тебе стыдно.

— Я хотел, чтобы она умерла.

— В момент удара?

— Да.

— Не скрывай этого.

— Тогда я убийца?

— Нет. Но если станешь говорить, что совсем не хотел причинить ей вред, ложь сделает тебя зависимым от того, кто однажды пообещает оправдание. Ты испугался, разозлился и хотел остановить её навсегда. Теперь она обезврежена, и мы обязаны сохранить ей жизнь. Так выглядит ответственность. Она тяжелее оправдания.

Митя кивнул, но Герман видел, что ребёнок понял не всё. Некоторые истины нельзя было вложить в человека одной фразой. Они входили годами, через стыд, бессонные ночи и возвращение к одному движению руки, которое уже невозможно отменить.

В дальнем конце коридора сотрудники института начали закрывать противопожарные двери. Мёртвые тела оттесняли пациентов к центральному залу, вынуждая их выбирать между сопротивлением и признанием. Те, кто называл предложенное системой воспоминание настоящим, получали открытую дверь. Отказавшихся загоняли к холодильной камере, где их ждали тела близких.

— Нам перекрывают выходы, — сказала Агния.

— Ищем центральный блок.

— Зачем?

— Если уничтожим архив, исчезнут поддельные показания.

— Вместе с доказательствами преступлений Белозёрова.

— Тогда копируем.

— На что?

Карпов лежал у стеклянной стены, прижимая ладонь к разорванной шее. Он был ещё жив. Кровь выходила между пальцами толчками, слабевшими с каждым ударом сердца. Ратников опустился рядом, нашёл у него телефон и увидел, что устройство заблокировано. На экране оставалась открытой камера. Перед нападением Карпов успел включить запись.

— Здесь всё, — сказал Герман. — Мать Мити, вмешательство Карпова, нападение, тела, признания пациентов.

— Запись удалят, как у тебя.

Карпов попытался что-то сказать. Из повреждённого горла вышел только воздух. Он показал пальцем на нагрудный жетон. Под ним находилась маленькая карта памяти, установленная в личную камеру отдельно от полицейской системы.

— Ты записывал с машины? — спросил Ратников.

Карпов моргнул.

— Убийство Зимина?

Ещё один слабый знак. Герман вынул карту. На ней могло находиться единственное непрерывное свидетельство от площади до института, включая кровь Веры на руке полицейского, живого Зимина с заранее оформленной смертью и вырывание зуба у Мити.

— Агния, его можно спасти?

Она осмотрела шею Карпова и покачала головой. Щипцы разорвали сонную артерию. Давление падало, кожа уже приобрела серый оттенок. Операционная находилась в нескольких метрах, однако врачи института стояли за стеклом и ждали, когда он подтвердит нужное воспоминание.

— Несите его сюда! — крикнула Агния.

Один из врачей включил переговорное устройство.

— Пациент должен признать, что неправильно воспринял действия матери.

— Он потеряет всю кровь.

— Тогда подтверждение будет получено посмертно.

— Вы врач.

— Именно поэтому соблюдаю протокол.

Агния зажала рану обеими руками. Карпов посмотрел на Ратникова, потом перевёл взгляд на второго полицейского, который всё это время стоял в коридоре с оружием. Тот опустил пистолет. На его лице ещё сохранялась кровь из разбитого носа.

— Антон, — произнёс он. — Скажи, что ошибся. Тебя прооперируют.

Карпов медленно поднял руку и показал окровавленный средний палец. Второй полицейский заплакал.

— Ты умрёшь.

Карпов попытался улыбнуться. В его глазах не было героизма. Он боялся. Ратников чувствовал этот страх по тому, как мужчина цеплялся пальцами за рукав Агнии, как пытался вдохнуть через заполненное кровью горло и как взгляд его каждый раз возвращался к операционной. Человек хотел жить и знал, что для этого достаточно произнести несколько слов, однако согласие уничтожило бы последнее правдивое свидетельство его жизни.

— Он не может говорить, — сказал полицейский врачу. — Как ему подтвердить?

— Подписью.

На пол возле Карпова бросили бланк и ручку. В верхней части уже напечатали: «Я, Антон Леонидович Карпов, подтверждаю, что вследствие временного расстройства ошибочно воспринял лечебную процедуру как насилие над ребёнком». Карпов прочитал. Рука его дрогнула и потянулась к ручке. Митя увидел движение.

— Подпишите, — сказал мальчик. — Я никому не скажу.

Карпов посмотрел на него.

— Подпишите, пожалуйста. Я не хочу, чтобы вы умерли.

В глазах полицейского появилась такая боль, будто щипцы снова вошли в рану. Он спас ребёнка, потому что не смог смотреть на пытку, но теперь сам Митя просил его объявить увиденное ошибкой. Карпов взял ручку. Пальцы не слушались, наконечник несколько раз ударил по бумаге, оставляя точки.

Ратников не мешал. Человек имел право выбрать жизнь, даже если цена казалась другим неприемлемой. Нельзя было защищать свободу, запрещая решение, принятое перед смертью.

Карпов начал писать фамилию. Вывел первую букву, остановился, затем провёл ручкой через весь лист, перечеркнув текст. Ниже, на чистом месте, написал: «МАЛЬЧИК СКАЗАЛ ПРАВДУ». Рука упала. Агния ещё продолжала удерживать рану, но кровь больше не выталкивалась между её пальцами. Карпов умер, не потому что не боялся, а потому что страх не заставил его назвать пытку лечением. Красная нить на его запястье разорвалась уже после смерти. Из динамика прозвучало:

— Первый приказ не выполнен. Биологический материал подлежит изъятию.

Дверь операционной открылась. Двое санитаров вышли с пилой для рассечения груди и контейнером, в котором находился переносной кардиальный блок.

Второй полицейский поднял оружие и выстрелил в первого санитара. Пуля вошла тому в лоб. Второй успел сделать шаг, прежде чем следующая раздробила колено. Полицейский стрелял до тех пор, пока затвор не остался в заднем положении, затем выбросил пистолет и подошёл к Ратникову.

— Меня зовут Денис Юрьевич Крамов, — сказал он. — Я ударил лейтенанта Зимина второй раз. Первый удар нанёс Жаров, третий — я. На площади я солгал, потому что испугался потерять службу. В машине пытался убедить себя, что видел у Зимина оружие. Оружия не было.

Его нить лопнула, прожигая кожу. Крамов даже не посмотрел на ожог.

— Теперь что?

Ратников передал ему карту памяти.

— Выведешь Митю и сохранишь запись.

— А вы?

— Найдём Веру.

Крамов спрятал карту под кожу возле ожога, вдавив её в свежую рану, и обмотал запястье сорванной красной нитью. Теперь при обычном обыске носитель выглядел как часть испытания. Свет в институте погас. Несколько секунд коридор освещали только красные аварийные лампы. Мёртвые тела остановились, но из глубины холодильной камеры донёсся глухой, неровный стук. Сначала Ратников решил, что включился резервный генератор, затем различил сотни отдельных ударов.

В темноте сокращались изъятые сердца. Они бились не одновременно, но постепенно их ритмы начали совпадать. Аппаратура выравнивала частоту, соединяя восемьсот сорок два биологических генератора в один источник. Из динамиков пошёл низкий гул, составленный из голосов умерших свидетелей. Каждый произносил отдельное слово. Вместе они собрали фразу:

— Первый приказ исполнен. Назначьте виновного.

На планшете открылось новое окно. Система требовала ввести одно имя, которое станет общим для всех участников программы. Человека, на которого будут записаны преступления, ошибки, измены и смерти, подтверждённые этой ночью. В строке уже появилась фамилия: РАТНИКОВ. Под ней быстро увеличивалось количество голосов. Сначала тысяча. Потом десять тысяч. Пятьдесят тысяч. Люди по всей стране нажимали кнопку, уверенные, что выбирают самостоятельно. Агния смотрела на экран.

— Если большинство подтвердит, тебя официально признают источником программы. Все преступления Белозёрова станут продолжением твоего воздействия.

— Сколько времени?

— До завершения голосования — пятьдесят восемь минут.

Из темноты раздался детский голос:

— Герман.

Он узнал Веру. Голос шёл не из коридора и не из динамика. Он доносился из холодильной камеры, из глубины, где в едином ритме сокращались сердца.

— Вера! — крикнул Ратников.

— Я здесь.

— Где именно?

— Не знаю. Темно. Они положили меня рядом с девочкой.

— С какой девочкой?

Наступило короткое молчание.

— Она похожа на меня.

— Она жива?

— У неё нет сердца.

В холодильной камере включился свет. Между рядами мёртвых тел стояла Вера. На ней была больничная рубашка, грудь и руки оставались покрытыми кровью, а возле её ног лежала другая девочка с таким же лицом. Грудная клетка двойника была раскрыта. Вера держала в ладонях её сердце. Оно билось в общем ритме архива.




                Глава 4. Девочка, умершая завтра.




   Вера стояла между рядами вскрытых тел и держала человеческое сердце так осторожно, словно это была живая птица, которую нельзя ни прижать к себе, ни выпустить. Кровь стекала по её запястьям, впитывалась в рукава больничной рубашки и падала на металлический пол крупными тёмными каплями. Сердце сокращалось неровно, однако не слабело; каждый его удар совпадал с общим ритмом кардиального архива, а затем на долю секунды запаздывал, будто сопротивлялся навязанной частоте. У ног Веры лежала девочка с таким же лицом. Сходство было настолько точным, что Ратников сначала воспринял тело как отражение, вынесенное из зеркала и разрезанное на операционном столе.

Герман сделал шаг, но Вера отступила.

— Не подходи.

— Я не причиню тебе вреда.

— Я знаю. Но она проснётся.

— Девочка мертва.

— Мне тоже так сказали.

Агния приблизилась сбоку, стараясь не смотреть на лицо тела дольше необходимого. Как врач она видела различия: у мёртвой девочки был чуть уже подбородок, выше линия волос, старый шрам возле левого уха, которого у Веры не было. Однако эти несовпадения могли объясняться возрастом, операциями или намеренной коррекцией внешности. Грудную клетку вскрыли профессионально, рёбра развели металлическим расширителем, крупные сосуды пережали и вывели в систему искусственного кровообращения. Сердце в руках Веры соединялось с телом четырьмя тонкими прозрачными трубками. Девочка не просто держала орган: она поддерживала расстояние, на котором трубки не перегибались и кровь продолжала циркулировать.

— Вера, кто дал тебе сердце? — спросила Агния.

— Мужчина без лица.

— Он был в маске?

— Нет. Я не запомнила.

— Что значит «без лица»?

— Когда смотрела на него, лицо было. Отворачивалась — и сразу забывала.

Ратников вспомнил старика с блокнотом, стоявшего возле разбитого окна комиссии. Его лицо Герман видел достаточно долго, но теперь не мог восстановить ни одной черты, кроме тёмного пальто и руки, державшей ручку. Память не была стёрта полностью; в ней оставили узнаваемый силуэт, позволяющий понять, кого он встретил, но не позволяющий описать человека.

— Что мужчина сказал тебе?

— Если выпущу сердце, девочка проснётся и назовёт моё настоящее имя.

— А если продолжишь держать?

— Она умрёт окончательно.

— Ты знаешь её?

Вера посмотрела на тело.

— Она знает меня.

— Откуда?

— Помнит то, чего со мной ещё не было.

По коридору за спиной Германа двигались мёртвые тела, управляемые центральным блоком. После отключения основного света их движения стали медленнее, но резервное питание продолжало посылать импульсы. Елена закрывала оптические датчики сорванной подушкой, Агния перерезала кабели, однако на место каждого остановленного тела выходило следующее. Денис Крамов поднял раненого Митю, прижал мальчика к себе здоровой рукой и отступал к противопожарной двери. Он должен был вывести ребёнка и карту памяти, но путь к лестнице перекрыли трое санитаров. Один держал хирургический молоток, второй — шприц, третий шёл без оружия, повторяя, что все присутствующие нуждаются в немедленной защите от собственных воспоминаний.

— Уводи Митю через холодильную камеру, — сказал Ратников. — За дальним рядом должна быть техническая дверь.

— Если её нет?

— Тогда ищи вентиляционный шлюз.

— А вы?

— Мы выйдем после Веры.

Крамов хотел возразить, но Митя вдруг обхватил его за шею. Старший сержант Карпов умер, спасая мальчика, и теперь ребёнок держался за другого полицейского с отчаянием человека, который уже понял: взрослые исчезают именно тогда, когда начинают говорить правду.

— Не бросайте меня, — попросил Митя.

— Не брошу, — ответил Крамов.

— Вы уже били того дядю.

— Бил.

— Значит, можете и меня.

— Могу.

Митя замер, не ожидая такого ответа.

— Но не ударю, — продолжил Крамов. — А если когда-нибудь скажу, что не способен на это, не верь. Человек, который один раз ударил лежащего, обязан помнить, что способен повторить.

Он понёс мальчика в глубину камеры. Санитар с молотком шагнул следом, но Елена бросилась ему под ноги. Мужчина упал, ударился лицом о металлический порог, и молоток выскользнул из руки. Второй санитар вонзил Елене шприц в плечо. Она успела схватить его за ворот, потянула на себя, и игла вошла мужчине в шею. Препарат подействовал почти мгновенно. Санитар потерял равновесие, рухнул на Елену и придавил её к полу. Она ещё пыталась выбраться, но движения быстро слабели.

Ратников увидел это, однако не мог одновременно спасти всех. Именно такого выбора добивался Белозёров: каждый поступок должен был оставить рядом человека, которому не помогли. Вина становилась не последствием ошибки, а заранее подготовленным условием действия.

— Агния, осмотри тело девочки.

— Для этого Вере придётся положить сердце.

— Не положу, — сказала Вера.

— Тогда держи, — ответила Агния. — Я не стану отнимать.

Она обошла тело и провела пальцами по краям разреза. Кровотечения не было, мышцы потеряли тонус, температура кожи соответствовала холодильной камере, однако затылок и шея оставались тёплыми. Под волосами обнаружили послеоперационный рубец, точно совпадавший с рубцом Веры после удаления передатчика. Агния осторожно раздвинула края старого шва и увидела металлическую пластину.

— У неё был такой же имплантат.

— Она В-29? — спросил Герман.

— Возможно.

— Вера была единственной.

— Так сказал архив.

— Архив Белозёрова.

Агния повернула голову мёртвой девочки. На шее под ухом находилась татуировка, почти сведённая лазером. После обработки фонарём проступили символы:

В-29/01.

Ратников посмотрел на живую Веру. Если у неё отсутствовало дополнительное обозначение, это не доказывало, что она была первой или последней. Номер мог относиться не к ребёнку, а к роли, которую передавали вместе с внешностью, памятью и именем. Вера отказалась от фамилии, считая, что освободилась от установленной личности, но Белозёров, возможно, предусмотрел даже этот отказ. Девочке позволили выбрать имя, заранее принадлежавшее предыдущему носителю.

— Ты когда-нибудь видела этот знак? — спросил Герман.

Вера покачала головой.

— На себе?

— Нет.

— Агния проверяла всё тело после операции?

— Проверяла, — ответила врач. — Татуировки нет.

— Значит, она была первой.

— Или её должны были сделать первой для того, кто найдёт тело.

Герман наклонился к лицу мёртвой. На первый взгляд это была Вера, но чем дольше он смотрел, тем больше замечал неправильного. Сходство не являлось врождённым. Переносица была восстановлена имплантатом, линия челюсти изменена, веки иссечены, уши прижаты хирургически. Белозёров не нашёл вторую такую же девочку — он изготовил её. Вопрос заключался не в том, почему телу придали лицо Веры, а в том, когда это сделали. Рубцы давно зажили. Подготовка началась задолго до встречи Ратникова с семьёй Коростылёвых.

Агния раскрыла девочке рот. В дёснах отсутствовали два молочных зуба. Один из них мог лежать в голубом полотенце с вырезанной буквой «Б».

— Возраст примерно совпадает, — сказала она. — Но смерть наступила не сегодня.

— Сердце работает.

— Это не её сердце.

Вера едва не выпустила орган.

— Чьё?

— Не знаю. Но сосуды тела слишком узкие, соединения наложены после смерти. Сердце взрослого человека подключили к детскому контуру через переходники. Оно качает кровь не для оживления мозга, а только для сохранения видимости кровообращения.

— Почему тогда она должна проснуться? — спросила Вера.

— Не должна.

— Мужчина сказал…

— Он хотел, чтобы ты не выпускала сердце.

— Зачем?

Агния проследила за трубками. Две уходили в тело, третья соединялась с блоком питания, четвёртая тянулась под соседний металлический стол. Ратников поднял край простыни и увидел тонкий кабель, уходивший в стену.

— Это ключ, — сказал он. — Пока Вера держит сердце и поддерживает кровоток, система считает В-29 живой.

— Какая из нас В-29? — спросила девочка.

Герман не ответил.

На планшете появилась новая строка. Голосование против Ратникова продолжалось, количество подтверждений превысило двести тысяч, но рядом возник второй показатель: «БИОМЕТРИЧЕСКАЯ НЕПРЕРЫВНОСТЬ В-29 — 94%». Процент медленно снижался. Сердце уставало, давление падало, система фиксировала приближение биологической смерти.

— Если показатель достигнет нуля, произойдёт передача, — сказала Агния.

— Кому?

— Здесь не указано.

— Значит, Вера держит не орган, а отсрочку.

— Тогда мужчина сказал правду, — прошептала девочка. — Если выпущу, она проснётся.

— Не тело, — ответил Ратников. — Проснётся то, что записано под её номером.

Из динамиков снова заговорил Зимин. Сердце лейтенанта в пакете на столе формировало показания из его голоса, однако теперь фразы звучали связно, без прежних разрывов:

— Субъект В-29 был обнаружен мною в квартире семьи Коростылёвых. Девочка назвала себя Верой и сообщила, что Герман Ратников является её отцом.

— Зимин никогда не был в квартире, — сказала Агния.

— Это уже не его свидетельство.

— Но голос становится естественнее.

Ратников посмотрел на сокращающееся сердце. Общий ритм архива обучался на каждом ударе, сопоставлял паузы, дыхание, интонации и постепенно восстанавливал целую речь. Через несколько часов мёртвый Зимин сможет отвечать на вопросы следователя, возражать, вспоминать подробности и менять показания так же убедительно, как живой человек.

— Отключи его сердце, — сказал Герман.

Агния пережала трубку подачи крови. Орган продолжил сокращаться, но звук в динамике изменился.

— Я видел, как Ратников… Я видел… Ратников… видел меня…

Голос захлебнулся электрическим треском.

— Ещё немного, — сказала Агния.

— Подожди.

Последние слова Зимина не соответствовали обвинению. Ратников вернул трубку в открытое положение. Сердце сделало несколько сильных сокращений.

— Я видел Ратникова до площади, — произнёс голос. — Он находился в комнате, где меня учили убивать свидетеля.

Агния посмотрела на Германа.

— Это опять монтаж.

— Возможно.

— Ты был там?

— Не помню.

— Где именно?

— Пусть продолжает.

— Он дал мне дубинку, — говорил мёртвый Зимин. — Сказал ударить человека трижды. Первым ударом лишить способности сопротивляться. Вторым уничтожить память. Третьим создать свидетелей, которые будут помнить нападение иначе.

Крамов остановился в глубине камеры. Он слышал каждое слово.

— Я ударил его именно три раза, — сказал полицейский. — Жаров первым, я ещё дважды.

— На площади было три удара, — ответила Агния. — Зимин мог записать это камерой до смерти.

— Но запись в сердце появилась раньше извлечения, — сказал Ратников.

В динамике возникло тяжёлое дыхание.

— Герман Андреевич, если вы слышите меня, не верьте девочке. Веру привезли в институт до вашего задержания. Та, которая находилась с вами на площади, была другой.

Живая Вера отступила.

— Это неправда.

— Откуда знаешь? — спросил Митя, выглянув из-за плеча Крамова.

— Потому что я была на площади.

— Он говорит, что другая.

— Я помню Германа.

— Другая тоже могла помнить.

Вера прижала сердце к груди. Орган сокращался возле её собственного, и два ритма смешивались. Ратников увидел в глазах девочки тот же страх, с которым полицейский в машине рассматривал кровь на руке: она искала доказательство своей подлинности и понимала, что любое доказательство можно изготовить.

— Спроси меня то, чего другая не знает, — сказала она Герману.

— Не буду.

— Почему?

— Потому что тогда твоё право быть Верой будет зависеть от правильного ответа.

— А если я не она?

— Ты та, которую я держал за руку на площади.

— Зимин сказал, что там была другая.

— Я не знаю, говорит ли это Зимин.

— Тогда ты не знаешь, кто я.

— Не знаю.

Девочка вздрогнула, словно Герман ударил её.

— Но останусь рядом, пока мы не выясним, — продолжил он. — И не позволю убить тебя только потому, что кто-то назвал другую настоящей.

Вера молчала. Ратников не дал ей утешения, которого она ждала, но не отнял единственного, что ещё имело значение: право существовать до установления истины. Сердце Зимина произнесло:

— Вера должна умереть до завершения голосования. Иначе виновный будет установлен неверно.

Агния перекрыла трубку окончательно. Орган ещё билось несколько секунд, затем остановилось. В динамике осталось дыхание, продолжавшее звучать после прекращения сердечных сокращений.

— Значит, голос не зависит от сердца, — сказала она.

— Никогда не зависел, — ответил Ратников. — Сердце было декорацией для нас. Белозёров хотел, чтобы мы поверили в кардиальный архив.

— Тогда зачем извлекли восемьсот органов?

— Чтобы мы потратили время на правдоподобное объяснение.

Герман открыл на планшете данные голосования и внимательно посмотрел на скорость поступления голосов. Число увеличивалось равными порциями: сначала по тысяче, затем по десять тысяч, теперь по пятьдесят тысяч. Так не голосовали живые люди. Даже при массовой трансляции интервалы были бы неравномерными. Система показывала заранее подготовленный счётчик, предназначенный для создания ощущения необратимости.

— Голосование поддельное, — сказал он.

— Но люди на площади действительно выбирали тебя, — возразил Крамов.

— Несколько сотен — да. Возможно, несколько тысяч по стране. Но цифры на экране не имеют к ним отношения.

— Для чего тогда всё это?

— Чтобы мы решили, будто цель — сделать меня виновным, и попытались остановить подсчёт.

Агния посмотрела на показатель биометрической непрерывности В-29. Он снизился до восьмидесяти одного процента.

— Настоящий отсчёт здесь.

— Да.

— Передача начнётся, когда сердце остановится.

— Или когда мы попытаемся его спасти.

Под общим списком участников находилась едва заметная строка системного журнала. Ратников увеличил её: «ОЖИДАНИЕ ДОСТАВКИ НОСИТЕЛЯ К ЦЕНТРАЛЬНОМУ УЗЛУ». Носитель уже находился в холодильной камере. Следовательно, система ожидала не Веру и не сердце, а человека, который принесёт их к узлу. Ратников вспомнил, как легко его доставили в институт, почему сотрудники не изъяли планшет после удара, почему Агнии позволили забрать сердце Зимина, а Веру оставили в освещённой камере. Их не удерживали. Их направляли.

— Мы сами должны отнести сердце, — сказал Герман. — Белозёров не может подключить его без человека, который сделает это добровольно.

— Почему именно мы?

— Потому что только спасая Веру, я соглашусь не читать условия.

Вера посмотрела на орган в своих руках и внезапно разжала пальцы.

Сердце повисло на трубках. Агния бросилась вперёд, но Ратников удержал её.

— Не трогай.

— Сосуды перегнутся.

— Пусть.

— Если биометрия упадёт до нуля, мы потеряем девочку.

— Какую?

Агния остановилась.

Сердце раскачивалось между Верой и мёртвым телом. Трубки натянулись, одна выскользнула из сосуда. Кровь хлынула на пол. Показатель биометрической непрерывности резко снизился до шестидесяти процентов.

Мёртвая девочка открыла глаза.

Митя закричал. Крамов попятился, нащупывая пустую кобуру. Вера не сдвинулась с места.

Глаза тела двигались осмысленно. Голова повернулась к Ратникову. Разрезанная грудь оставалась неподвижной, лёгкие не работали, рот не мог произнести звук, но под металлической пластиной на затылке включился динамик.

— Ты снова выбрал не меня, — сказала девочка голосом Веры.

Живая Вера закрыла уши.

— Кто ты? — спросил Герман.

— Та, которую ты обещал не забыть.

— Назови имя.

— Ты уже дал мне его.

— Когда?

— Двадцать семь лет назад.

Ратников почувствовал, как внутри него сместилось что-то старое, скрытое под чужими биографиями. Появился белый коридор, детский плач и собственная рука, державшая хирургический маркер. На столе лежала девочка. Он писал на её шее номер В-29/01.

Воспоминание было слишком ясным, чтобы сразу поверить ему.

И слишком болезненным, чтобы просто отвергнуть.

— Это вложенная память, — сказала Агния. — Не слушай.

— Откуда знаешь?

— Потому что двадцать семь лет назад ты сам был ребёнком программы.

— Или я старше, чем записано в документах.

Мёртвая девочка продолжила:

— Меня звали Вероникой. Ты сократил имя до Веры, потому что детям было трудно произносить. Ты обещал вернуться после операции, но вместо себя прислал Белозёрова.

— Я не врач.

— Тогда зачем твоя подпись находится внутри моей грудной клетки?

Агния раздвинула края разреза. На внутренней стороне грудины действительно стояла выжженная надпись:

Г. А. РАТНИКОВ. ДОПУСК ПОДТВЕРЖДЁН.

Дата была двадцатисемилетней давности.

Живая Вера посмотрела на Германа.

— Ты сделал её?

— Не знаю.

— А меня?

— Не знаю.

— Тогда, может быть, ты и есть Белозёров.

Этот вопрос не звучал обвинением. Девочка произнесла его с таким отчаянием, будто надеялась услышать отрицание, которому ещё можно доверять.

Показатель опустился до сорока процентов.

Система снова заговорила голосом мёртвой Вероники:

— Подключите сердце к телу, и я покажу первое воспоминание Германа Ратникова.

— Не подключать, — сказал Герман.

— Если не подключите, девочка умрёт через три минуты.

— Она уже мертва.

— Речь не о ней.

На планшете появилась трансляция из другой комнаты.

Настоящая Вера лежала на операционном столе. Ратников узнал повязку на затылке, которую Агния наложила после удаления передатчика, и голубое полотенце с утятами, лежавшее рядом. Девочка была без сознания, но грудь поднималась. Возле её головы стоял полковник Жаров.

Ратников медленно повернулся к девочке, находившейся перед ним.

Она всё ещё имела лицо Веры, её голос и кровь на больничной рубашке. Однако теперь на её затылке стала заметна тонкая линия прозрачной маски.

— Не снимай, — сказала она.

— Кто ты?

— Я не знаю.

— Когда тебя привезли?

— Не помню.

— Ты была на площади?

— Помню площадь.

— Это не ответ.

Девочка прикоснулась к краю маски.

— Если сниму, ты меня бросишь.

— Нет.

— Ты уже выбрал ту, которая на экране.

— Я выбрал живого ребёнка. Вас обеих.

— Нас трое, — сказала мёртвая Вероника.

На трансляции камера отъехала назад. Рядом с настоящей Верой стоял ещё один операционный стол. На нём лежала третья девочка с тем же лицом.

Жаров поднял руку и показал три пальца.

— У вас две минуты, Герман Андреевич, — сообщил он. — Одну девочку можно спасти. Вторая является носителем Белозёрова. Третья — биологический оригинал. Если ошибётесь, программа получит тело. Если откажетесь выбирать, умрут все.

— Где вы?

— Там, куда вы принесёте сердце.

— Значит, трансляция записана.

Жаров улыбнулся.

— Проверьте время.

Он поднял планшет. На его экране Ратников увидел самого себя в холодильной камере, Агнию, Крамова, Митю и девочку в маске. Трансляции шли одновременно.

— Вы рядом, — сказал Герман.

— Достаточно близко.

Ратников посмотрел на металлические стены. Холодильная камера казалась прямоугольной, но звук возвращался с разной задержкой. За дальним рядом тел находилось пустое пространство. Крамов двинулся туда, однако Герман остановил его.

— Не открывай. Нас ждут именно там.

— А что делать?

— Перестать выбирать из предложенного.

— Девочки умрут.

— Если поверим Жарову, да.

Живая Вера на экране открыла глаза. Она посмотрела прямо в камеру и произнесла:

— Герман, не верь той, что рядом с тобой. Она убила Агнию.

Ратников обернулся. Агния стояла в нескольких шагах, живая, с кровью на руках. Девочка в маске тоже посмотрела на неё.

— Я ещё не убила, — прошептала она. — Но помню, как это сделаю.

В её руке появился хирургический нож.

Никто не заметил, когда она подняла его с пола.

Девочка бросилась на Агнию, но удар направила не в шею и не в сердце. Лезвие вошло врачу под рёбра, точно туда, где проходила селезёночная артерия. Агния вскрикнула и согнулась. Девочка выдернула нож, собираясь ударить снова.

Крамов сбил её с ног. Маска сорвалась.

Под ней оказалось лицо Лидии Орловой.

Не взрослой женщины, выжившей после осады, а девочки лет двенадцати, с теми же глазами и тонкой линией рта.

— Лидия, — сказал Ратников.

Она посмотрела на окровавленный нож.

— Я не хотела.

— Но помнила, что сделаешь.

— Мне показали это до того, как привезли.

— И ты решила, что будущее уже произошло.

— Агния умирала на записи.

Герман прижал ладонь к ране врача. Кровь шла быстро. Агния оставалась в сознании, но кожа бледнела.

— Запись стала причиной события, — сказала она. — Не предсказанием.

На планшете показатель биометрической непрерывности достиг двадцати процентов.

Жаров в трансляции подошёл к настоящей Вере и положил руку на регулятор аппарата.

— Время заканчивается.

Ратников увидел в отражении хирургической лампы человека, который держал камеру. Тёмное пальто, блокнот, рука с ручкой.

Старик без запоминающегося лица находился рядом с Жаровым.

Он перевернул страницу блокнота. На ней было написано:

«НЕ ИЩИТЕ, КОТОРАЯ ИЗ НИХ НАСТОЯЩАЯ. ИЩИТЕ, КОТОРАЯ ЗНАЕТ, ЧТО ПРОИЗОЙДЁТ ПОСЛЕ ВЫБОРА».

Герман посмотрел на трёх девочек: мёртвую Веронику, Лидию с лицом Веры и две фигуры на экране. Белозёров построил испытание так, чтобы истина казалась спрятанной среди подделок, хотя подделкой мог быть сам вопрос.

— Лидия, что произойдёт, если мы подключим сердце?

Девочка зажмурилась.

— Откроется дверь.

— А потом?

— Ты увидишь первое воспоминание.

— Что будет с Верой?

— Не знаю.

— С Агнией?

Лидия начала дрожать.

— Она умрёт.

— Это уже происходит. Что будет дальше?

— Крамов понесёт Митю через дальнюю дверь. Его застрелят. Митю положат рядом с Верой. Ты выберешь девочку на левом столе. Она назовёт тебя отцом. Потом ты убьёшь ту, которая на правом.

— А если не подключим сердце?

— Я не видела.

— Значит, это единственное действие, которого Белозёров не показал.

Ратников вырвал трубки из сердца взрослого человека. Орган упал на пол и ещё несколько раз сократился в луже крови. Показатель биометрической непрерывности рухнул до нуля.

Свет погас. Трансляция исчезла. Мёртвая Вероника закрыла глаза. Все управляемые тела одновременно потеряли напряжение и рухнули между стеллажами. Грохот прокатился по камере, затем наступила тишина.

Никто не проснулся. Никакой передачи не произошло. Через несколько секунд включилось обычное белое освещение. Дальней стены холодильной камеры не существовало. Вместо неё находилось толстое зеркальное стекло. За стеклом стояли Жаров, старик с блокнотом и две девочки на операционных столах. Они всё время были рядом. Жаров смотрел на мёртвое сердце у ног Ратникова.

— Вы уничтожили биологический оригинал, — сказал он через переговорное устройство.

— Чей?

— Свой.

Ратников почувствовал, как холод поднимается от пола и входит в тело.

— Это сердце принадлежало мне?

— Принадлежит. Ваше нынешнее установили двадцать семь лет назад.

Агния, теряя кровь, подняла глаза на Германа. Жаров приложил карточку к стеклу. На ней находилась рентгенограмма грудной клетки Ратникова. Внутри его тела было сердце другого человека, а на сосудистом шве стояла дата той же операции, после которой умерла первая В-29.

— Чьё сердце во мне? — спросил Герман.

Старик перевернул страницу блокнота. На ней появилось имя: АРКАДИЙ БЕЛОЗЁРОВ. Жаров улыбнулся.

— Теперь понимаете, почему система всегда признавала вас Отцом?

За стеклом одна из девочек села на операционном столе и посмотрела на Ратникова.

— Не слушай его, Герман, — сказала она голосом Веры. — Белозёров не отдал тебе сердце.

На соседнем столе вторая девочка тоже поднялась.

— Он отдал тебе память.

Обе одновременно приложили ладони к груди. Сердца у них бились в одном ритме с сердцем Ратникова.




                Глава 5. Чужое сердце.




   Обе девочки сидели за стеклом на расстоянии нескольких метров друг от друга, но их грудные клетки поднимались одновременно, а пульс Ратникова, до этой минуты почти не ощущавшийся, вдруг стал тяжёлым и болезненным. Каждый удар отдавался под грудиной, переходил в шею, затем повторялся в движении тонких проводов, прикреплённых к телам детей. Совпадение выглядело абсолютным, однако Герман уже понимал цену зрительной убедительности. Белозёров не показывал невозможного. Он создавал условия, при которых человек сам отказывался искать простое объяснение, потому что страшное казалось более значительным и потому легче занимало память.

Агния медленно опустилась на колени. Кровь проходила между пальцами, прижатыми к левому боку, и собиралась под ней широкой лужей. Удар Лидии пришёлся точно, но не обязательно повредил селезёночную артерию, как предположила сама Агния; врач поставила диагноз по направлению ножа, глубине раны и скорости кровопотери, однако даже она находилась внутри обстоятельств, созданных для ошибки. Ратников сорвал с мёртвого тела ремень, обмотал им талию Агнии и затянул поверх сложенной ткани. Давление не могло остановить внутреннее кровотечение, зато уменьшало наружное и давало несколько минут.

— Где операционная? — спросил он у Жарова.

Полковник стоял за зеркальным стеклом, держа ладонь на плече девочки, которую система называла Верой. Его лицо оставалось спокойным, словно происходила не попытка убийства, а предусмотренная часть медицинского протокола.

— Сначала подтвердите личность носителя.

— Агния умрёт.

— Если повреждена артерия, у вас не более семи минут. Открою дверь сразу после выбора.

— Ты предлагаешь выбрать ребёнка, чтобы спасти врача.

— Я ничего не предлагаю. Вы сами расставили приоритеты.

— Если Агния умрёт, ты потеряешь единственного специалиста, способного проверить ваши операции.

— Именно поэтому решение должно быть быстрым.

Ратников приблизился к стеклу. Между панелями не было видимого замка, только круглая пластина на уровне груди взрослого человека. На ней находился знак, похожий на эмблему Национальной службы, но при боковом освещении проступал медицинский символ старой программы: сердце, рассечённое вертикальной линией. Герман приложил окровавленную ладонь. Система не отреагировала.

— Она распознаёт ритм, — сказала Агния.

— Мой?

— Вероятно.

— Тогда почему Жаров ждёт выбора?

— Потому что дверь открывается не с его стороны.

Герман прижал грудь к пластине. Металл оказался холодным. Через рубашку прошла короткая вибрация, затем ещё одна, совпавшая с ударом сердца. Система измеряла не частоту, которую можно подделать записью, а форму сокращения, интервалы между фазами и электрическое проведение через ткани. Замок щёлкнул.

Жаров впервые изменился в лице. Он ожидал, что Ратников станет выбирать между девочками. Герман толкнул стеклянную панель, но за ней обнаружился узкий проход, отделённый вторым листом. Дверь открыла только промежуточную камеру. Как только Ратников вошёл, панель за его спиной закрылась, а впереди загорелась надпись: «СЕРДЦЕ ПРИЗНАНО. ЛИЧНОСТЬ НЕ ПОДТВЕРЖДЕНА».

— Герман! — крикнула Агния.

Он обернулся. Стекло стало непрозрачным. Голоса исчезли, хотя он ещё видел тени людей в холодильной камере. Внутри шлюза пахло кровью и озоном. На стене появился экран с тремя фамилиями: РАТНИКОВ. БЕЛОЗЁРОВ. ЗАРУБИН. Ниже требовалось выбрать владельца сердца.

— Вы знаете правильный ответ, — произнёс Жаров из скрытого динамика.

— Если знаю, зачем спрашиваете?

— Чтобы вы приняли его добровольно.

— Сердце не может подтвердить фамилию.

— Но способно подтвердить преемственность.

— Человек не наследует вину с органом.

— Мы не говорим о вине.

— Тогда о чём?

— О полномочиях.

На экране появилась запись операции. Изображение было старым, с помехами и скачками яркости. На столе лежал молодой мужчина с лицом, скрытым операционной маской. Возле него находились Белозёров, Фаддей Зарубин и женщина, похожая на мать Германа. Хирург извлекал сердце из груди человека, лежавшего на соседнем столе. Камера не показывала лицо донора, но на руке был номер Г-7.

— Операция проведена двадцать седьмого ноября тысяча девятьсот девяносто девятого года, — сообщил Жаров. — Донор — Аркадий Александрович Белозёров. Реципиент — субъект Г-7.

— Белозёров жив.

— Как человек — возможно. Как должность — несомненно.

— На записи донор обозначен моим номером.

— Потому что номер принадлежал не вам.

— Кому?

— Первому носителю сердца.

Ратников внимательно смотрел на экран. Операция выглядела настоящей, но хирург держал инструмент левой рукой, тогда как в архивных материалах Зарубин всегда работал правой. Женщина возле аппарата искусственного кровообращения не касалась органов управления. На мониторе отображалась ровная линия, хотя сердце уже извлекали. Главное находилось в дате. Двадцать семь лет назад такой цифровой формат записи ещё не использовали в клиниках, связанных с программой. Видео могли состарить, добавить дефекты и заменить лица, но Белозёров ошибся в детали, которую считал слишком незначительной для человека, находившегося под давлением.

— Запись изготовили недавно, — сказал Герман.

— Докажите.

— Не обязан. Это вы должны доказать её подлинность.

— За стеклом умирает Агния.

— Тогда открывай операционную.

— Выберите владельца сердца.

— Не выберу.

На экране возникло изображение Агнии. Она лежала на полу, Крамов поддерживал её голову, Митя прижимал ткань к ране. Лидия сидела возле стены и смотрела на собственные руки, которыми несколько минут назад нанесла удар. Ратников видел, как губы врача шевельнулись, однако звука не было.

— Она просит вас выбрать, — сказал Жаров.

— Включи звук.

— Он не нужен.

— Тогда откуда знаешь, что она сказала?

Полковник не ответил. Герман ударил локтем в металлическую пластину. Повреждённое плечо отозвалось болью, но панель сдвинулась на несколько миллиметров. За ней проходили кабели и тонкая трубка вентиляции. Ратников вырвал экран из креплений. С обратной стороны находился обычный считыватель электрокардиограммы, соединённый с базой данных. Никакого подтверждения личности он не проводил. Устройство сравнивало пульс с записью, сделанной несколько минут назад через датчики в наручниках. Дверь распознала не сердце Белозёрова, а самого Ратникова после его доставки в институт.

— Моё сердце ни при чём, — сказал Герман.

— Тогда почему девочки дышат в вашем ритме?

— Потому что вы получаете данные с наручников и управляете аппаратами возле их кроватей.

Он поднёс руки к считывателю и оборвал один из проводов. За стеклом одна девочка продолжила дышать в прежнем ритме, вторая сбилась и закашлялась.

— Только одна подключена к системе, — сказал Ратников. — Вторая подражала.

Девочка справа перестала двигаться синхронно и посмотрела на Жарова. Полковник сжал её плечо.

— Продолжай, — приказал он.

Она попыталась снова подстроить дыхание, но испуг нарушил ритм.

— Кто ты? — спросил Герман через стекло.

— Вера.

— Нет. Вера не стала бы выполнять приказ после того, что произошло в подземном комплексе.

— Я боюсь.

— Именно поэтому могла бы. Назови первое имя.

Девочка посмотрела на старика с блокнотом.

— Мне нельзя.

— Значит, имя есть.

— У всех есть.

— Не у Веры. Она отказалась от фамилии, но никогда не отказывалась от имени.

— Я Вера.

— Кем тебя называли до этого?

Жаров прижал пальцы к её шее. Девочка побледнела.

— Соня.

— Фамилия?

— Не помню.

— Помнишь.

— Если скажу, он заберёт маму.

— Где она?

Соня заплакала.

— В холодильнике.

Старик с блокнотом быстро написал что-то на странице и показал Ратникову:

«МАТЬ СОНЬКИ — ЕЛЕНА КОВАЛЁВА».

Герман обернулся к непрозрачному стеклу. Елена оставалась в коридоре, придавленная телом санитара. Женщина считала, что потеряла единственного сына три года назад. Возможно, она действительно потеряла ребёнка, но не того, которого помнила. Белозёров внушил ей смерть младенца, заставил принять вину, а дочь оставил в программе. Соня выросла, не зная, что мать находится в соседней комнате и годами кается в убийстве несуществующего сына.

— Елена жива, — сказал Герман.

— Неправда, — прошептала Соня.

— Она за стеной.

— Мне показывали тело.

— Ей показывали, как она убивает ребёнка. Вы обе жили внутри разных доказательств одной лжи.

Жаров оттолкнул девочку.

— Вы тратите время, Герман Андреевич.

— Нет. Возвращаю имя.

— Имя ничего не изменит.

— Тогда почему запрещал произносить?

Полковник достал пистолет и направил на Соню.

— Выберите владельца сердца.

— Если выстрелишь, потеряешь ребёнка, подготовленного для роли Веры.

— У нас достаточно детей.

— Тогда почему она здесь?

Жаров снял оружие с предохранителя.

Старик закрыл блокнот.

До этого он не произнёс ни слова, не препятствовал полковнику и не помогал Ратникову напрямую. Теперь старик подошёл к Соне и встал между ней и оружием.

— Хватит, Степан.

Голос оказался молодым. Не просто моложе лица, а принадлежащим человеку лет тридцати. Ратников услышал его раньше — в телефонном разговоре после комиссии. Тот же голос сообщил, что профессор Белозёров просит возглавить новую службу.

Жаров не опустил пистолет.

— Отойдите, профессор.

Ратников смотрел на старика.

— Вы Белозёров?

— Сегодня — нет.

— А вчера?

— Возможно.

— Снимите маску.

— На мне нет маски.

— Тогда почему никто не запоминает ваше лицо?

Старик коснулся щеки.

— Потому что лицо вам никогда не показывали одинаковым. Вы смотрите не на человека, а на последовательность микропроекций. Свет меняет расстояние между глазами, линию носа, форму скул. Мозг видит каждую версию, но не может выбрать главную. Поэтому сохраняет только пальто и блокнот.

Он снял с воротника маленькое устройство. Свет на его лице дрогнул. Старик не помолодел и не превратился в другого человека, однако черты стали определёнными. Ратников увидел высокий лоб, провалившиеся щёки, редкие седые волосы и длинный шрам от уха к подбородку.

Герман знал это лицо.

Оно находилось на фотографии сотрудников шестой комнаты. Под снимком стояло имя:

ЛЕВ СЕМЁНОВИЧ ГОРИН. ПАТОЛОГОАНАТОМ. УМЕР В 1998 ГОДУ.

— Вы создавали кардиальный архив, — сказал Ратников.

— Создавал легенду о нём.

— Сердца не генерируют показания.

— Никогда не генерировали.

— Зачем их извлекали?

Горин посмотрел на прозрачный пакет, в котором остановилось сердце Зимина.

— Чтобы скрывать настоящую причину смерти.

— У восьмисот сорока двух человек?

— У значительно большего количества.

— Какую причину?

— Убийство через страх.

Ратников молчал. Горин продолжил, выбирая слова с точностью врача, много лет ожидавшего возможности произнести диагноз вслух:

— Белозёров обнаружил, что человека можно убить без яда, травмы и прямого воздействия на сердце. Достаточно создать ситуацию, в которой мозг поверит в неизбежность смерти. Организм выбрасывает предельную дозу катехоламинов, возникает спазм сосудов, нарушается ритм, человек погибает от остановки сердца. На вскрытии это выглядит естественно, особенно если у жертвы были заболевания или возраст. Но иногда сердце сохраняет изменения, способные указать на механизм. Поэтому органы извлекали и заменяли заключения.

— Почему держали их сокращающимися?

— Не держали. Вы видели не восемьсот работающих сердец, а систему насосов, имитирующую сокращения. Звук добавляли через пол. Страх должен был заставить вас принять мистическое объяснение раньше медицинского.

— Зимин умер от препарата.

— Да.

— Карпов — от кровопотери.

— Да.

— Они не умерли от страха.

— Они были доказательством другой стадии. Здесь изучали, можно ли заставить человека отказаться от помощи, если условием спасения станет признание ложного воспоминания.

— И вы участвовали.

— Я создавал первые протоколы.

— Значит, вы не свидетель. Вы соучастник.

Горин кивнул.

— Поэтому и записываю имена. Когда всё закончится, моё должно стоять первым.

— Почему помогаете сейчас?

— Потому что Белозёров изменил цель. Мы изучали индивидуальную реакцию. Он превратил страх в государственную процедуру.

— Вас устраивали отдельные смерти?

— Нет. Но я убеждал себя, что без исследования их будет больше.

— Так говорил каждый врач программы.

— Именно поэтому я не прошу доверия.

Жаров направил оружие на Горина.

— Вы закончили.

— Ещё нет.

Патологоанатом открыл блокнот и показал страницу. На ней находились фамилии сотрудников института, номера автомобилей, расположение центрального узла и код операционной двери. Внизу стояло время начала первой фазы и имя человека, подписавшего приказ.

Это был не Белозёров.

Приказ подписала Лидия Орлова.

Ратников посмотрел сквозь стекло на девочку, сидевшую рядом с раненой Агнией.

— Лидии там двенадцать лет.

— Той, которую вы видите, — да, — ответил Горин.

— Взрослая Лидия выжила после осады.

— Вы видели её после задержания?

— Её допрашивали.

— Вы читали протокол.

— Есть видеозапись.

— На которой она признаётся голосом и лицом Лидии.

— Кто тогда подписал приказ?

— Женщина, которую вы оставили возле операционной месяц назад.

Герман вспомнил пулю в боку Лидии, её признание, ключ от резервной части архива и слова о том, что решение она принимала сама. После осады её задержали, но Ратников ни разу не разговаривал с ней лично. Он находился под следствием, доступ к обвиняемой ограничили. Все сведения поступали через официальные документы той же системы, которую считали разоблачённой.

— Где она?

Горин показал на Агнию.

Ратников сначала не понял.

Агния лежала на полу, прижимая ткань к ране. Лицо побледнело от кровопотери, волосы прилипли ко лбу, дыхание стало частым. Врач подняла глаза и увидела, что Герман смотрит на неё иначе.

— Что он сказал? — спросила она.

Звук через перегородку работал только в одну сторону. Она не слышала разговора.

— Он утверждает, что ты Лидия.

Агния рассмеялась, но смех сразу перешёл в болезненный кашель.

— Тогда попроси его объяснить, кто оперировал Веру.

— Лидия работала с архивом и знала медицинские протоколы.

— Но не была нейрохирургом.

— Память можно передать.

— Навык — нет. Ты видел мои руки во время операции.

— Видел.

— И всё равно сомневаешься?

— Да.

Ответ ранил её сильнее ножа. Агния отвернулась.

— Тогда оставь меня здесь.

— Не оставлю.

— Почему? Если я Лидия, то сама всё устроила.

— Пока не установлено, кто ты, ты остаёшься раненым человеком, которому нужна помощь.

— Очень удобно быть справедливым, когда не нужно любить.

Герман не ответил. В её голосе было слишком много личной боли, не похожей на реакцию врача. Агния никогда не говорила о любви, не требовала доверия и не пыталась удержать его возле себя. Но Лидия однажды сравнила себя с Марией и сказала, что не просит защиты. Теперь Ратников не знал, услышал ли случайную фразу или проявление личности, которая больше не могла поддерживать чужую роль перед смертью.

Жаров выстрелил Горину в спину.

Пуля вошла ниже левой лопатки. Патологоанатом ударился грудью о стекло, но удержался на ногах. Полковник подошёл, приставил ствол к затылку и нажал спуск.

Выстрела не произошло.

Пистолет заклинило.

Горин резко повернулся и вонзил Жарову ручку в глаз. Обычный металлический стержень вошёл почти до половины. Полковник закричал, выронил оружие и схватился за лицо. Горин поднял пистолет, но вместо того, чтобы выстрелить, извлёк магазин и показал Ратникову.

Патроны были холостыми.

— Он не собирался убивать Соню, — сказал Горин. — Только заставлял вас поверить в угрозу.

Жаров, стоя на коленях, вытащил ручку из глаза. Вместе с ней вышла кровь и прозрачная жидкость. Повреждённое глазное яблоко сместилось, открывая металлическую поверхность.

Глаз был протезом.

Полковник поднял лицо. Из пустой глазницы мигал красный датчик.

— А вы, Лев Семёнович, — произнёс он без прежнего крика, — заставили Ратникова поверить, что ранили меня.

Кровь на его щеке исчезала. Это была окрашенная жидкость из капсулы, спрятанной за протезом. Горин посмотрел на стержень ручки. Он оказался чистым.

— Даже вы не отличаете событие от демонстрации, — сказал Жаров.

Полковник выпрямился и нажал кнопку на запястье. Зеркальное стекло стало прозрачным с обеих сторон, дверь шлюза открылась, и Ратников вернулся в холодильную камеру.

Горин остался за перегородкой.

— Операционная открыта, — сообщил Жаров. — Можете спасать Агнию.

— В обмен на что?

— Ни на что. Решение уже принято.

— Кем?

— Вами.

— Я не выбрал владельца сердца.

— Вы выбрали раненую женщину, личность которой считаете возможной подделкой. Следовательно, признали тело важнее имени. Это и требовалось подтвердить.

Санитары, ещё недавно пытавшиеся убить пациентов, теперь отступили. Дверь операционной распахнулась, внутри загорелись лампы, аппаратура начала подготовку. Агния потеряла сознание. Ратников поднял её, чувствуя, как кровь проходит через ткань и согревает руки.

— Кто будет оперировать? — спросил он.

Жаров указал на Соню.

— Она.

— Это ребёнок.

— Ей двенадцать лет. С семи её обучали движениям Агнии Воронцовой. Она знает операцию, но не понимает, откуда.

— Нет.

— Другого хирурга здесь нет.

— Горин — врач.

— Патологоанатом. Он умеет вскрывать, а не спасать.

Соня подошла к стеклу. На её лице больше не было выражения испуганной девочки. Она смотрела на рану Агнии и едва заметно двигала пальцами, мысленно повторяя последовательность действий.

— Я могу, — сказала она.

— Ты никогда не оперировала живого человека.

— Помню, что оперировала.

— Чью память тебе дали?

Соня посмотрела на Агнию.

— Её.

Герман перевёл взгляд на женщину в своих руках. Если Соня действительно получила навыки Агнии, значит, передача была возможна. Если навыки принадлежали Лидии, значит, именно она могла жить под именем врача. Но существовало и третье объяснение: девочку годами учили отдельным хирургическим движениям, создавая впечатление чужой памяти, а сейчас использовали, чтобы заставить Ратникова признать возможность передачи личности.

— Ты знаешь, как остановить кровотечение из селезёночной артерии? — спросил он.

— Пережать сосуд, удалить повреждённую селезёнку, проверить хвост поджелудочной железы и диафрагму.

— Группа крови Агнии?

— Вторая отрицательная.

— Откуда знаешь?

— Я помню её анализы.

Жаров открыл холодильник с кровью. На всех пакетах стояла одна маркировка:

АГНИЯ ВОРОНЦОВА. II Rh;.

— Вы готовили это заранее, — сказал Герман.

— Конечно.

— Значит, знали, что её ранят.

— Мы знали один из возможных вариантов.

— Лидию учили ударить точно под рёбра.

— Ей показали будущее. Она сама решила исполнить увиденное.

— Вы изготовили причину, а теперь называете её выбором.

— Так устроена любая идея, Герман Андреевич. Человеку показывают будущее, которого ещё нет, и он совершает поступки, превращающие обещание в действительность.

Ратников внёс Агнию в операционную и положил на стол. Соня вошла следом. Руки девочки не дрожали. Она вскрыла упаковку перчаток, обработала поле и попросила Крамова держать источник света, потому что часть оборудования оказалась отключена.

— Если ошибёшься, она умрёт, — сказал Герман.

— Если не начну, тоже.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Нет.

— Тогда почему согласилась?

Соня взяла скальпель.

— Потому что Агния однажды спасла Веру. Я хочу узнать, останусь ли собой, если спасу Агнию её руками.

Ратников не успел остановить её.

Девочка сделала разрез.

В операционной не было театральной торжественности, которой Белозёров сопровождал свои опыты. Была кровь, быстро заполнявшая рану, короткие требования инструментов, слабый свет и двенадцатилетний ребёнок, чьи пальцы двигались с точностью опытного хирурга. Соня обнаружила повреждённый сосуд, наложила зажим, затем остановилась.

— Что случилось? — спросил Герман.

— Селезёнка цела.

— Откуда тогда кровь?

Соня расширила рану. Под кожей Агнии находился небольшой резервуар, соединённый с тонкой трубкой. Нож Лидии пробил его, выпустив заранее заготовленную кровь. Сосуды и внутренние органы не были повреждены.

— Ранение поддельное, — сказала Соня.

Ратников посмотрел на лицо Агнии. Потеря сознания, бледность и слабый пульс могли быть вызваны препаратом, введённым раньше. Они поверили в повреждение артерии, потому что сама Агния назвала его.

Соня извлекла резервуар. На пластике была выбита дата установки — за три дня до операции Веры.

— Она знала, что её ударят, — сказал Крамов.

— Или готовилась изобразить смерть, — ответил Герман.

Агния открыла глаза.

Сознание вернулось слишком быстро для человека, потерявшего столько крови. Она посмотрела на резервуар в руке Сони, затем на Германа и поняла, что скрывать больше невозможно.

— Зашейте разрез, — сказала она.

— Кто ты? — спросил Ратников.

— Агния Воронцова.

— Зачем в твоём теле был резервуар?

— Чтобы выжить после показанного удара.

— Ты знала запись будущего?

— Видела её месяц назад.

— Почему не сказала?

— Потому что на записи после моего признания ты убивал Веру.

— Что ты должна была признать?

Агния закрыла глаза.

— Что никакой Агнии Воронцовой никогда не существовало.

В операционной стало тихо.

— Продолжай.

— Агния — диагностическая личность. Её создали из воспоминаний семи врачей, чтобы программа могла сама обследовать носителей. Тело принадлежит Лидии Орловой. Но Лидия не подписывала приказ первой фазы.

— В журнале её подпись.

— Потому что Белозёров признаёт владельцем подписи тело, а не человека. Он заставил мою руку подписать документ, пока сознание Агнии было отключено.

— Кто управлял телом?

— Не знаю.

— Удобный ответ.

— Правдивый.

— Где настоящая Лидия?

Агния посмотрела на девочку, которая ранила её ножом.

— Здесь.

Девочка у стены подняла голову.

— Я не Лидия.

— Ты её непрерывная память до двенадцати лет. Всё, что происходило позже, записали в моё тело. Нас разделили, чтобы ни одна не могла ответить за жизнь целиком.

Ратников медленно повернулся к Жарову.

Полковник улыбался.

Белозёров добился большего, чем подмена личности. Он разделил одного человека на возрастные части и подготовил юридическую ловушку, в которой ребёнок не отвечал за преступления взрослой, а взрослая могла утверждать, что её сознание никогда не принимало решений тела. Подпись существовала, преступление существовало, исполнитель находился перед ними, но виновного невозможно было поместить в одно живое существо.

Соня закончила шов. Агния села на операционном столе и сорвала датчики.

— Теперь ты знаешь, — сказала она Герману. — Что будешь делать?

— Задержу тело Лидии Орловой.

— А меня?

— Это установит экспертиза.

— Какая? Белозёрова?

— Независимая.

Жаров рассмеялся.

— Независимой психиатрии больше нет, Герман Андреевич. С полуночи все учреждения подчиняются Национальной службе.

Крамов достал карту памяти из раны на запястье.

— Тогда это увидят люди.

— Какие люди? — спросил Жаров. — Те, что выбрали Ратникова?

Полицейский вставил карту в планшет.

На ней не оказалось записи убийства Зимина.

Видеофайл показывал другое: Герман стоял над телом лейтенанта и трижды бил его дубинкой по голове. Крамов удерживал сотрудников, не позволяя вмешаться. Агния снимала происходящее на телефон. Вера стояла рядом и улыбалась.

Запись начиналась до появления Ратникова на площади и заканчивалась его арестом. Монтажных разрывов не было.

— Я спрятал карту сразу после нападения на Карпова, — сказал Крамов. — Её не могли заменить.

— Значит, она была такой с самого начала, — ответил Герман.

— Но я видел другое.

— Я тоже.

— Нас было сотни.

— Теперь у нас нет ни одного доказательства.

Жаров подошёл к двери операционной.

— Ошибаетесь. Доказательство есть. Оно находится в памяти тех, кто видел.

— Вы объявите их больными.

— Не всех.

— Кого оставите здоровым?

— Тех, кто вспомнит правильно.

На планшете началась прямая трансляция. Площадь по-прежнему была заполнена людьми. На огромном экране показывали запись, где Ратников убивает Зимина. Илья стоял перед камерой и плакал.

— Я видел это собственными глазами, — говорил он. — Но почему-то помнил иначе. Теперь понимаю, что Герман Ратников воздействовал на всех нас.

За его спиной люди снимали красные нити с запястий и складывали в металлические урны. Голосование закончилось. Ратникова признали источником массового нарушения памяти.

Жаров посмотрел на Германа.

— Через десять минут сюда войдёт государственная группа задержания. Они не знают о двойниках, резервуарах с кровью и поддельных сердцах. Им покажут запись убийства лейтенанта и человека, которого считают виновным. Можете сопротивляться, и тогда видео закончится вашей смертью. Можете сдаться, и вас доставят на публичную экспертизу.

— К Белозёрову?

— Нет.

— К кому?

Жаров перевёл взгляд на девочку, которую Ратников считал Верой.

Она лежала на левом операционном столе за стеклом. Вторая девочка исчезла.

— Экспертизу проведёт В-29.

— Ребёнок?

— Не ребёнок. Должность.

Стеклянная дверь открылась. Девочка вошла в операционную, сняла с головы датчики и остановилась перед Германом.

Теперь он видел, что это была настоящая Вера. Не потому, что узнал лицо или услышал голос. Она держала голубое полотенце с утятами и смотрела на Агнию без страха, словно уже знала правду о её теле.

— Ты слышала разговор? — спросил Ратников.

— Да.

— Кто лежал рядом с тобой?

— Никто.

— Я видел девочку.

— Это запись.

— А ты?

Вера протянула ему полотенце.

— Тоже.

Герман не взял. Она развернула ткань. На внутренней стороне кровью было написано: «НЕ ВЕРЬ МНЕ ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ».

— Чья это кровь? — спросил Ратников.

— Твоя.

— Когда ты написала?

— Двадцать семь лет назад.

Вера подняла глаза.

— Перед тем как ты отдал мне своё сердце.




                Глава 6. Экспертиза страха.




   Ратников не взял полотенце. Он смотрел на тёмные буквы, выведенные кровью на голубой ткани, и чувствовал, как всё происходящее снова пытаются свести к выбору между двумя готовыми объяснениями. Если кровь принадлежала ему, значит, двадцать семь лет назад существовал другой Герман Ратников, связанный с первой В-29. Если кровь была чужой, Вера лгала или воспроизводила вложенное воспоминание. Обе версии заставляли обсуждать прошлое, которое невозможно проверить сейчас, пока за стенами института приближалась государственная группа, Агния лежала после ненужного хирургического разреза, а Жаров ожидал решения, уже предусмотренного протоколом.

— Положи полотенце на стол, — сказал Герман.

Вера не подчинилась.

— Ты боишься его коснуться?

— Боюсь принять доказательство, которое мне предлагают в нужный момент.

— Раньше ты верил крови.

— Раньше я считал её следом события. Здесь кровь стала языком, на котором Белозёров пишет любые объяснения.

— Она твоя.

— Ты проверяла?

— Помню.

— Память не является анализом.

Девочка прижала ткань к себе, но Агния протянула руку. После извлечения резервуара её состояние быстро улучшалось, хотя препарат ещё мешал сосредоточиться. Соня закончила зашивать разрез, наложила повязку и теперь стояла рядом, испачканная чужой кровью, слишком спокойная для двенадцатилетнего ребёнка.

— Дай мне, — сказала Агния. — Я возьму образец.

— Ты знала о надписи? — спросила Вера.

— Нет.

— А о крови?

— Нет.

— Но ты Лидия.

— Возможно, моё тело принадлежало Лидии. Это не означает, что я знаю всё, что знала она.

— Удобно.

— Согласна.

Вера всё-таки положила полотенце на металлический стол. Агния срезала небольшой участок ткани возле первой буквы, поместила волокна в стерильную пробирку и подошла к анализатору. Аппарат требовал регистрации образца, поэтому она ввела номер В-29/01, не называя предполагаемого владельца. На экране появилась предупреждающая строка: образец уже исследовался двадцать семь лет назад. Система предлагала открыть прежнее заключение.

— Не открывай, — сказал Герман.

— Почему?

— Нам покажут ответ, подготовленный заранее.

— Тогда с чем сравнивать?

— С моей кровью сейчас.

Агния извлекла щипцы из его ладони, обработала рану и взяла кровь из вены. Анализатор сначала проверил свежий образец, определил группу, генетические маркеры и набор редких мутаций, затем начал исследование ткани. Совпадение составило девяносто девять целых девяносто восемь сотых процента.

Вера подняла голову.

— Я сказала правду.

— Нет, — ответила Агния. — Мы установили только то, что на полотенце находится кровь с его ДНК.

— Это одно и то же.

— Не здесь.

Она расширила результаты. Возраст пятна определить точно было невозможно, но степень распада белков указывала не на десятилетия, а на несколько недель. Кровь нанесли недавно, затем обработали веществом, ускорившим старение. В образце обнаружились следы антикоагулянта из пакета для хранения донорской крови.

— Её взяли из банка, — сказала Агния.

— У меня никогда не брали донорскую кровь.

— У тебя брали сотни анализов после подземного комплекса. Доступ к образцам имели врачи комиссии.

— Значит, надпись сделана не двадцать семь лет назад.

— Физически — нет. Но Вера может помнить, что видела её тогда.

Девочка отступила от стола. На её лице не было обычной детской обиды. Разрушилось воспоминание, на котором она удерживала объяснение собственного существования.

— Я помню твою руку, — сказала она Герману. — Ты резал палец, кровь капала на утят.

— Сколько мне было лет?

— Столько же, сколько сейчас.

— А тебе?

— Семь.

— Значит, я не менялся двадцать семь лет?

Вера закрыла глаза.

— На тебе была маска.

— Тогда откуда знаешь, что это я?

— Ты сказал имя.

— Голос мог принадлежать другому.

— Сердце билось так же.

— Ты не могла слышать форму сердечного ритма.

— Я лежала на твоей груди.

Ратников почувствовал приближение воспоминания раньше, чем увидел его. Не образ, а физическое ощущение: маленькая голова под подбородком, детские волосы возле губ, рука, обхватившая его за рубашку. Потом появился белый потолок, запах лекарств и собственный голос, обещавший девочке вернуться. Воспоминание совпадало со словами Веры слишком точно. Герман не стал сопротивляться, но и не позволил ему занять место факта.

— Сейчас я вспомнил то же самое, — сказал он.

Вера шагнула к нему.

— Значит, это было.

— Или твои слова вызвали образ, который мозг достроил сам.

— Ты мне не веришь.

— Я не верю даже себе. Это единственное, что пока защищает нас обоих.

Жаров следил за ними с удовлетворением. Полковнику не требовалось, чтобы Ратников принял конкретную версию. Достаточно было разрушить возможность доверия между ним и Верой. Человек, сомневающийся в каждом прикосновении и слове, становился безопаснее послушного: он сам останавливал себя перед любым поступком.

Из коридора донёсся стройный топот. Государственная группа вошла в институт без переговоров и предупреждений. Около тридцати человек в тяжёлой защите заняли входы, перекрыли лестницы и начали двигаться по помещениям. На их шлемах не было знаков Национальной службы, только номера. Командиром оказалась женщина в форме следственного управления, которую Ратников знал по нескольким совместным делам. Полковник юстиции Таисия Кирилловна Лаврова никогда не работала с психиатрическими расследованиями и открыто считала отдел Германа опасным экспериментом. Она не поддерживала Белозёрова, но именно поэтому могла принять любые доказательства против Ратникова без внутреннего сопротивления.

Лаврова вошла в холодильную камеру, увидела тела с раскрытыми грудными клетками и на несколько секунд остановилась. За ней шёл криминалист с видеокамерой. Он фиксировал каждое помещение непрерывно, начиная от ворот. Ратников впервые за ночь увидел запись, которую контролировал не Жаров, однако облегчения не почувствовал. Если группа действительно государственная, через несколько минут материалы перейдут в службу Белозёрова. Если поддельная, камера станет частью следующей версии.

— Оружие на пол! — приказала Лаврова.

Крамов поднял пустые руки.

— Я сотрудник полиции.

— Лицом к стене.

— У меня есть показания.

— Дашь после задержания.

— Лейтенанта Зимина убил полковник Жаров. Я участвовал.

Лаврова посмотрела на Жарова. Тот находился за стеклянной перегородкой, но не пытался скрыться.

— Степан Михайлович, выйдите.

— Не могу. Дверь управляется сердечным допуском Ратникова.

— Герман Андреевич, откройте.

— Замок считывает не сердце. Система записала мой ритм через наручники.

— Я не спрашивала принцип работы.

— Если открою, Жаров уйдёт вместе с вами как представитель Национальной службы.

— Он задержан.

Полковник улыбнулся.

— На каком основании, Таисия Кирилловна?

— На основании показаний сотрудника полиции и обнаружения неопознанных тел.

— Крамов только что признался в убийстве. Его показания требуют проверки.

— Проверим.

— У вас нет полномочий расследовать психиатрическое воздействие. С полуночи материалы относятся к моей службе.

Лаврова достала сложенный документ.

— Ваше назначение приостановлено сорок минут назад.

Жаров впервые перестал улыбаться.

— Кем?

— Профессором Белозёровым.

— Это невозможно.

— Почему?

— Потому что я исполнял его приказ.

Лаврова приблизилась к стеклу.

— Какой именно?

Полковник понял, что проговорился. Он отвернулся, но криминалист успел зафиксировать лицо.

— Где постановление? — спросил Жаров.

— У меня.

— Покажите.

— После выхода.

— Назовите регистрационный номер.

— Двадцать семь дробь Б.

— Такого номера не существует.

— Теперь существует.

Фраза принадлежала самому Жарову. Несколько минут назад он сказал то же самое о Национальной службе. Полковник посмотрел на Лаврову и увидел перед собой не представителя закона, а человека, который использует правила Белозёрова против него.

— Вы не государственная группа, — сказал он.

Бойцы одновременно подняли оружие.

Лаврова не отрицала.

— Откройте перегородку, Герман Андреевич.

— Сначала назовите, кто вас направил.

— Государственная администрация.

— Имя.

— Не имею права.

— Тогда останетесь снаружи.

— У Агнии Воронцовой требуется медицинская помощь.

— Ей уже помогли.

— В институте находятся дети.

— Поэтому я не открою неизвестным вооружённым людям.

Лаврова медленно сняла перчатку. На её запястье была красная нить. Не новая и не выданная на площади. Кожа под ней зарубцевалась, словно женщина носила её много лет.

— Я прошла первый приказ двенадцать лет назад, — сказала она. — Тогда он назывался проверкой профессиональной лояльности. Мне показали запись, на которой мой муж передавал сведения преступной группе, и предложили подписать разрешение на его задержание.

— Вы подписали?

— Да.

— Что с ним произошло?

— Погиб при попытке бегства.

— Запись была настоящей?

— Нет.

— Когда узнали?

— Сегодня.

— Кто сообщил?

— Лев Горин.

Патологоанатом за стеклом поднял блокнот.

— Вы доверились человеку, участвовавшему в программе.

— Я никому не доверяю. Поэтому привела группу, где каждый потерял близкого после такой же проверки.

— Значит, это не государственная операция.

— Документы настоящие. Оружие зарегистрировано. Половина людей продолжает службу. Вопрос только в том, исполняем ли мы приказ руководства.

— Исполняете?

Лаврова посмотрела на тела.

— Нет.

— Тогда вы вооружённое формирование, использующее служебные полномочия.

— Возможно.

— И чего хотите?

— Добраться до Белозёрова раньше тех, кто продолжает считать его государством.

Жаров ударил ладонью по внутренней панели. За его спиной погас свет, но стекло осталось прозрачным. Горин не двигался. Соня стояла возле стены и смотрела на Елену, которую бойцы уже освободили из-под тела санитара. Женщина пришла в сознание и не узнала дочь. Соня не решалась назвать себя.

— Горин привёл вас сюда, — сказал Ратников. — Он же оставил сообщение на площади.

— Да.

— Почему не рассказал сразу?

— Потому что не знал, кому вы подчиняетесь.

— Теперь знает?

Горин ответил через переговорное устройство:

— Теперь знаю, что вы не подчинились никому. Этого достаточно для текущей задачи.

— А для следующей?

— Следующей может не быть.

Лаврова сделала знак криминалисту. Тот приблизился к операционной и навёл камеру на Агнию.

— Скажите имя.

— Агния Павловна Воронцова.

— Настоящее.

— То, которым пользуюсь.

— Тело принадлежит Лидии Орловой?

— Согласно сведениям Белозёрова.

— Вы это знали?

— Да.

— Когда?

— До знакомства с Ратниковым.

Герман посмотрел на неё.

— Ты говорила, что узнала месяц назад.

— Я сказала, что месяц назад увидела запись будущего.

— Почему скрывала происхождение тела?

— Потому что боялась.

— Чего?

— Что вы будете видеть Лидию каждый раз, когда я к вам прикасаюсь.

— Ты использовала моё доверие.

— Да.

— Операция Веры была частью программы?

— Нет.

— Докажи.

— Не могу.

Она не оправдывалась, и от этого становилось тяжелее. Ложь, признанная без попытки объяснения, могла быть первым честным поступком или более тонкой формой воздействия.

Лаврова перевела камеру на Веру.

— Твоё имя?

— Вера.

— Фамилия?

— Никакой.

— Ты В-29?

— Так меня называли.

— Кто такой Герман Ратников?

Девочка посмотрела на него.

— Человек, который останется рядом.

— Даже если он создал программу?

— Да.

— Даже если убивал детей?

Вера сжала полотенце.

— Если убивал, должен ответить.

— Ты позволишь его арестовать?

— Если докажут.

— А если он попросит поверить?

— Тогда не поверю.

Лаврова опустила камеру.

— Она единственная здесь ответила без попытки защитить личность, — сказала она.

— Значит, признаёте её настоящей? — спросил Жаров.

— Нет. Я признаю ответ здоровым.

— На каком основании?

— Потому что он допускает правду, которая причинит ей боль.

Ратников открыл перегородку. Бойцы вошли внутрь, обезоружили Жарова и вывели Горина. Полковник не сопротивлялся. Проходя мимо Германа, он тихо сказал:

— Вы только что впустили людей, которые признают законным убийство Белозёрова.

— Я слышал.

— И всё равно открыли.

— Потому что вы оставались внутри.

— Значит, выбрали меньшее зло.

— Нет. Выбрал подозреваемого, которого можно задержать сейчас.

— Такими словами начинается каждая внесудебная казнь.

Лаврова услышала.

— Жаров будет доставлен следователю.

— Какому? — спросил Ратников.

— Мне.

— Вы потерпевшая по делу Белозёрова. Не можете вести расследование.

— Других не осталось.

— Тогда создадим независимую группу.

— За десять минут?

— За столько, сколько потребуется.

— Через десять минут сюда войдёт официальное подразделение Национальной службы. Они освободят Жарова, уничтожат тела и задержат всех нас.

— Это не даёт вам права заменять суд.

— Ваш лейтенант Зимин уже поверил в суд.

— И поэтому должен существовать суд, который установит, кто его убил.

Лаврова приблизилась.

— Вы действительно не понимаете или боитесь принять решение?

— Понимаю. Вы хотите, чтобы я разрешил вам убить Белозёрова, не называя это приказом.

— Я не спрашивала разрешения.

— Тогда зачем пришли?

Она посмотрела в камеру криминалиста.

— Чтобы вы засвидетельствовали необходимость.

Герман понял. Группа Лавровой не искала союзника. Ей требовался человек, которого страна уже считала источником массового внушения. Если Ратников поддержит убийство Белозёрова, его слова можно будет признать воздействием на потерпевших. Ответственность снова перейдёт к тому, чьё имя выбрали заранее.

— Я не буду вашим Отцом, — сказал он.

— Тогда останетесь обвиняемым.

— Останусь свидетелем.

— Свидетелю должны верить.

— Нет. Его показания должны проверять.

Лаврова выключила камеру. В этот момент Соня подошла к Елене. Женщина сидела на полу, приходя в себя после препарата. Она посмотрела на девочку, увидела лицо Веры и отшатнулась.

— Не подходи.

— Меня зовут Соня.

— Нет.

— Ты моя мама.

— У меня был сын.

— Тебе показали сына.

— Я его убила.

— Его не существовало.

Елена закрыла уши.

— Замолчи.

— Ты пела мне про лодку. Когда выключали свет, говорила, что река найдёт дорогу даже под землёй.

Женщина замерла. Это воспоминание не входило в запись убийства и не упоминалось во время лечения. На её лице появилось узнавание, но вслед за ним пришёл ужас. Если Соня говорила правду, Елене предстояло признать, что три года оплакивала несуществующего младенца, пока настоящая дочь жила в институте. Ложная вина была страшной, но привычной. Правда требовала увидеть собственное отсутствие рядом с ребёнком.

— Эту песню могла знать программа, — сказала Елена.

— Могла.

— Значит, ты не моя дочь.

— Может быть.

— Тогда зачем говоришь?

— Потому что хочу проверить другое.

Соня протянула ей руку.

— Что?

— Узнает ли тело раньше памяти.

Елена не прикоснулась. Девочка подождала и опустила ладонь.

— Не узнало, — сказала она.

Она отвернулась, и именно тогда Елена схватила её за рукав. Не обняла и не назвала дочерью. Только удержала, не позволяя уйти. Этого оказалось достаточно, чтобы Жаров начал смеяться.

— Вот она, ваша независимая экспертиза, — сказал он. — Прикосновение, боль, готовность услышать неприятное. Вы заменили один протокол другим и уже считаете его более человечным.

Лаврова ударила полковника прикладом в живот.

— Замолчите.

Жаров согнулся, но смех не прекратился.

— Вы не понимаете. Первый приказ был не голосованием и не признанием памяти. Первый приказ — найти действие, которое каждый человек совершит, даже зная, что его к этому ведут. Для Елены это дочь. Для Ратникова — Вера. Для вас — месть за мужа.

— А для тебя? — спросил Герман.

Жаров выпрямился.

— Сохранить государство.

— Даже если Белозёров его уничтожает?

— Особенно тогда.

— Почему?

Полковник посмотрел на красные нити, снятые с запястий, на тела, детей и людей, уже не отличавших воспоминание от показания.

— Потому что Белозёров не захватывает страну. Он готовит её к тому, что идёт следом.

— Что именно?

— Человек, которому не нужна даже вера.

Свет погас второй раз. На этот раз отключились резервные системы, замки, аппараты и камеры. Из вентиляции донёсся слабый сладковатый запах. Агния вдохнула и сразу закрыла рот тканью.

— Не дышите! Газ!

Бойцы надели маски, но несколько человек уже закашлялись. Крамов прижал Митю к полу, накрыл его лицо собственной курткой. Лаврова попыталась открыть наружную дверь, однако ручное управление не работало.

— Что это? — спросил Ратников.

Агния втянула воздух через ткань и прислушалась к собственным ощущениям.

— Не знаю. Запах может быть добавлен отдельно. Сам препарат не обязан пахнуть.

— Что он делает?

— Усиливает страх и нарушает связь между восприятием и последовательностью событий.

— Галлюцинации?

— Хуже. Мы увидим реальные действия, но будем помнить их в другом порядке.

В темноте раздался выстрел. Кто-то упал. Потом началась стрельба сразу с нескольких сторон. Вспышки выхватывали лица, раскрытые тела и людей, стрелявших друг в друга. Ратников схватил Веру и повалил её за операционный стол. Агния находилась рядом, но через секунду Герман увидел её возле двери, затем снова на полу. Пространство не изменялось; нарушалось понимание того, какое движение произошло раньше.

Крамов закричал, что Митю забрали. Ребёнок продолжал лежать у него под рукой, однако полицейский уже искал его между телами. Лаврова выстрелила в Жарова. Жаров упал до того, как она подняла оружие. Горин оказался возле Ратникова и вложил ему в руку металлический предмет.

— Когда увидите Белозёрова, не верьте, что это он.

— Что вы дали?

— Причину первой смерти.

Ратников разжал пальцы. На ладони лежал молочный зуб с буквой «Б».

— Чей он?

— Ваш.

— У взрослого не бывает молочных зубов.

— Именно.

Горин исчез в темноте, хотя Герман продолжал удерживать его за рукав. Вера прижалась к Ратникову.

— Ты душишь меня.

— Я держу тебя за плечи.

— Нет.

Он посмотрел на руки. Пальцы действительно находились на её шее. Герман мгновенно разжал их. Девочка закашлялась, на коже остались красные следы.

— Я не помню, как…

— Ты хотел меня убить, — сказала Вера.

— Нет.

— Я видела твоё лицо.

— Это воздействие.

— Ты сам говорил, что болезнь не отменяет поступок.

— Не отменяет.

Ратников отступил. В правой руке у него оказался хирургический нож. Лезвие было покрыто кровью. Агния лежала возле его ног. На её груди темнела глубокая рана.

— Ты ударил её, — прошептала Вера.

Герман не помнил удара. Он помнил, как защищал девочку, как разговаривал с Гориным и как пытался понять порядок выстрелов. Но нож находился в его руке, кровь была свежей, а Агния не двигалась. Лаврова включила фонарь. Луч осветил Ратникова над телом врача. Криминалист продолжал снимать.

— Зафиксировано, — сказала полковник.

— Я не знаю, что произошло.

— Именно это вы говорили об убийстве Зимина.

— Газ меняет последовательность памяти.

— Но не вкладывает нож в руку.

Вера отползла к стене.

— Герман, не подходи.

Он положил нож на пол.

— Агния жива?

Лаврова проверила пульс.

— Нет.

Ратников смотрел на женщину, которая называла себя Агнией, признавалась в теле Лидии и всё равно оставалась человеком, спасавшим Веру. Несколько минут назад её разрезали, чтобы найти поддельную кровь, затем зашили, а теперь настоящая кровь выходила из новой раны. Герман не помнил, как ударил, но отсутствие воспоминания не могло оправдать его после всего, что он требовал от других.

— Наденьте наручники, — сказал он.

Лаврова не двигалась.

— Я сдаюсь.

— Кому?

Вопрос прозвучал голосом Белозёрова. Свет включился. Никакой государственной группы в холодильной камере не было. Не было бойцов, Лавровой, Жарова, Горина, Сони, Елены, Крамова и Мити. Между пустыми металлическими столами стояли только Ратников, Вера и Агния. Агния была жива. Она находилась в нескольких шагах, прижимая ладонь к небольшой царапине на груди. Нож Герман держал рукоятью вперёд. Кровь на лезвии принадлежала ему самому и стекала из проколотой ладони. На стене работала камера.

— Сколько длилось воздействие? — спросил Ратников.

— Четыре минуты, — ответила Агния.

— Лавровой здесь не было?

— Нет.

— Крамова и Мити?

— Они ушли через технический выход до подачи газа.

— Жаров?

— Остался за стеклом.

Перегородка была пустой.

— Горин?

— Я не видела никакого Горина.

Ратников разжал пальцы. Молочный зуб с буквой «Б» лежал на ладони. Если Горин был галлюцинацией, он не мог передать реальный предмет. Вера увидела зуб и побледнела.

— Теперь понимаешь? — спросила она.

— Что?

— Газ не показал тебе людей, которых здесь не было.

— Тогда где они?

Девочка указала на ряды вскрытых тел. На каждом мертвеце была форма одного из бойцов группы Лавровой. В дальнем конце камеры лежала сама полковник. Её грудь вскрыли, сердце отсутствовало, а на запястье сохранилась старая красная нить. Судя по состоянию тела, Лаврова умерла не сегодня. Она была мертва не меньше двенадцати лет.




                Глава 7. Протокол будущего вскрытия.




   Ратников не позволил Агнии приблизиться к телу Лавровой. После газа их зрение, память и ощущение времени нельзя было считать надёжными, поэтому любое прикосновение уничтожало границу между найденным следом и тем, который они могли оставить сами. Герман отметил положение тела на схеме планшета, сфотографировал общий вид камеры, руки покойной, красную нить, раскрытую грудную клетку и лицо, затем заставил себя отвернуться. Чем дольше человек смотрел на знакомого мертвеца, тем легче мозг подменял наблюдение воспоминанием, а Белозёров строил программу именно на такой подмене.

— Ты уверена, что это Лаврова? — спросил он.

— Я видела её дважды, — ответила Агния. — На совместном заседании и при передаче материалов комиссии.

— Этого недостаточно.

— У неё характерный шрам над правой бровью.

— Шрам можно воспроизвести.

— И перелом носа.

— Тем более.

Агния понимала, почему Герман не соглашался с очевидным. Тело носило форму полковника юстиции, имело её лицо и старую красную нить, но пока ни один независимый признак не связывал останки с живым человеком. Даже слово «независимый» теперь требовало осторожности: стоматологические карты, отпечатки и образцы ДНК хранились в государственных системах, доступ к которым имел Белозёров.

Вера стояла возле двери, прижимая полотенце к груди. После воздействия газа она не задавала вопросов о собственном прошлом и не пыталась доказать, что является настоящей. Девочка следила за руками Германа, словно опасалась повторения того момента, когда его пальцы оказались на её шее. Он не помнил, как начал душить, и не мог установить, происходило ли это на самом деле или было частью изменённой последовательности. Красные следы на коже Веры сохранялись. Это являлось фактом. Всё остальное пока оставалось объяснением.

Ратников нашёл аварийный шкаф, извлёк три герметичных маски и проверил фильтры. Упаковки выглядели целыми, но срок годности заканчивался двадцать семь лет назад, хотя материал произвели недавно. Даже на предметах защиты стояла дата, заставлявшая человека возвращаться к одной и той же цифре.

— Надень, — сказал он Вере.

— А если там газ?

— Не затягивай ремни, пока я не проверю.

Герман вскрыл фильтр, осмотрел сорбент и не обнаружил запаха или следов жидкости. Он первым надел маску, сделал несколько вдохов, подождал и только затем передал другую девочке. Агния отказалась.

— Мне нужно чувствовать запахи при осмотре.

— После воздействия ты не можешь доверять обонянию.

— Но могу заметить разницу между кровью, формалином и разложением.

— К телам не подходим до приезда криминалистов.

— Каких криминалистов? Все материалы перейдут Белозёрову.

— Крамов вынес карту памяти. Если он добрался до выхода, сюда направят обычную следственно-оперативную группу.

— А если не добрался?

Герман посмотрел на ряды покойных. Среди них мог лежать Крамов, переодетый в форму, которую он ещё не успел надеть. После найденной Лавровой эта мысль уже не казалась невозможной, но Ратников запретил себе искать знакомое лицо. Поиск изменил бы порядок осмотра и тем самым подчинил бы его страху.

— Тогда зафиксируем всё сами и покинем здание через технический выход.

— А Жаров?

— Пока считаем пропавшим.

— Горин?

— Не установлено, существовал ли человек, которого я видел.

— Зуб у тебя остался.

Молочный зуб с буквой «Б» лежал в отдельном пластиковом пакете. Ратников не помнил, чтобы упаковывал его, однако на пакете уже стояли дата, время и его подпись.

Время изъятия было указано на сорок три минуты позже настоящего.

— Не трогай пакет, — сказал Герман.

Из внешнего коридора донёсся звук работающего двигателя. Затем хлопнули двери, кто-то громко потребовал отключить вентиляцию, и в здание вошли люди. Ратников узнал порядок действий настоящей следственно-оперативной группы: сначала вооружённое обеспечение, затем проверка помещений, медики и только после устранения непосредственной угрозы — криминалисты. В их работе не было бесшумной согласованности носителей программы. Люди перебивали друг друга, ругались из-за неработающей связи, дважды проверяли уже осмотренные двери и требовали назвать фамилию ответственного за отключение электричества.

Первым в холодильную камеру вошёл майор специального подразделения. Он увидел тела в форме своих бойцов и остановился так резко, что шедший сзади сотрудник врезался ему в спину. Майор поднял оружие, хотя стрелять было не в кого.

— Всем оставаться на местах!

— Мы не перемещались после подачи газа, — сказал Ратников.

— Руки так, чтобы я видел.

— В помещении возможны химические вещества. У вас есть защита?

— Маски в машине.

— Тогда выводите людей и вызывайте химическую лабораторию.

Майор хотел ответить, но увидел лицо одного из покойных. Мёртвый мужчина лежал возле стеллажа с разрезанной грудью, в чёрной форме, на которой стоял тот же номер, что и на бронежилете сотрудника, вошедшего вторым.

— Седов, — произнёс майор.

Боец за его спиной посмотрел на тело.

Ратников увидел, как человек сначала узнал форму, затем шрам на подбородке, собственные пальцы и обручальное кольцо. Лицо покойного оказалось изменено разложением, но сходство не требовало убеждения.

— Это не я, — сказал Седов.

— Не подходить, — приказал Герман.

Сотрудник не слышал. Он приблизился, опустился на колено и коснулся руки покойного. Кожа была холодной и плотной.

— Не я.

Мёртвый носил на шее армейский жетон с фамилией Седова, датой рождения и группой крови. На внутренней стороне кольца находилась гравировка, которую боец сразу узнал.

— Откуда у него моё кольцо?

— Сними своё, — сказал майор.

Седов посмотрел на левую руку. Кольца не было.

— Утром было.

— Ты мог потерять.

— Я никогда не снимаю.

Он попытался стянуть кольцо с пальца покойного, но Ратников перехватил его запястье.

— Не уничтожай следы.

— Это моё.

— Пока нет.

— Там дата свадьбы.

— Её можно узнать из документов.

— И слова жены.

— Какие?

Седов замолчал. Гравировка находилась внутренней стороной к коже, и прочитать её, не снимая кольца, было невозможно. Он уже решил, что надпись совпадает, хотя ещё не видел.

— Не произноси, — сказал Герман. — Сначала криминалист снимет кольцо и зафиксирует текст. Потом напишешь свою версию отдельно. Если скажешь сейчас, любой результат будет заражён твоими словами.

Седов отступил. Его руки дрожали.

В камеру вошла женщина в белом защитном комбинезоне. На груди висели фотокамера, фонарь и набор масштабных линеек. За ней шли эксперт по биологическим следам и техник с трёхмерным сканером. Руководителем группы была подполковник Анна Игоревна Светличная, криминалист с двадцатилетним стажем. Ратников работал с ней по трём убийствам и помнил её привычку разговаривать с местом происшествия вслух, обозначая каждое действие до того, как его совершить.

— Время входа — ноль часов пятьдесят восемь минут, — произнесла Светличная. — Температура воздуха минус два целых четыре десятых. Освещение аварийное и переносное. Вентиляция остановлена. До получения результатов химического анализа все работают в автономной защите. Ничего не перемещать. Тела не переворачивать. Личные вещи не изымать. Ратников, отойдите к стене.

— Здесь применяли вещество, нарушающее последовательность восприятия.

— Название?

— Не установлено.

— Длительность?

— Около четырёх минут.

— Как определили?

— Со слов Агнии.

Светличная посмотрела на женщину.

— Вы врач?

— Да.

— Документы?

— Отсутствуют.

— Фамилия?

— Воронцова.

— Настоящая?

Агния помедлила.

— Я не могу подтвердить.

Криминалист записала ответ без выражения.

— Кто ещё находился в помещении?

— Вера. Агния. Я. Возможно, Жаров, Горин, Лаврова, Крамов, Митя, Соня и Елена Ковалёва.

— Что значит «возможно»?

— Часть людей могла быть вызвана воздействием вещества.

— Вы взаимодействовали с ними?

— Да.

— Получали предметы?

— Да.

— Наносили повреждения?

— Возможно.

— Видели смерть?

— Несколько.

Светличная перестала писать.

— Герман Андреевич, перечислите то, что считаете достоверным.

— После подачи газа я оказался с ножом в руке возле Агнии. На коже Веры остались следы удушения. В ладони находился зуб, которого раньше не было. Остальное требует проверки.

— Вы душили ребёнка?

— Мои руки находились на её шее.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

— Вы ранили Воронцову?

— На лезвии была моя кровь. У Агнии повреждения не обнаружено, кроме поверхностной царапины.

— Нож где?

Герман указал на пол.

Светличная сначала провела обзорную съёмку, установила номерной маркер, затем подошла. Она не наклонялась над предметом и не пыталась сразу определить происхождение крови. Зафиксировала положение относительно шва между металлическими плитами, измерила расстояние до тела Лавровой, сняла рукоять под косым светом и только после этого передала нож эксперту в бумажном пакете, чтобы не создавать внутри конденсат.

— Следы рук не обрабатывать до лаборатории, — сказала она. — Биологию отдельно. Микрочастицы с рукояти снять до дактилоскопии.

Работа криминалистов изменила помещение. Оно не стало менее страшным, но впервые перестало принадлежать Белозёрову целиком. Каждый труп получил номер, каждое пятно — масштаб, каждое положение — координаты. Ужас, разделённый на измеримые признаки, терял возможность говорить общими словами, однако становился тяжелее в подробностях.

Всего в камере находилось тридцать два тела. У двадцати девяти была вскрыта грудная клетка, у трёх органы оставались на месте. Большинство покойных одели после наступления смерти: кровь отсутствовала на внутренней поверхности формы, ткань разрезали со спины и сшили уже на теле, чтобы не проводить рукава через окоченевшие конечности. Нашивки, номера и жетоны принадлежали действующим сотрудникам группы Светличной. Семеро из этих людей сейчас стояли в помещении и смотрели на собственные останки.

Эксперт измерил температуру печени первого тела игольчатым датчиком, затем проверил трупное окоченение и цвет пятен.

— Температура среды не позволяет использовать обычный расчёт, — сказал он. — Охлаждение могло быть многократным. Трупные пятна фиксированы, расположены на спине и задней поверхности конечностей, хотя тело обнаружено вертикально. Значит, долго лежало горизонтально и было установлено позже. Окоченение разрешилось полностью. Смерть наступила давно.

— Насколько? — спросил майор.

— Не часы и не сутки. Нужна гистология.

— Запах почти отсутствует.

— Тела обработаны. Возможно, использовалась сосудистая консервация.

Агния приблизилась, но Светличная подняла руку.

— Вы не участвуете в осмотре.

— Посмотрите внутреннюю поверхность сонных артерий. Если вводили фиксатор через сосуды, там останутся повреждения.

Эксперт записал рекомендацию, не касаясь тела.

На полу под покойными обнаружили кровь. Её было слишком много для тел, из которых давно удалили органы, и слишком мало для убийства тридцати двух человек на месте. Светличная использовала источник направленного света. На стенах проступили мелкие брызги, смытые хлором, а в стыках между плитами сохранились тёмные нити.

— Здесь кровь наносили под давлением, — сказала она. — Видны дугообразные дорожки, похожие на артериальные выбросы, но интервалы между ними одинаковы. Живое сердце так не работает. Использовали насос.

— Мы видели насосы в кардиальном архиве, — сказал Ратников.

— Где они?

— За центральным блоком.

— Не вести нас туда. Покажете на схеме.

Она обрабатывала место так, будто каждый совет Германа мог быть частью постановки. Ратников ценил эту недоверчивость больше поддержки.

Биолог взял образцы из каждой группы пятен, провёл предварительную реакцию и обнаружил человеческий гемоглобин. Часть крови принадлежала мужчинам, часть женщинам, часть детям. Свежие пятна, оставленные во время последних событий, лежали поверх старых слоёв, но в нескольких местах порядок оказался обратным: кровь, которая должна была появиться сегодня, находилась под покрытием, нанесённым несколько лет назад.

— Это невозможно, — сказал техник.

— Неправильное слово, — ответила Светличная. — Значит, мы неверно определили возраст покрытия или источник крови.

Она приказала снять микрослой краски вместе с подложкой. Под первым слоем обнаружился второй, затем третий. На каждом находились брызги. Стену неоднократно окрашивали после кровавых событий, но рисунок повторялся почти точно. Тела менялись, кровь менялась, а места ударов оставались прежними.

— Сколько здесь было убийств? — спросил майор.

— Или репетиций, — сказала Светличная.

Сканер завершил первую модель помещения. На экране появились траектории брызг. Если продолжить линии назад, большинство сходилось не возле обнаруженных тел, а в точках, где сейчас стояли члены следственной группы.

Светличная находилась в центре собственной кровавой дуги.

Седов — возле стены, под следами, соответствующими повреждению шеи.

Биолог — перед операционным столом, где рисунок указывал на множественные удары в грудь.

Криминалист не изменилась в лице.

— Отметить как предположение. Не интерпретировать до исследования образцов.

— Это наши места, — сказал Седов.

— Мы стоим там, куда нас расставило помещение.

— Никто не расставлял.

— Ты подошёл к телу с собственным лицом. Майор встал за тобой. Я заняла центральную точку для обзора. Всё предсказуемо.

— Значит, они знали порядок осмотра.

— Они знали профессиональные привычки.

Светличная приказала всем сместиться к входу и продолжила работу одна, передвигаясь только по уже проложенной дорожке. Она сфотографировала тело, которое носило её форму. Покойная лежала лицом вниз, поэтому личность ещё не установили. После полной фиксации положения Светличная вместе с экспертом перевернула тело.

Женщина на полу не была похожа на неё.

Лицо отсутствовало.

Кожу удалили от линии волос до подбородка, веки и губы иссекли, ушные раковины срезали. Под головой лежала пропитанная кровью силиконовая маска с чертами Светличной.

— Значит, тела Седова и остальных тоже могут быть загримированы, — сказал майор.

— Не трогать до фиксации, — ответила она.

Эксперт осмотрел края лицевой раны.

— Повреждения посмертные. Инструмент острый, широкое лезвие. Кожу снимали одним пластом.

— Когда?

— После консервации. Края почти не кровоточили.

Светличная перевернула маску. На внутренней стороне находились отпечатки пальцев, выполненные кровью. Предварительное сканирование дало совпадение.

Отпечатки принадлежали ей.

— Вы касались маски? — спросил Ратников.

— Нет.

— Когда у вас последний раз брали отпечатки?

— При переоформлении допуска два месяца назад.

— Их могли нанести искусственно.

— Могли.

Она отвечала спокойно, но Герман видел, что пальцы её правой руки сжались. Криминалист могла объяснить поддельные отпечатки, форму, маску и заранее рассчитанное положение. Она не могла объяснить, почему на внутренней стороне силикона кровью написали детское прозвище, которым её называл только покойный муж.

Светлячок.

Лаврова из галлюцинации рассказывала, что её мужа убили после ложного обвинения. У Светличной муж тоже погиб двенадцать лет назад. До этой минуты Ратников не связывал две истории.

— Ваш муж проходил проверку лояльности? — спросил он.

Она медленно повернулась.

— Откуда вы знаете?

— Лаврова сказала во время воздействия газа.

— Лаврова не могла знать.

— Почему?

— Потому что проверку проходила я.

Светличная опустилась возле тела с удалённым лицом и впервые нарушила собственный порядок. Она провела пальцем по надписи, затем сразу отдёрнула руку, поняв, что коснулась следа без перчаточной защиты.

— Я подписала разрешение на задержание мужа, — сказала она. — Мне показали, как он передаёт материалы следствия. Через два дня сообщили, что погиб при сопротивлении. Тело не выдали.

— Его звали?

— Кирилл Лавров.

Герман посмотрел на тело полковника Таисии Лавровой.

— Это не ваша коллега?

— Нет. Таисии Лавровой никогда не существовало. Лавров — фамилия моего мужа.

Значит, женщина, которую Ратников видел во время газа, была не случайной галлюцинацией. Программа собрала образ из настоящего криминалиста, фамилии убитого мужа и должности, которой не существовало. Она показала Герману не прошлое, а способ, которым Светличная могла бы действовать, узнав правду: собрать потерпевших, использовать полномочия и прийти за Белозёровым.

— Вы должны покинуть помещение, — сказал Ратников.

— Почему?

— Программа строила вашу реакцию. Всё здесь рассчитано на вас.

— Тогда тем более я останусь.

— Это тоже рассчитано.

— Любое моё решение можно назвать ожидаемым.

— Да.

— Значит, единственный способ сохранить профессию — выполнять процедуру, независимо от того, чего от меня ждут.

Она сменила перчатки, взяла новый набор инструментов и продолжила осмотр собственного предполагаемого тела. Под ногтями покойной обнаружили свежую кожу и кровь. Биолог провёл экспресс-анализ. ДНК принадлежала Светличной.

— Вы контактировали с телом только сейчас? — спросил он.

— Коснулась маски.

— Кожа находится под ногтями покойной, не на маске.

— Образец могли взять заранее.

— У вас есть повреждения?

Она осмотрела руки. На левом запястье царапин не было. Эксперт сфотографировал участок под ногтями, затем начал изымать материал. В этот момент пальцы покойной согнулись. Светличная отшатнулась. Тело резко подняло руку и впилось ногтями в её левое запястье.

Женщина закричала. Майор бросился вперёд, но Ратников остановил его. Если дёрнуть руку, повреждение станет глубже. Светличная сама разжала пальцы покойной металлическим шпателем и освободилась. На коже остались четыре длинные царапины. Теперь след под ногтями тела получил объяснение. Но материал нашли раньше, чем царапины появились.

— Время отбора образца, — потребовал Герман.

Биолог посмотрел на часы.

— Один час семнадцать минут.

— Время контакта?

— Один час девятнадцать.

Светличная прижала салфетку к запястью.

— Часы могли идти неправильно.

— У всех?

Сотрудники сравнили устройства. Время совпадало.

— Тогда образец подменили, — сказал майор.

— Он находился под ногтями при макросъёмке, — ответил биолог. — Фотографии имеют автоматическую метку.

— Метку можно изменить.

— Можно, но никто ещё не знал, что тело поцарапает Анну Игоревну.

Светличная наклонилась к руке покойной. Под кожей предплечья прощупывался твёрдый стержень. Рентген показал электромеханический привод, соединённый с пальцами. Тело не ожило. Система получила сигнал в момент, когда криминалист приблизилась, и заставила кисть сжаться.

— Кожу взяли у меня раньше, нанесли под ногти, затем привод создал соответствующее повреждение, — сказала она. — Никакого будущего здесь нет.

— Когда у вас могли взять кожу?

— Во время медосмотра. При прививке. В парикмахерской. Где угодно.

— Почему именно с запястья?

— Потому что привод рассчитан на эту область.

— Значит, они знали, как вы будете стоять.

— Да.

Объяснение было разумным, однако страх не исчез. Наоборот, он стал предметнее. Белозёров не предсказывал будущее — он настолько точно изучал людей, что мог изготовить его заранее, оставить улики, а затем вынудить жертву выполнить необходимое движение. Криминалистика, созданная для восстановления прошлого, превращалась в инструкцию по совершению ещё не законченного преступления.

Светличная приказала найти все механические устройства в телах. Рентген показал приводы в суставах, стимуляторы в мышцах и резервуары с кровью. У каждого покойного было подготовлено одно движение: схватить, повернуть голову, поднять руку, открыть рот. Эти действия сами по себе не могли убить, но создавали условия для паники, выстрела или ошибки.

Седов продолжал смотреть на труп с собственным лицом. Эксперт уже установил, что черты изменены хирургически и маской, однако обручальное кольцо оставалось настоящим. После фиксации его сняли. На внутренней стороне находилась гравировка: «Жди меня дома. Ольга». Седов написал свою версию на отдельном листе. Там стояли другие слова: «Вернись любым. Ольга». Он перечитал оба текста и заплакал от облегчения.

— Это не моё кольцо.

В этот момент телефон в его кармане завибрировал. Звонила жена. Седов включил громкую связь.

— Оля?

Сначала слышалось только дыхание.

— Ты нашёл кольцо? — спросила женщина.

— Моё на мне не было.

— Я сняла его ночью.

— Зачем?

— Ты сам попросил.

— Я спал.

— Нет. Ты сидел на кровати и сказал, что сегодня увидишь себя мёртвым. Попросил передать кольцо человеку, который придёт утром.

Седов побледнел.

— Какому человеку?

— Старику в тёмном пальто.

Ратников посмотрел на пакет с зубом.

— Что было написано внутри кольца? — спросил Герман.

— «Жди меня дома».

— Не «Вернись любым»?

— Нет.

Седов медленно опустил лист со своей версией.

— Почему я помнил другое?

Жена заплакала.

— Потому что ты сам попросил меня изменить гравировку месяц назад.

— Я этого не делал.

— Я была с тобой у мастера.

— Как он выглядел?

— Какой мастер?

— Который менял надпись.

Женщина замолчала.

— Я не помню.

Связь оборвалась. Майор отобрал у Седова оружие. Тот не сопротивлялся. Его память содержала ночь, которой не было у жены; память жены содержала месяц, которого не было у него. Кольцо подтверждало одну версию, лист — другую, а мёртвое тело носило его лицо, форму и жетон.

— Изолировать Седова, — сказала Светличная. — Без обвинения. Не задавать вопросов до токсикологии и проверки записей.

— Я ничего не сделал, — произнёс он.

— Именно поэтому я не хочу, чтобы ты сейчас вспоминал под давлением.

Криминалисты продолжили работу. В желудках тел обнаружили бумажные полоски, свёрнутые в плотные капсулы. Каждую извлекали отдельно, фотографировали, сушили и разворачивали под стеклом. На полосках находились фрагменты одного документа. Когда их сложили по номерам, получился протокол осмотра холодильной камеры. В нём уже были записаны все действия группы: прибытие в ноль часов пятьдесят восемь минут, обнаружение тридцати двух тел, царапины на руке Светличной, кольцо Седова, разговор с женой и временное изъятие оружия. Последняя часть протокола описывала события, которые ещё не произошли.

01:34 — эксперт-биолог обнаруживает, что образцы крови принадлежат членам группы.

01:39 — майор принимает решение об эвакуации.

01:41 — двери блокируются.

01:43 — Седов возвращает оружие и убивает шестерых сотрудников.

01:47 — Анна Светличная производит выстрел в Германа Ратникова.

01:49 — субъект В-29 вскрывает себе грудную клетку.

01:52 — осмотр завершён ввиду смерти всех участников. Текущее время было 01:32. Никто не произнёс ни слова. Даже зная механизм, люди не могли не смотреть на Седова. Он стоял без оружия, окружённый коллегами, и понимал, что любой его шаг станет подтверждением протокола. Биолог подошёл к анализатору. Результаты образцов крови должны были появиться через две минуты.

— Остановите исследование, — сказал майор.

— Тогда мы не узнаем, принадлежит ли кровь группе, — ответила Светличная.

— В протоколе написано, что узнаем.

— Если остановим, не узнаем.

— Значит, нарушим последовательность.

— Или именно остановка приведёт к ней.

Ратников посмотрел на часы. Белозёров снова предлагал выбор, в котором оба решения работали на страх. Если исследование продолжат и результат совпадёт, люди поверят протоколу. Если остановят, неизвестность сохранит угрозу и заставит каждого подозревать Седова.

— Продолжайте анализ, — сказал Герман.

— Почему? — спросил майор.

— Потому что результат существовал до того, как мы нашли протокол. Отказ его не изменит. Нам нужно установить, как кровь попала сюда.

В 01:34 анализатор подал сигнал. Биолог прочитал результат. Все тридцать два образца действительно принадлежали членам группы. В списке находились Светличная, Седов, майор, сам биолог и сотрудники, ещё не вошедшие в холодильную камеру. Одно имя повторялось восемь раз. ГЕРМАН АНДРЕЕВИЧ РАТНИКОВ.

— У меня брали кровь после задержания, — сказал Герман. — Это объяснимо.

Биолог покачал головой.

— Семь образцов совпадают с вашей ДНК. Восьмой — нет.

— Почему тогда указано моё имя?

— Потому что система нашла родство первой степени.

— Родитель или ребёнок?

— Однояйцевый близнец.

Ратников смотрел на экран.

— У меня нет близнеца.

— Генетика утверждает обратное.

— Возраст крови?

— Свежая. Не более нескольких часов.

Вера подошла к одному из тел. На груди покойного стоял номер восьмого образца. Лицо было закрыто окровавленной тканью.

— Не трогай, — сказал Герман.

Девочка остановилась, но под тканью что-то двинулось. Человек был жив. Криминалисты бросились к телу. Медик проверил пульс, снял ткань и отшатнулся. На каталке лежал Герман Ратников. Не тело с изменённым лицом и не маска. Мужчина имел те же старые шрамы, повреждённое плечо, рану от щипцов в ладони и следы пальцев Веры на рукаве. Он был одет в форму Национальной службы. Грудная клетка оставалась целой. Двойник открыл глаза.

— Не отдавайте Седову оружие, — произнёс он. — Протокол составил я.

Светличная приблизилась.

— Кто вы?

— Герман Ратников.

— Тогда кто стоит рядом?

Двойник посмотрел на настоящего Германа.

— Человек, который убил меня через пятнадцать минут.

На электронных часах сменилось время. 01:37. До указанной в протоколе смерти двойника оставалось пятнадцать минут.




                Глава 8. Человек, которого убьют.




   Светличная первой отвела взгляд от электронных часов. Ожидание указанной смерти уже превращало всех присутствующих в участников подготовленного события: одни начнут защищать двойника, другие заподозрят его в нападении, третьи будут следить за Ратниковым и тем самым оставят без внимания остальные тела. Криминалист приказала остановить исследование помещения, разделила сотрудников на две группы и потребовала снять личное оружие. Пистолеты разрядили, магазины и патроны упаковали отдельно, номера внесли в протокол, а контейнеры сложили в переносной сейф. Оружие Седова находилось у майора, но Светличная забрала и его, проверила патронник и поместила в третий пакет, чтобы исключить исполнение строки, согласно которой через шесть минут Седов должен был застрелить шестерых человек.

— Никто не покидает помещение и не приближается к выходам, — сказала она. — Решение об эвакуации не принимается независимо от сигналов, запахов, пожара и отключения питания. Двери оставить открытыми, механические замки заблокировать распорками. Седова не связывать, но отделить от оружия и людей.

— Вы пытаетесь нарушить протокол, — произнёс двойник Ратникова.

— Я устраняю известные условия.

— Каждое ваше действие уже учтено.

— Тогда назовите следующее.

— Не могу.

— Почему?

— После появления второго Германа последовательность меняется.

— Удобное ограничение.

— Я не прошу верить.

Мужчина говорил голосом Ратникова, повторял его интонации и даже слегка наклонял голову перед ответом, как делал Герман, когда отделял факт от предположения. У него были те же морщины возле глаз, небольшая асимметрия губ и старый белый след на подбородке. Но Светличная не стала сравнивать лица. Внешность являлась самым доступным для подделки признаком, а сходство поведения могло быть результатом длительного наблюдения.

Она распорядилась провести два независимых осмотра. Первый эксперт работал с настоящим Ратниковым, второй — с найденным мужчиной. Они не видели результатов друг друга и не слышали вопросов. У обоих сняли отпечатки пальцев, ладоней и участков кожи возле старых повреждений, взяли буккальный эпителий, волосы с корнями, кровь из двух вен, соскобы из-под ногтей и образцы из свежих ран. Отдельно зафиксировали зубные формулы, состояние костей кистей, послеоперационные швы и сетчатку глаз.

Отпечатки двойника совпали с базой Ратникова во всех контрольных точках.

— Накладки? — спросила Светличная.

Эксперт обработал пальцы под увеличением. Кожа была живой, капиллярный рисунок соответствовал давности тканей, границ пересадки не обнаружили. Папиллярные линии не наносили плёнкой и не вырезали поверхностно. Они росли вместе с пальцами.

— Совпадение невозможно даже у однояйцевых близнецов, — сказал эксперт. — Отпечатки формируются независимо до рождения.

— Значит, один из образцов подменён.

— Я снимал при вас.

— Тогда база содержит не того Ратникова.

Герман вспомнил, сколько раз за годы службы сдавал отпечатки, проходил проверки допуска и прикладывал пальцы к считывателям. Если запись заменили давно, он не мог установить, принадлежали ли данные ему самому или человеку, которого готовили на его место.

Стоматологические признаки дали другой результат. У настоящего Ратникова отсутствовал нижний шестой зуб справа, удалённый после воспаления несколько лет назад. У двойника зуб находился на месте, но рентген показал искусственный корень и коронку, изготовленную так, чтобы воспроизвести более ранний снимок Германа. Внутри коронки обнаружили маленькую полость. Эксперт хотел вскрыть её, однако двойник сжал челюсти.

— Не трогайте.

— Почему? — спросила Светличная.

— Там то, что меня убьёт.

— Яд?

— Не знаю.

— Откуда сведения?

— Помню, как Белозёров сказал: «Когда откроют шестой зуб, время начнётся сначала».

— Когда это было?

— Двадцать семь лет назад.

— Сколько вам лет?

— Пятьдесят два.

— Ратникову меньше.

— Документы менялись.

— Назовите первое имя.

Мужчина посмотрел на Германа.

— Алексей.

Вера подняла голову. Алексей был тем мальчиком, который жил внутри программы и просил вернуть ему имя. В конце осады он, по словам девочки, отказался занимать тело Ратникова и захотел быть похороненным как ребёнок.

— Как тебя звала мать? — спросил Герман.

— Алёша.

— Что ты помнишь о ней?

— Лицо отсутствует.

— Это память первого Германа.

— Она моя.

— Или ты получил запись.

— Тогда чем ты отличаешься от меня?

— Пока ничем, кроме непрерывности поступков.

— Ты не помнишь большую часть собственной жизни.

— Но отвечаю за то, что делал после последнего стирания.

— Я тоже.

— Что ты сделал после последнего стирания?

Двойник посмотрел на часы.

— Составил протокол нашей смерти.

— Зачем?

— Чтобы вы его нарушили.

— Кто дал тебе сведения о последовательности?

— Я уже пережил эти события.

— Тогда почему жив?

— Потому что умер другой.

— Кто?

— Ты.

Ответ не вызвал у Германа удивления. Белозёров снова предлагал круг, в котором каждый человек являлся предшественником самого себя, а любая память о будущем объяснялась заменой тела. Более важным был вопрос, где двойник получил реальные сведения о составе группы, действиях криминалистов и времени прибытия.

— Когда составлен протокол? — спросил Ратников.

— Двенадцать лет назад.

— Светличная ещё не знала, что окажется здесь.

— Она оказалась здесь именно потому, что протокол подготовили для неё.

— Состав группы назначили сегодня.

— Каждого сотрудника отбирали двенадцать лет.

Светличная не вмешивалась, но Ратников видел, что эта версия задела её. Муж криминалиста погиб после проверки лояльности. С того времени она выбирала дела, связанные с исчезновением тел, подделкой медицинских заключений и неопознанными останками. Ей казалось, что профессиональный интерес возник из личной потери. Белозёров мог рассчитывать именно на этот путь и годами направлять материалы так, чтобы однажды Светличная вошла в холодильную камеру с нужными специалистами.

— Почему в протоколе указаны действия группы, если ты не мог знать, кого она приведёт? — спросил Герман.

— Потому что людей выбирают не по именам, а по утратам. Седов потерял брата. Биолог — дочь. Майор — отца. Каждый пришёл сюда искать не преступника, а мёртвого человека, тело которого ему не вернули.

Сотрудники молчали. Двойник назвал то, чего не было в открытых анкетах, но сведения могли находиться в медицинских и служебных базах.

— А Светличная?

— Ищет мужа.

— Я расследую преступление, — сказала она.

— Уже двенадцать лет вы называете местью работу.

— Вы знали Кирилла Лаврова?

— Он лежит подо мной.

Все посмотрели на каталку.

Двойник поднялся, но майор удержал его. Под металлическим столом действительно находилась нижняя секция холодильника, которую никто не открыл. Светличная приказала сначала провести съёмку, проверить возможные приводы и только затем выдвинуть контейнер.

Внутри лежало мужское тело без одежды. Лицо сохранилось плохо, кожа приобрела бурый оттенок, губы отступили, обнажив зубы. На левом виске находилось круглое пулевое отверстие. Грудь не вскрывали, сердце оставалось на месте. Светличная не произнесла имени, но подошла слишком близко.

— Отойдите, — сказал Ратников.

— Я узнаю зубы.

— Стоматологическая карта даст ответ.

— У него сломан мизинец на правой руке.

— Не проверяйте сами.

Эксперт снял общий вид тела, одежду искать не потребовалось, затем зафиксировал кисти. Мизинец правой руки действительно сросся после старого перелома. На внутренней стороне предплечья сохранилась татуировка в виде маленького фонаря.

Светличная отвернулась.

— Он сделал её после того, как впервые назвал меня Светлячком.

— Это ещё не идентификация, — сказал Герман.

— Я знаю.

Она произнесла правильно, но голос изменился.

Эксперт измерил длину тела, описал посмертные изменения, взял мазки из полости рта и под ногтями. В правой ладони покойного находился предмет. Пальцы пришлось разжимать инструментом, потому что суставы зафиксировали консервантом.

Это была гильза.

На донце стояла маркировка патрона, выпущенного в текущем году.

— Тело умерло двенадцать лет назад, — сказал майор. — Патрон изготовили сейчас.

— Гильзу вложили позже, — ответила Светличная.

Эксперт осмотрел ладонь под увеличением.

— Нет. На металле находятся продукты разложения тканей. Пальцы сжимали её до начала мумификации. Если гильзу заменили, пришлось бы повредить кожу и фиксатор суставов. Следов нет.

— Значит, маркировка поддельная.

— Проверим состав сплава и пороховой налёт.

— В гильзе нет пороха.

— На капсюле есть след бойка.

Ратников посмотрел на двойника.

— Ты знал, что найдут?

— Да.

— Кто стрелял в Лаврова?

— Светличная.

Криминалист не двинулась.

— Двенадцать лет назад я находилась дома.

— Вы помните, что находились дома.

— Есть свидетели.

— Ваша дочь?

Светличная резко повернулась.

— У меня нет детей.

— Именно поэтому вы не помните.

Двойник произнёс это спокойно, но Герман увидел, как очередная подготовленная фраза вошла в человека. Если Светличная начнёт искать несуществующую дочь, любое найденное фото станет доказательством, любой детский голос — воспоминанием, а отсутствие сведений только подтвердит тщательность стирания.

— Не отвечайте, — сказал Ратников.

— Я и не собиралась.

— Уже собираетесь проверить.

— Разумеется.

— Значит, он добился необходимого.

Светличная посмотрела на мёртвого мужа, затем вызвала сотрудника, который не знал её лично, и передала ему руководство идентификацией. Это было профессионально, но не устраняло внутренней ошибки. Она могла отойти от тела, однако уже унесла с собой вопрос о дочери.

Результаты раздельных анализов начали поступать в систему. Кровь двойника совпадала с кровью Германа, но клетки буккального эпителия имели другой генетический профиль. Волосы с корнями дали третий. Под ногтями находилась смесь ДНК четырёх людей.

— Переливание крови, — сказала Агния. — Ему заменили большую часть объёма донорской кровью Ратникова.

— Тогда почему анализ показал однояйцевого близнеца, а не полное совпадение? — спросил биолог.

— В крови остались собственные лейкоциты.

— Нет. Различался только один локус.

— Значит, донорская кровь смешана с клетками близкого родственника.

Герман подошёл к двойнику.

— Где тебе переливали?

— Не помню.

— Когда пришёл в сознание?

— Сорок минут назад в холодильной камере.

— На теле есть следы катетеров?

Эксперт обнаружил проколы в обеих бедренных венах и сонной артерии. Через такие доступы можно было провести массивное обменное переливание. Кожа вокруг была обработана составом, скрывавшим свежесть повреждений.

— Его готовили сегодня, — сказала Агния.

— Значит, протокол составлял не он, — ответил Ратников.

— Я помню, как писал, — возразил двойник.

— Какой рукой?

Мужчина посмотрел на ладони.

— Правой.

— Подписи на фрагментах сделаны левой.

— Тогда левой.

— Ты меняешь память после подсказки.

— Потому что ты заставляешь сомневаться.

— Нет. Я проверяю.

Светличная осмотрела шрамы двойника. След от щипцов в ладони оказался неглубоким хирургическим разрезом, края которого склеили, а затем раскрыли перед обнаружением. Повреждение плеча воспроизвели инъекцией крови под кожу. Старый шрам на подбородке сформировали заранее, но не десятилетия назад: ткань обработали веществом, ускорившим рубцевание. Только папиллярный рисунок продолжал противоречить остальным данным.

Эксперт снял тонкий слой кожи с края пальца двойника. Под ним обнаружилась вторая поверхность.

— Пересадка, — сказал он. — Полнослойные кожные трансплантаты на подушечках всех пальцев.

— Вы говорили, что границ нет.

— Их вывели за пределы обычной зоны осмотра и спрятали в складках суставов.

Отпечатки принадлежали Ратникову, потому что кожу взяли у человека с его руками.

— Где донор? — спросила Светличная.

Двойник посмотрел на мёртвые тела.

— Среди них.

Эксперты начали проверять кисти. У трёх покойных отсутствовали подушечки пальцев, но папиллярный рисунок на оставшейся коже не совпадал с Ратниковым. Четвёртое тело лежало в дальнем ряду лицом вниз. На обеих руках не было кожи от ногтей до первых суставов.

Когда его перевернули, Герман увидел Владимира Коростылёва.

Не Мишу, не двойника Зарубина и не человека с лицом Ратникова. Настоящего отца семьи, убийство которой запустило расследование. По официальной версии Владимир погиб вместе с женой и сыном, однако его тело никогда не идентифицировали независимо. В квартире нашли кровь и фрагменты тканей, после чего следствие признало смерть доказанной.

На груди покойного находилась бирка:

«ДОНОР Г-7. БИОМАТЕРИАЛ ИЗЪЯТ ПОЛНОСТЬЮ».

Вера подошла ближе.

— Он мой отец?

— Не знаю, — сказал Герман.

— Ты обещал вернуть ему имя.

— Обещал Владимиру Воронову. Это может быть другой человек.

— У всех у вас другие имена.

В тоне девочки звучала усталость. Взрослые снова предъявляли ей отцов, каждый из которых был мёртв, назначен или изготовлен.

Агния осмотрела лицо Коростылёва.

— Смерть наступила недавно. Несколько часов назад.

— Его считали погибшим раньше.

— Значит, держали живым после убийства семьи.

— Зачем?

Эксперт указал на руки, грудь и внутреннюю поверхность бёдер. С тела забирали не только кожу. На нём находились следы многократного изъятия крови, костного мозга, участков мышц и нервной ткани. Человека годами использовали как источник биологических следов для преступлений, которые приписывали Ратникову и носителям Г-7.

— Это объясняет ДНК в разных местах, — сказала Светличная. — У них был живой донор, связанный с первым делом.

— Но его генетический профиль не должен совпадать с моим, — ответил Герман.

Биолог взял образец и провёл экспресс-сравнение.

Совпадение первой степени.

Не брат и не близнец.

Отец и сын.

Вера смотрела на обоих мужчин: мёртвого Владимира Коростылёва и живого Германа Ратникова.

— Значит, он твой отец?

— Возможно.

— А Миша?

— Тогда мог быть моим братом.

— Ты говорил, что сам Владимир Коростылёв.

— Говорил.

— Получается, ты украл имя отца.

Ратников не успел ответить. В 01:39 включилась пожарная сигнализация. Из потолка пошёл густой белый дым.

Майор произнёс:

— Начать эвакуацию.

Светличная посмотрела на часы.

— Вы приняли решение точно по протоколу.

— Здесь люди и дети.

— Дым может быть безопасным.

— А может быть ядовитым.

— Если выйдем, в 01:41 закроются двери.

— Они уже зафиксированы распорками.

— Приводы могут находиться в стенах.

Майор отменил эвакуацию. Сотрудники остались в камере, но приказ уже прозвучал. Протокол не требовал, чтобы людей действительно вывели. В нём стояло только: «майор принимает решение».

В 01:41 металлические двери начали закрываться. Распорки выдержали несколько секунд, затем гидравлика согнула их. Один сотрудник попытался удержать створку, но металл раздробил ему предплечье. Кость вышла наружу, кровь брызнула на белый дым. Мужчина закричал, майор оттащил его, и дверь захлопнулась.

Протокол продолжал исполняться.

— Оружие под контролем, — сказал Светличная. — Седов изолирован.

Все посмотрели на сотрудника. Он сидел у стены с пустыми руками.

В 01:42 тело с его лицом открыло глаза.

Механический привод поднял мёртвую правую руку. В ней находился пистолет, скрытый внутри грудной клетки. Оружие Седова лежало в сейфе, но на рукояти пистолета покойного были его отпечатки, а номер совпадал с зарегистрированным.

— На пол! — крикнул Ратников.

Первый выстрел попал биологу в шею. Второй пробил спину техника. Третий разбил лампу. Мёртвое тело стреляло без прицеливания, поворачивая руку по заранее заданной дуге, однако люди стояли именно в тех местах, которые рассчитали постановщики.

Майор бросился к покойному и получил пулю в живот. Светличная схватила металлический штатив и ударила по руке мертвеца. Кость сломалась, но привод продолжал нажимать на спуск. Пистолет выпал. Седов, живой, находившийся у стены, увидел оружие возле своих ног.

— Не бери! — приказала Светличная.

Дым закрывал выход, люди кричали, раненый биолог пытался зажать шею. Седов смотрел на пистолет и на тело с собственным лицом. Протокол утверждал, что он убьёт шестерых. Если возьмёт оружие, каждый выстрел будет воспринят как исполнение. Если оставит, механическое тело продолжит стрелять.

Он поднял пистолет.

Сотрудники навели на него оружие, которого не должно было быть у них после упаковки. Ратников понял, что часть людей тайно оставила запасные магазины и личные стволы. Криминалистическая процедура разрушилась в тот момент, когда страх убедил каждого сохранить средство защиты.

Седов выстрелил не в людей. Он уничтожил привод в груди покойного.

Тело упало.

Время было 01:43.

Шесть человек лежали в крови.

Протокол не уточнял, чьи пули их ранили. Достаточно было пистолета Седова и шести тел, чтобы позже записать убийство на него.

Светличная вырвала оружие из его руки.

— Я стрелял в механизм!

— Я видела.

— Остальные?

— Не знаю.

— Вы мне верите?

— Сейчас — да.

— А когда посмотрите запись?

Она не ответила.

Двойник Ратникова начал задыхаться. Он держался за искусственный шестой зуб, внутри которого находилась неизвестная капсула.

— Время, — произнёс он. — Они открыли её дистанционно.

Агния подошла, но мужчина оттолкнул её.

— Не спасайте.

— Почему?

— Если выживу, умрёт он.

Он указал на Германа.

— Каким образом?

— Нас связали дозой. Противоядие находится в его крови.

— Тогда возьмём кровь.

— Нужен весь объём.

— Ложь.

— Проверьте зуб.

Агния зафиксировала челюсть и извлекла искусственный корень. Внутри находилась не капсула с ядом, а миниатюрный распылитель. Вещество уже попало в слизистую. Экспресс-тест не определил состав.

— Симптомы? — спросила она.

— Жжение. Сердце. Не могу вдохнуть.

— Зрачки расширены, кожа сухая, пульс частый. Возможно, атропиноподобное вещество.

— Антидот?

— Если ошибусь, убью.

Двойник схватил Германа за рукав.

— Ты должен сделать это сам.

— Что?

— Убить меня до 01:52. Тогда протокол закончится.

— Почему?

— Потому что я составил его после твоего отказа.

— Ты не составлял.

— Память говорит обратное.

— Твою память изготовили.

— А твою?

Герман не ответил.

Двойник улыбнулся, и в этой улыбке впервые появилось не сходство, а собственное лицо человека, которого заставили прожить чужую смерть.

— Если я не Ратников, назови меня.

— Назови первое имя.

— Алексей.

— Тогда Алексей.

Мужчина заплакал.

— Ты опять отдаёшь это имя тому, кого не знаешь.

— Пока другого нет.

— А если настоящий Алексей внутри Веры?

— Имя не становится ложным оттого, что принадлежит двоим.

— Я не хочу умирать без своего.

— Тогда не умирай.

Агния ввела пробную дозу физостигмина. Пульс двойника немного снизился, дыхание стало свободнее.

На часах было 01:46.

Светличная стояла напротив Германа с пистолетом Седова в руке. По протоколу через минуту она должна была выстрелить в Ратникова. Криминалист разрядила оружие и бросила магазин в сторону, но в патроннике оставался один патрон.

— Отдайте пистолет, — сказал Герман.

— Если передам вам, последовательность всё равно сохранится.

— Тогда положите.

— Механизм может поднять тело.

— Держите ствол вниз.

В 01:47 за спиной Светличной раздался голос мужа:

— Светлячок.

Она обернулась.

Кирилл Лавров сидел в холодильном контейнере. Мёртвое тело не двигалось, но голос шёл из динамика, спрятанного в грудной клетке.

— Он убил меня, — сказал Лавров.

Светличная посмотрела на Германа.

— Это запись.

— Ты подписала разрешение.

— Подписала.

— Но стрелял он.

— Ратников был ребёнком.

— Ты не знаешь его возраста.

— Знаю.

— Тогда почему его кровь находилась на месте смерти?

— Потому что её подложили.

— Ты опять защищаешь убийцу.

Светличная подняла пистолет.

Герман не двигался. Если бросится или попытается отнять оружие, завершит подготовленную реакцию. Он смотрел не на ствол, а на лицо женщины.

— Вы уже знаете, что голос поддельный.

— Знаю.

— Тогда почему целитесь?

— Потому что часть меня всё равно верит.

— Это не преступление.

— Пока не нажала спуск.

Палец лёг на крючок.

— Муж просил вас убить меня при жизни?

— Нет.

— Тогда мёртвый не получил больше прав, чем имел живой.

Светличная медленно опустила оружие.

В 01:48 из раскрытой груди Лаврова выдвинулся механический стержень и ударил криминалиста в спину. Она потеряла равновесие. Палец непроизвольно нажал на спуск.

Пуля прошла через плечо Ратникова.

Время было 01:47 на часах стены и 01:48 на часах Светличной.

Протокол снова оказался одновременно точным и ошибочным.

Герман упал, но остался в сознании. Вера бросилась к нему. Кровь быстро пропитала рубашку, однако пуля прошла навылет, не задев кость.

— Я выстрелила, — сказала Светличная.

— Вас толкнул механизм.

— Оружие держала я.

— Значит, будете отвечать за то, почему не разрядили патронник.

Она кивнула. Этот ответ вернул ей контроль лучше оправдания.

Двойник смотрел на кровь Германа. Его дыхание снова ухудшалось.

— Противоядие, — прошептал он.

— Агния уже ввела.

— Не то. Его кровь.

— Зачем?

— Потому что яд узнаёт меня как Ратникова.

— Яд не узнаёт личность.

— Но антитела узнают.

Агния поняла первой.

— Это не токсин. Ему ввели клетки, против которых в крови Германа есть специфические антитела. Началась острая иммунная реакция. Нужна плазма совместимого донора.

— Моя?

— Возможно.

— Сколько?

— Не весь объём. Достаточно переливания после очистки.

Эксперт подготовил систему. Кровь Ратникова прошла через фильтр и поступила двойнику. Состояние мужчины стабилизировалось.

В 01:49 Вера подошла к операционному столу и взяла скальпель.

Все увидели строку протокола:

«Субъект В-29 вскрывает себе грудную клетку».

— Положи нож, — сказал Герман.

— Мне нужно помочь Алексею.

— Ему уже помогают.

— Нет. В нём моё сердце.

— Агния установила, что сердце не связано с тобой.

— Тогда почему я чувствую, как оно останавливается?

Девочка приставила лезвие к груди.

Ратников не мог приблизиться быстро из-за раны. Светличная находилась ближе, но боялась повторить подготовленное движение.

— Вера, посмотри на Алексея, — сказал Герман. — Он дышит.

— Пока я жива.

— Кто это сказал?

— Помню.

— Ты верила надписи на полотенце. Анализ показал, что её сделали недавно. Ты верила, что отдала мне сердце. Замок оказался обычным считывателем. Сейчас тебе предлагают третью версию. Почему именно она должна быть правдой?

— Потому что больно.

— Боль подтверждает только боль.

Лезвие вошло в кожу.

Появилась тонкая кровь.

— Если разрежешь себя, протокол не докажет, что видел будущее. Он докажет, что сумел напугать тебя заранее.

Вера остановилась.

— А если Алексей умрёт?

— Тогда это будет его смерть, а не твоя вина.

Двойник открыл глаза.

— Вера, не режь.

Она посмотрела на него.

— Ты меня знаешь?

— Нет.

— Тогда почему защищаешь?

— Потому что никто не должен доказывать чужую жизнь собственной кровью.

Девочка выпустила скальпель. Было 01:50. Оставались две последние строки: смерть всех участников и завершение осмотра. Противопожарная система внезапно включилась. С потолка полилась не вода, а кровь. Сначала крупные капли ударили по металлическим столам, затем плотный красный поток накрыл людей и тела. Свет стал багровым, лица потеряли различия, пол сделался скользким. Раненые кричали, пытаясь закрыть дыхательные пути. Запах был настоящим. Биолог, зажимая простреленную шею, провёл тест.

— Человеческая.

— Чья? — спросила Светличная.

Анализатор выдал результат. Кровь принадлежала тридцати двум членам группы, включая тех, кто ещё оставался жив. Её собрали заранее. Ратников посмотрел на трубы под потолком. Белозёров не собирался убивать всех сейчас. Он заранее взял у них достаточно крови, чтобы место выглядело как массовое убийство. Следователям, которые войдут позже, останется найти тела, сопоставить ДНК и принять сцену за завершённое преступление.

— Протокол описывает не то, что произойдёт, — сказал Герман. — Он описывает то, что должны установить следующие криминалисты.

— Тогда тела? — спросила Светличная.

— Уже приготовлены. Наши лица, одежда, биологические следы. Нас могут оставить в живых и всё равно признать погибшими.

— Зачем?

— Чтобы мы больше не существовали юридически. Мёртвый следователь не может дать показания.

В 01:52 двери открылись. За ними стояли сотрудники Национальной службы. Они были без оружия и держали белые пластиковые мешки с именами присутствующих. На мешке Германа Ратникова уже имелась бирка: «ТЕЛО ОПОЗНАНО. ВСКРЫТИЕ НЕ ТРЕБУЕТСЯ». Впереди находился полковник Жаров. Оба глаза были целы.

— Осмотр завершён, — сказал он. — Поздравляю. Вы все официально мертвы.

Светличная вытерла кровь с лица.

— Мы живы.

— Для себя — несомненно. Для государства — нет.

— Где Белозёров?

— На ваших похоронах.

Жаров показал планшет. На экране шла прямая трансляция. На центральной площади стояли тридцать два закрытых гроба. Возле них собрались тысячи людей. Молодой политик говорил о сотрудниках, погибших при попытке остановить психиатрического террориста Германа Ратникова. Рядом с трибуной стояла Вера. Та самая девочка, которая находилась сейчас возле Германа, смотрела на собственное изображение и не могла произнести ни слова. Вера на площади поднялась к микрофону.

— Герман Ратников убил их, — сказала она. — Я видела.

Ратников посмотрел на девочку рядом.

— Кто из вас настоящая?

Она ответила не сразу.

— Та, которой никто не поверит.




                Глава 9. Похороны живых.



   Жаров не входил в холодильную камеру. Он стоял за открытыми дверями, позволяя крови из противопожарных труб стекать к его ботинкам, но не наступал в неё, словно граница между сухим коридором и залитым помещением имела юридическое значение. За полковником находились двенадцать сотрудников Национальной службы. Они не держали оружия, однако у каждого на поясе висел инъектор, а белые мешки, предназначенные для тел, были раскрыты и уложены на каталках. На бирках уже стояли фамилии присутствующих, время обнаружения, причина смерти и подпись судебного врача. Людей собирались не убивать, а привести в соответствие с оформленными документами.

— Уберите мешки, — сказала Светличная.

— Они являются частью процедуры, — ответил Жаров.

— Какой?

— Эвакуации биологического материала.

— Мы живые.

— Это медицинское впечатление. Юридически вы опознаны, исследованы и переданы родственникам.

— Кто подписал заключения?

— Уполномоченные эксперты.

— Фамилии.

— Умершие не имеют права требовать раскрытия персональных данных.

Светличная подняла камеру и направила на полковника. Экран оставался чёрным, хотя индикатор записи горел. Криминалист вынула карту памяти, вставила резервную и получила тот же результат.

— Система уничтожает изображение, — сказала она.

— Ничего не уничтожается, — ответил Жаров. — Аппаратура зарегистрирована за сотрудником, официально погибшим сорок минут назад. Доступ прекращён автоматически.

— Камере не требуется государственная регистрация, чтобы записывать.

— Требуется программному обеспечению, чтобы сохранить файл.

Светличная достала старый механический фотоаппарат из аварийного комплекта. Такая техника использовалась как резерв при работе в условиях сильного электромагнитного воздействия. Она навела объектив, нажала спуск и услышала движение затвора.

— Плёнку тоже объявите умершей?

— Изображение получится. Вопрос в том, кто подтвердит дату и обстоятельства съёмки.

— Любая газета.

— Ни одна не опубликует материалы человека, признанного погибшим в результате психиатрического воздействия. Их сочтут частью преступления Ратникова.

Герман смотрел на трансляцию похорон. Огромная площадь была заполнена людьми, но поведение толпы отличалось от того, что он видел перед зданием комиссии. Тогда прохожие останавливались постепенно, подхватывали жесты и лозунги друг друга. Теперь все стояли заранее распределёнными группами, между которыми оставались одинаковые проходы. Перед каждым гробом находились родственники погибших. Они плакали, держали фотографии и принимали соболезнования чиновников, хотя с момента официальной гибели прошло меньше часа.

— Трансляция не прямая, — сказал Ратников.

— В углу стоит обозначение прямого эфира, — ответил Жаров.

— Обозначение не является временем.

— Что вас смущает?

— Родственников привезли раньше, чем мы вошли в институт. На организацию такой церемонии нужны часы.

— Государство способно действовать быстро.

— Не настолько.

Жаров улыбнулся.

— Вы ищете ошибку в оформлении собственных похорон.

— Я устанавливаю, когда сделана запись.

Светличная подошла к планшету. Несмотря на блокировку служебных программ, локальные инструменты криминалиста работали. Она сохранила несколько кадров трансляции, увеличила изображение площади и начала проверять признаки времени: длину теней, направление искусственного освещения, показания часов на здании, движение облаков и отражение экранов в окнах. Часы показывали без десяти два, но тень от трибуны падала в направлении, соответствующем дневному свету. Небо выглядело ночным, однако на крышах голубей отбрасывали длинные тени, а в окне верхнего этажа отражалось солнце.

— Фон заменён, — сказала она.

— Или церемония проходила днём, а изображение затемнили.

— Когда?

Светличная увеличила женщину, стоявшую возле гроба Седова. Это была Ольга, его жена. На ней находилось то же платье, в котором её снимали камеры наблюдения три месяца назад во время получения мужем государственной награды. Рядом стоял Седов, живой и без обручального кольца.

— Его вырезали небрежно, — сказала криминалист.

На несколько кадров у плеча женщины появлялся участок мужской формы. Потом алгоритм дорисовывал фон.

Седов подошёл к экрану.

— Это запись с награждения.

— Вашу жену перенесли к гробу из старого видео, — ответила Светличная.

— Тогда она сейчас не там?

— Неизвестно. Мы установили только источник изображения.

Ратников посмотрел на Веру, выступавшую на площади. Девочка произносила обвинение, делала паузы и иногда опускала глаза, словно читала текст. На голубом полотенце в её руках не было кровавой надписи с обратной стороны, но проверить это по изображению было невозможно.

— Звук не соответствует губам, — сказала настоящая Вера.

— Где? — спросила Светличная.

— Когда она говорит «убил», рот закрывается раньше.

Криминалист замедлила запись. Рассинхронизация составляла несколько сотых секунды, почти незаметных взрослому, но Вера годами училась отделять собственные слова от голосов программы и замечала малейшее несовпадение.

— Видео записали отдельно от речи, — сказала Светличная. — Девочка могла говорить другой текст.

— Или это вообще не девочка, — добавил Герман.

При покадровом просмотре кожа возле её ушей едва заметно колебалась. На лицо наложили движущуюся проекцию, подобную той, которой Горин скрывал черты. Под изображением Веры могла находиться Соня, другая девочка или взрослый человек подходящего роста.

— Значит, похороны целиком поддельные, — сказал майор.

— Нет, — ответил Ратников. — Гробы настоящие. Их снимали отдельно.

На одном из кадров ветер приподнял государственный флаг, но ленты на гробах не шевельнулись. Освещение крышек отличалось от света площади. Гробы добавили в запись позже, однако на лакированной поверхности одного из них отражался интерьер помещения, в котором велась съёмка: низкий потолок, ряды ламп и металлические ворота.

Светличная узнала помещение.

— Крематорий Северного кладбища.

— Когда вы там были? — спросил Герман.

— После исчезновения мужа. Мне сообщили, что тело сожгли без выдачи родственникам.

— Камеры сохранились?

— Двенадцать лет прошло.

— План здания?

— Должен быть в городском архиве.

Она открыла автономную копию картографической базы. Крематорий располагался в сорока километрах от института, имел два ритуальных зала, четыре печи и старое подвальное хранилище, официально закрытое после аварии. Металлические ворота на отражении соответствовали именно подвальному сектору.

— Гробы снимали там, — сказала Светличная.

— И сейчас могут находиться там же, — ответил Герман.

Жаров впервые отвёл глаза от экрана.

— Что в них? — спросил Ратников.

— Тела погибших.

— Какие именно?

— Ваши.

— Тогда зачем мешки?

Полковник промолчал.

Светличная поняла.

— В гробах нет тел. Они собираются доставить туда нас.

Сотрудники Национальной службы одновременно взялись за инъекторы. Движение было настолько согласованным, что перестало походить на обычную медицинскую процедуру.

— Препарат вызывает смерть? — спросил Герман.

— Нет, — ответил Жаров. — Только полную неподвижность. Сердце и дыхание сохраняются.

— Нас положат в гробы живыми.

— Состояние тканей должно соответствовать времени официального обнаружения.

— А потом кремируют.

— Документы уже оформлены. Повторная смерть не регистрируется.

Вера прижалась к Ратникову. Ужас, вошедший в её лицо, отличался от прежнего страха перед голосами, двойниками и неизвестным прошлым. Теперь всё было понятно. Человека обездвижат, закроют в мешке, положат в гроб и сожгут, пока государственные документы будут утверждать, что он погиб раньше.

Жаров сделал шаг через кровавую границу.

— Не сопротивляйтесь. Препарат действует быстро.

— Почему вы не использовали его сразу? — спросил Герман.

— Требовалось завершить осмотр.

— Для кого?

— Для следующей группы.

— Значит, они найдут наши тела?

— Не ваши. Те, которые уже подготовлены.

— Тогда зачем завершать осмотр?

— Вы должны были обнаружить протокол, выполнить последовательность и установить, что будущее можно изготовить криминалистически. Это заключение необходимо профессору.

— Белозёров проверял, можно ли заставить экспертов доказать заранее написанное преступление.

— Да.

— Результат?

— Можно, если правильно подготовить следы.

— Нет. Светличная установила постановку.

— Но выстрелила в вас точно в указанное время. Седов взял оружие. Вера начала вскрывать грудь. Осмотр завершился в 01:52. Каждый понимал, что им управляют, и всё равно выполнил свою часть.

— Потому что вы создали непосредственную опасность.

— Общество всегда действует внутри созданной опасности. Разницы нет.

— Есть. Мы можем назвать того, кто её создал.

— Только если останетесь живы.

Сотрудники двинулись вперёд. Группа Светличной имела оружие, но после стрельбы механического тела люди не знали, кому можно доверять. Майор удерживал раненый живот, биолог лежал возле стеллажа с простреленной шеей, техник не двигался. Остальные стояли среди собственной крови, каждый видел мешок со своей фамилией и понимал, что первый выстрел превратит помещение в бойню, которую потом запишут на Седова или Ратникова.

— Инъекторы на пол, — приказала Светличная.

— Вы официально мертвы, Анна Игоревна, — сказал Жаров. — Ваш приказ не имеет силы.

— Для моих людей имеет.

— Спросите их.

Светличная не обернулась. Она знала, что сомнение уже началось. Сотрудники пришли под её руководством как государственная группа, но теперь им предлагали выбрать между живым командиром, объявленным погибшим, и системой, которая продолжала платить зарплату, обеспечивать семьи и признавать их существование. Белозёров не требовал предательства. Он предлагал людям остаться живыми в документах.

Один из экспертов положил оружие на пол.

— У меня двое детей, — сказал он. — Если меня объявили мёртвым, они останутся без защиты.

— Нас убьют, — ответила Светличная.

— Может, только задержат.

— Ты видел мешки.

— Жаров сказал, что препарат не смертельный.

— А крематорий?

— Это предположение Ратникова.

— Основанное на отражении.

— Отражение можно подделать.

Жаров протянул эксперту инъектор.

— Помогите коллегам пройти эвакуацию, и ваше свидетельство о смерти будет аннулировано.

Мужчина взял устройство.

— Как фамилия? — спросил Ратников.

— Неважно.

— Значит, ты уже отказался от имени.

Эксперт посмотрел на мешок с собственной биркой.

— Меня зовут Олег Маркович Тихонов.

— Что будешь делать?

— Спасу детей от сиротства.

— Они не сироты, пока ты жив.

— Для государства — да.

— Тогда ты собираешься убить нас, чтобы исправить бумагу.

— Я никого не убиваю. Только введу препарат.

— После которого нас сожгут.

— Этого я не видел.

— Именно поэтому согласился.

Тихонов поднял инъектор. Его первой целью стала Светличная. Он не мог начать с Веры или раненых, потому что тогда собственное объяснение разрушилось бы сразу. Ему требовалось обездвижить руководителя и назвать это прекращением опасного сопротивления.

Светличная не подняла оружие.

— Олег, отдай препарат.

— Анна Игоревна, нас всех восстановят.

— Мёртвых не восстанавливают. Их заменяют.

— Мы живы.

— Пока.

Тихонов бросился вперёд. Седов перехватил его руку, инъектор вошёл в плечо самому Тихонову. Мужчина успел нажать поршень и через несколько секунд упал, оставаясь в сознании. Глаза двигались, дыхание стало поверхностным, но тело полностью перестало подчиняться.

Жаров посмотрел на него без сочувствия.

— Один готов.

Эта фраза заставила остальных понять, что обещания восстановления не существовало. Полковнику были нужны тела, а не согласие.

Началась стрельба.

Первым выстрелил майор. Пуля попала сотруднику Национальной службы в бедро. Тот упал, но остальные не ответили огнём, потому что не имели оружия. Они выпускали облака аэрозоля из инъекторов, стараясь попасть в лицо и открытые раны. Один из криминалистов вдохнул препарат и обмяк. Другой продолжал стрелять, пока пальцы не перестали удерживать пистолет. Люди падали без крови и крика, сохраняя сознание. Они слышали всё, видели, как к ним подносят мешки, но не могли пошевелиться.

Ратников закрыл Веру собой и ударил первого сотрудника металлическим штативом. Второму сломал запястье о край стола, вырвал инъектор и отбросил в сливной канал. Повреждённое плечо не позволяло нормально двигать левой рукой, кровь снова пошла из раны, однако боль возвращала последовательность происходящего и не давала воспоминанию распасться.

Агния схватила пакет с физраствором, проколола его иглой и направила струю в лицо сотруднику, пытавшемуся распылить препарат. Жидкость смыла аэрозоль, мужчина вдохнул собственную дозу и упал.

Соня и Елена исчезли во время газа, но теперь из-за ряда тел донёсся детский голос:

— Мама, не бросай меня.

Вера повернула голову.

— Это Соня.

— Не ходи, — сказал Герман.

— Она там.

— Мы не знаем.

— Я слышу.

— Голос может быть записью.

— А если нет?

Ратников видел, как девочка снова попадает в подготовленный выбор. Оставить возможного ребёнка означало предать его. Пойти на голос означало открыть себя нападению.

— Пойдём вместе, — сказал он.

Они двинулись между стеллажами. Голос повторял просьбу через одинаковые промежутки. За последним рядом лежала Соня. Она была помещена в белый мешок до подбородка, тело не двигалось, глаза оставались открытыми. Рядом находилась Елена, также обездвиженная.

— Не трогайте молнию, — прошептала Соня.

— Почему?

— Внутри иглы.

Герман осмотрел мешок. В ткань вшили десятки тонких полых игл, соединённых с резервуаром. Если потянуть замок, они войдут в тело и введут дополнительную дозу.

— Когда вас упаковали?

— Пока был дым.

— Кто?

— Не помню. Лица менялись.

— Что ввели?

— Сказали, я буду всё чувствовать.

Елена не могла говорить. По её щекам текли слёзы.

Агния приблизилась, перекрыла трубку резервуара зажимом, затем разрезала мешок сбоку, не задевая игл. Соню освободили, но двигаться она не могла.

— Сколько действует препарат? — спросил Герман.

— Если это производное кураре, без вентиляции человек умрёт от остановки дыхания, — ответила Агния. — Но она говорит, значит, дыхательная мускулатура пока работает. Возможно, дозировка рассчитана на сохранение сознания до кремации.

Соня услышала последнее слово.

— Нас сожгут?

— Нет, — сказала Вера.

— Ты не знаешь.

— Не знаю. Но не отдам тебя.

Вера легла рядом и взяла её за руку. Две девочки с одинаковыми лицами смотрели друг на друга, и впервые вопрос, какая из них настоящая, не имел значения.

За стеллажами Светличная и Седов удерживали Жарова. Полковник лежал лицом в кровь, но продолжал отдавать команды. Сотрудники Национальной службы отступали к выходу, забирая обездвиженных людей. Каталки одна за другой исчезали в коридоре.

Ратников увидел, как увозят Тихонова.

— Перекрыть выход!

Седов бросился к двери. Один из сотрудников развернул каталку поперёк прохода, другой ударил кнопку аварийного закрытия. Створки начали сходиться. Седов успел проскочить, но остался снаружи один.

Прозвучали два выстрела.

Потом раздался его крик:

— Они повезли их вниз! Не наружу! Под зданием тоннель!

Связь оборвалась.

Жаров поднял лицо из крови.

— Крематорий соединён с институтом старым санитарным коллектором.

— Сорок километров тоннеля? — спросил Герман.

— Не сорок. Трансляция дала вам ложные координаты.

Светличная открыла план. Она сопоставила форму ворот в отражении с городским архивом, но Белозёров рассчитывал на узнавание. Такое же помещение могло находиться под институтом.

— Где выход коллектора? — спросила она.

— Под площадью.

— Какой?

— Той, на которой проходят ваши похороны.

— Значит, церемония настоящая?

— Частично.

— Что значит частично?

— Толпа настоящая. Речь настоящая. Гробы на площади пусты. Ваши тела должны поднять в них из подземного крематория до конца церемонии.

— Зачем публично сжигать?

— Чтобы никто больше не потребовал повторной идентификации.

— Люди увидят, что мы живы.

— Они увидят, как психиатрические террористы пытаются подняться из собственных гробов. После сегодняшней трансляции им не потребуется дополнительное объяснение.

Светличная сильнее прижала ствол к затылку полковника.

— Код двери.

— Не знаю.

— Знаешь.

— Если убьёте, не узнаете.

— Если не скажешь, всё равно убью.

— Вот теперь вы готовы.

Жаров улыбнулся, потому что первый приказ Светличной наконец проявился. Не найти мужа, не восстановить справедливость и не провести экспертизу. Ей требовался человек, которого можно было сделать ответственным за двенадцать лет вины, и Белозёров дал ей полковника.

— Не стреляйте, — сказал Ратников.

— Из-за суда?

— Из-за двери. Его смерть может запустить другой протокол.

— Он не скажет код.

— Код уже показывали.

Герман вспомнил номер постановления Лавровой из галлюцинации: двадцать семь дробь Б. Номера не существовало, но цифра двадцать семь сопровождала каждую ложную память, а буква «Б» была вырезана на молочном зубе.

Он ввёл 27-Б на панели.

Дверь открылась.

За ней находился наклонный тоннель, по которому каталки двигались на автоматической ленте. Обездвиженные люди лежали в мешках с открытыми глазами. Рядом шёл Седов, зажимая простреленный бок. Он сумел задержать одну каталку, но остальные уходили вниз.

— Сколько увезли? — спросила Светличная.

— Девять.

— Кто?

— Майор, биолог, двое экспертов, трое бойцов, Тихонов и двойник Ратникова.

— Алексей жив?

— Был в сознании.

Они оставили Жарова связанным возле двери. Агния осталась с Соней, Еленой и ранеными, а Ратников, Светличная, Вера и Седов спустились в коллектор. Лента двигалась быстрее человека. На стенах через каждые десять метров стояли камеры, транслировавшие изображение на площадь. Белозёров собирался показать, как погибшие возвращаются из-под земли, и назвать это массовой психотической реакцией.

Тоннель закончился возле грузового лифта. На полу лежал первый белый мешок. Он был пуст, но внутри оставалась кровь и несколько ногтей. Человек пришёл в сознание достаточно, чтобы пытаться прорвать ткань пальцами.

Второй мешок двигался.

Герман разрезал его. Внутри находился Тихонов. Он не мог шевелиться, однако дыхание сохранялось. На груди лежала карточка:

«ВОССТАНОВЛЕН В ЧИСЛЕ ЖИВЫХ ЗА СОТРУДНИЧЕСТВО».

— Его не собирались убивать, — сказала Светличная.

— Собирались оставить свидетелем, — ответил Ратников. — Единственным, кто подтвердит, что мы напали первыми.

Тихонов моргал, пытаясь что-то сообщить. Вера поняла раньше взрослых.

— Один раз — «да», два — «нет».

Девочка начала задавать вопросы.

— Ты согласился свидетельствовать против нас?

Два моргания.

— Тебя заставили?

Два.

— Ты сам решил?

Одно.

Светличная сжала челюсть.

— Почему?

Тихонов не мог ответить.

Вера стала перечислять буквы, как во время отмены приказа очистки. Мужчина моргал на нужных. Первое слово заняло почти минуту.

«ДЕТИ».

Второе:

«ДОМА».

Третье:

«УЖЕ».

Четвёртое он не успел закончить.

На его груди включился динамик.

Голос дочери Тихонова сказал:

— Папа, мы сделали всё, как ты просил. Дядя Белозёров забрал нас с мамой.

Мужчина забился внутри неподвижного тела. Парализованные мышцы не позволяли даже закричать.

— Где его семья? — спросил Герман в камеру.

Ответил Жаров, оставшийся наверху:

— На похоронах.

Ратников посмотрел на трансляцию. Среди родственников возле гробов стояли женщина и две девочки. Они держали фотографию Тихонова и улыбались, потому что им сообщили: отец погиб, спасая детей от Ратникова.

— Он согласился дать показания, чтобы их не тронули, — сказала Светличная.

— И всё равно их использовали.

— Белозёров никогда не оставляет человеку оправдание, которое можно сохранить без него.

Лифт открылся.

Внутри стояли девять вертикальных гробов. Восемь были закрыты. Девятый оставался пустым и носил имя Германа Ратникова.

Из одного гроба доносились слабые удары.

— Алексей, — сказала Вера.

Герман попытался открыть крышку, но замок требовал отпечаток. Он приложил палец. Система приняла пересаженную кожу Ратникова и открылась.

Внутри лежал двойник.

Препарат лишил его движения, но глаза оставались открытыми. На груди Алексея находился чёрный пистолет, а правая рука была механически закреплена на рукояти.

Ствол направили в сторону соседнего гроба.

На крышке стояло имя Веры.

— Не открывать, — сказал Ратников.

Изнутри раздался детский крик:

— Герман, помоги!

Вера, стоявшая рядом, побледнела.

— Там опять я.

— Или запись.

— А если нет?

На экране в лифте появился Белозёров. Он стоял на площади возле гробов, окружённый людьми.

— Доброй ночи, Герман Андреевич. Через три минуты гробы поднимутся к церемонии. Один из них откроется. Человек внутри произведёт выстрел в ребёнка. Камеры зафиксируют ваши отпечатки на замке, вашу кровь на оружии и свидетеля с вашим лицом.

— Алексей обездвижен.

— Но рука закреплена на спусковом механизме.

— Кто нажмёт?

— Сердце.

— Опять кардиальный архив?

— Нет. Обычный датчик. Когда пульс Алексея достигнет ста восьмидесяти, произойдёт выстрел.

Герман посмотрел на двойника. Страх уже разгонял его сердце. На дисплее внутри гроба пульс поднялся до ста пятидесяти двух.

— Если откроем гроб Веры, линия выстрела изменится, — сказала Светличная.

— И, возможно, поставит ребёнка прямо перед стволом.

— Если закроем Алексея?

— Замок не блокирует механизм.

— Остановить сердце, — сказал Седов. — Пульс не достигнет порога.

Вера посмотрела на Германа.

— Он умрёт.

— Да.

— Но другая я останется жива.

— Мы не знаем, кто находится в соседнем гробу.

Пульс достиг ста шестидесяти.

Белозёров продолжал:

— Вы искали решение, при котором не придётся выбирать человека. Его нет. Криминалистика устанавливает прошлое, но поступок всегда совершается до заключения эксперта. Сейчас вы либо убьёте мужчину с собственным лицом, либо позволите ему убить ребёнка.

— Есть третий вариант, — сказал Герман.

— Какой?

— Уничтожить доказательство.

Ратников поднял металлический огнетушитель и разбил камеру в лифте. Затем ударил по дисплею, по замку и по механизму, удерживавшему руку Алексея. Светличная поняла и помогла. Они не пытались узнать, что должно произойти. Они разрушали конструкцию события: датчики, объективы, крепления, провода и автоматическую ленту.

Пульс Алексея достиг ста семидесяти восьми.

Механизм сработал.

Выстрел прогремел внутри гроба. Пуля прошла через боковую стенку, пробила соседнюю крышку и остановилась в теле.

Детский крик оборвался.

Герман застыл.

Белозёров появился на резервном экране.

— Вы опоздали.

Ратников сорвал крышку с гроба Веры.

Внутри лежала не девочка.

Там находился полковник Жаров.

Пуля вошла ему в грудь. Он смотрел на Германа с таким же удивлением, как остальные. Несколько минут назад его оставили связанным наверху, но теперь он лежал в гробу, одетый в детскую больничную рубашку.

— Как ты здесь оказался? — спросил Ратников.

Жаров попытался вдохнуть.

— Я… не знаю.

Светличная проверила рану.

— Пуля задела сердце.

— Спасти можно?

— Если операционная рядом.

Полковник схватил Германа за одежду.

— Не спасай.

— Почему?

— Потому что я должен умереть… чтобы ты поверил, что Белозёров враг.

— Он и есть враг.

— Нет.

Кровь наполнила рот Жарова.

— Белозёров уже три месяца в коме.

— Кто тогда на площади?

— Тот, кто заставляет его говорить.

— Имя.

Жаров посмотрел на Веру, стоявшую рядом.

— Она знает.

Девочка отступила.

— Я не знаю.

— Знаешь… после полуночи.

Жаров умер, продолжая держать Ратникова за рубашку. На площади человек с лицом Белозёрова закончил речь и снял очки. Затем медленно стёр грим с левой щеки. Под ним оказалось лицо женщины. Агнии Воронцовой. Герман посмотрел на девочку рядом.

— Кто управляет программой?

Вера закрыла глаза. Когда открыла, голос изменился. Он принадлежал взрослой Лидии Орловой.

— Я.




                Глава 10. Голос без тела.




   Вера произнесла признание голосом взрослой Лидии Орловой, но её лицо при этом не изменилось. Не появилось чужой мимики, взгляд не стал старше, а тело не приняло позу человека, привыкшего отдавать распоряжения. Девочка стояла возле открытого гроба, испуганно смотрела на мёртвого Жарова и, казалось, сама не слышала последнего слова. Только губы продолжали двигаться, подчиняясь ритму, который шёл не из её памяти.

— Повтори, — сказал Ратников.

— Я управляю программой.

— Кто сейчас говорит?

— Лидия Орлова.

— Где ты находишься?

— Везде, где человек добровольно отказывается от собственной памяти.

— Это не адрес.

— У меня больше нет адреса.

Герман приблизился, но не прикоснулся к девочке. После следов на её шее любое резкое движение могло снова превратить защиту в нападение.

— Вера, если слышишь меня, моргни один раз.

Она моргнула.

— Ты произносишь эти слова сама?

Два моргания.

— Слышишь голос Лидии?

Одно.

— Через имплантат?

Два.

— Внутри головы?

Два.

— Откуда он идёт?

Вера подняла руку и указала не на голову, а на грудь. Ратников приложил ладонь к её спине. Сердце билось быстро, но между обычными сокращениями возникала едва заметная дрожь, не соответствовавшая пульсу. Светличная сняла с шеи криминалистический фонарь, направила луч сбоку и обнаружила под кожей возле грудины тонкую металлическую нить.

— У неё что-то под кожей, — сказала она.

— После операции Агния осматривала всё тело.

— Она искала нейронные устройства, а не подкожные проводники.

Вера снова заговорила голосом Лидии:

— Не разрезайте. Кровь замкнёт контакт, и вы потеряете девочку.

— Почему мы должны верить? — спросил Герман.

— Не должны. Вы сами выберете страх, который покажется убедительнее.

Агния оставалась в институте с обездвиженными детьми и ранеными, поэтому быстро извлечь устройство было некому. Светличная использовала переносной рентгеновский сканер из экспертного комплекта. Под грудиной Веры находилась спираль из тончайшей проволоки, соединённая с двумя электродами возле диафрагмального нерва. Устройство не передавало мысли и не хранило личность. Оно превращало низкочастотный радиосигнал в микросокращения дыхательной мускулатуры, заставляя девочку выдыхать воздух в заданном ритме. Слова формировались не в мозге, а механически: язык и губы Веры воспроизводили движения, вызванные слабыми импульсами через периферические нервы.

— Она не говорит голосом Лидии, — сказала Светличная. — Её используют как живой динамик.

— Откуда тембр взрослой женщины?

Криминалист приблизила фонарь к гортани. Под кожей с двух сторон находились небольшие резонаторы. Они меняли частоту звука так же, как электронный модулятор.

— Устройство установили давно, — сказала она. — Вокруг контактов сформировалась соединительная ткань.

— До операции передатчика?

— Вероятно.

— Агния не могла не заметить.

— Могла, если знала, что нельзя замечать.

Герман вспомнил, как Агния отказалась записывать мозговую активность Веры, извлекла передатчик и заявила, что глубинные контакты необходимо оставить, чтобы не повредить мозг. Тогда её решение выглядело единственным нравственным пределом между спасением ребёнка и продолжением опыта. Теперь каждый сохранённый контакт мог оказаться частью другой системы.

— Вера, ты управляешь руками? — спросил он.

Одно моргание.

— Можешь закрыть рот?

Девочка попыталась. Челюсти сжались, но губы снова раскрылись.

— Я не являюсь программой, — произнесла Лидия через её тело. — Я использую её.

— Где взрослая Лидия?

— Задайте вопрос Агнии.

— Она утверждает, что тело принадлежит Лидии.

— Тело — да.

— Тогда кто стоит на площади с лицом Агнии?

— Лицо никому не принадлежит.

На экране трансляции женщина, выдававшая себя за Белозёрова, закончила стирать грим. Под ним действительно находилось лицо Агнии, но при увеличении Светличная увидела те же колебания света, которыми Горин размывал собственные черты. Проекция использовала лицо врача как промежуточный образ. Под ним находился другой человек.

— Сними устройство, — потребовал Ратников.

Женщина на площади повернулась к камере, словно услышала. Она отключила проекцию. Под лицом Агнии оказалось лицо Лидии Орловой. Взрослой, той самой, которая призналась после осады в организации убийства Коростылёвых и передала ключ к резервной части архива. На её боку сохранялась повязка после пулевого ранения, но двигалась женщина свободно.

— Вот адрес, — сказала Лидия через Веру.

На площади она произнесла другие слова:

— Мы прощаемся с людьми, погибшими от рук человека, который хотел лишить нас общей правды.

Толпа слушала. Никто не увидел, что лицо Белозёрова исчезло. На больших экранах продолжал выступать профессор. Живые люди смотрели на цифровое изображение, тогда как у трибуны стояла Лидия.

— Белозёров в коме? — спросил Герман.

— Да.

— С какого времени?

— Три месяца.

— Кто отдавал приказы от его имени?

— Сначала Жаров. Потом я.

— Почему он сказал, что не ты?

— Потому что знал только вторую часть.

— Какую?

— Он считал, что защищает страну от того, кто идёт после Белозёрова. Не понимал, что защищает меня.

— Ты создала Национальную службу?

— Документы подписал Белозёров до комы.

— Добровольно?

— Он подписал десятки вариантов. Я выбрала нужный.

— Первый приказ тоже твой?

— Да.

— Зачем было объявлять нас мёртвыми?

— Чтобы проверить, сумеет ли государство уничтожить человека без убийства.

— Проверила.

— Да.

— Следующий этап — крематорий?

— Нет. Это решение Жарова. Он всё ещё верил, что физическое тело имеет значение.

— А для тебя не имеет?

— Пока человек способен доказать своё существование только через государственную запись, тело вторично.

Лидия говорила спокойно, без маниакальной торжественности. Она не считала себя продолжателем Белозёрова и не пыталась оправдать преступления лечением. Именно отсутствие безумия делало её опаснее. Женщина понимала каждое действие, заранее учитывала смерти и не передавала ответственность голосам.

— Ты использовала Агнию, — сказал Герман.

— Агния использовала моё тело.

— Она самостоятельная личность?

— Насколько самостоятельны вы?

— Не отвечай вопросом.

— Да. Агния существует. Я создала её из воспоминаний врачей программы, потому что никто из них отдельно не мог спасти Веру. Один знал нейрохирургию, другой — детскую психиатрию, третий — устройство архива. Агния стала суммой необходимых навыков.

— Зачем разделила себя на ребёнка и взрослую?

— Не разделяла. Девочка, которую вы называете маленькой Лидией, — реконструкция по моим медицинским записям. Я хотела увидеть, могла ли стать другой до первого преступления.

— И что установила?

— Не могла.

— Потому что заставила её повторить твой удар.

— Она увидела запись и выбрала.

— Ты подготовила обстоятельства.

— Как и жизнь.

— Жизнь не снимает человека заранее, чтобы вынудить исполнить показанное.

— Разве? Ребёнку годами говорят, кем он станет, чего должен бояться и кого считать врагом. Я лишь сделала процесс измеримым.

Светличная не слушала философию. Она исследовала лифт, направление пулевого канала в теле Жарова и положение гробов. Пуля вошла спереди слева, прошла через сердце и остановилась у позвоночника. Выстрел из гроба Алексея шёл под другим углом и должен был войти в правый бок. Значит, Жаров получил ранение не от пули, которую они видели.

— Его застрелили раньше, — сказала она.

— Я видел выстрел.

— Пуля пробила стенки, но могла остановиться в защитной пластине, скрытой внутри гроба. Рана Жарова не соответствует траектории.

Она разрезала внутреннюю обивку. Между слоями находилась деформированная пуля. Выстрел Алексея никого не ранил. Кровь на груди Жарова появилась из другой раны.

— Когда его застрелили? — спросил Герман.

Светличная осмотрела края повреждения. Кровь пропитала ткань больничной рубашки с внутренней стороны, но снаружи находились только отдельные пятна. Рубашку надели после ранения.

— Не здесь. Возможно, ещё в институте.

— Он разговаривал с нами.

— При смертельном повреждении сердца человек мог сохранять сознание несколько секунд, но не столько времени.

— Тогда рана создана после смерти.

— Нет. Есть выраженная прижизненная реакция.

Ратников вспомнил газ и нарушенную последовательность событий. Они оставили Жарова связанным возле двери. Потом вошли в тоннель, нашли мешки и поднялись к лифту. Память соединяла эти события непрерывно, но участок между отключением света и появлением у тоннеля мог быть значительно длиннее.

Светличная осмотрела его одежду.

— На вашем правом рукаве кровь Жарова.

— Я держал его после выстрела.

— Кровь находится под верхним слоем крови из противопожарных труб. Значит, попала раньше.

— Я прижимал его к полу в холодильной камере.

— Тогда может быть оттуда.

Она использовала реагент. На манжете проявился отпечаток рукояти пистолета, выполненный кровью Жарова.

— Вы держали оружие.

— Не помню.

— Это ничего не доказывает.

— Но требует проверки.

Вера стояла неподвижно, пока голос Лидии продолжал использовать её тело. Девочка слышала обвинение и смотрела на руки Германа. Следы удушения на её шее, нож возле Агнии, кровь Жарова и найденный пистолет постепенно складывались в последовательность, в которой Ратников мог совершать действия во время провалов памяти.

— Ты убил его? — спросила Лидия через Веру.

— Не знаю.

— Снова удобный ответ.

— Правдивый.

— Жаров рассказал, что Белозёров в коме. Через минуту получил пулю.

— Кому было выгодно его молчание?

— Тебе. Он разрушал образ врага, которого ты преследовал.

— Белозёров остаётся преступником, даже если лежит в коме.

— Но перестаёт быть действующим руководителем. Тогда тебе пришлось бы искать другого.

— Я нашёл.

На площади Лидия улыбнулась.

— Нет, Герман. Я сама показалась.

Лифт начал подниматься. На панели не было кнопок, створки закрылись автоматически, гробы зафиксировались вертикально. Ратников, Светличная, Вера и раненый Седов оказались между ними. Тихонов и остальные обездвиженные сотрудники лежали внутри закрытых ящиков. Алексей находился в сознании, но двигать мог только глазами.

— Останови лифт, — сказал Герман.

— Я не управляю им, — ответила Лидия.

— Кто управляет?

— Люди на площади. Каждый раз, когда они подтверждают смерть одного из вас, соответствующий гроб поднимается.

На панели загорелась фамилия биолога. Один из гробов пришёл в движение и ушёл вверх через отдельный шлюз.

— Его сожгут? — спросила Вера собственным голосом.

На несколько секунд воздействие прекратилось.

— Не знаю, — ответил Герман.

— Лидия знает.

— Не спрашивай её.

— Почему?

— Потому что ответ станет способом управлять тобой.

Девочка посмотрела на металлическую нить под кожей груди.

— Она всё равно говорит через меня.

— Мы удалим устройство.

— Агния оставила.

— Возможно, не знала.

— Ты опять её защищаешь.

— Нет. Оставляю возможность, что она не виновна.

— А себе оставляешь?

— Тоже.

Голос Лидии вернулся:

— Агния знала. Именно она установила резонаторы Вере во время операции.

— Зачем?

— Чтобы я могла говорить после уничтожения архивной сети.

— Значит, вы действовали вместе.

— До определённого момента.

— Когда она перестала подчиняться?

— Когда отказалась записывать мозговую активность ребёнка. Вы приняли это за нравственный выбор. На самом деле Агния скрывала, что Вера уже способна принимать голос без передатчика.

— Почему тогда ты позволила ей удалить устройство?

— Потому что старый передатчик принадлежал Белозёрову.

— Ты использовала нас, чтобы уничтожить его систему.

— Да.

— Осада, носители, приказ очистки?

— Я запустила маршрут, но не управляла всеми последствиями.

— Погибли девяносто человек.

— Белозёров десятилетиями создавал людей, готовых убивать по команде.

— А ты дала команду.

— Дала обстоятельства.

— Не прячься за словами. Семью Коростылёвых ты принесла в жертву, чтобы открыть архив. Носителей привела к отделу, чтобы уничтожить сеть. Теперь хоронишь живых, чтобы проверить государство. Ты выбираешь чужую смерть, а необходимость создаёшь сама.

Лидия замолчала. Ратников услышал дыхание Веры и понял, что женщина отключила связь не из-за отсутствия ответа. Она получила необходимую реакцию. Разговор фиксировался, и каждое обвинение Германа подтверждало его способность понимать происходящее. Для будущей экспертизы это исключало невменяемость.

— Она собирает мои показания, — сказал он Светличной.

— Для чего?

— Чтобы я не мог защищаться диагнозом.

— Вы и не собирались.

— Значит, ей нужен юридически ответственный противник.

— Вы уже назначены виновным.

— Не только виновным. Руководителем.

На панели появилась надпись: «ГЕРМАН РАТНИКОВ ПОДТВЕРДИЛ ПОНИМАНИЕ МЕХАНИЗМА И ДОБРОВОЛЬНО ПРОДОЛЖИЛ РАССЛЕДОВАНИЕ». Ниже возник электронный документ о принятии полномочий Национальной службы. Под ним стояла подпись Германа.

— Я ничего не подписывал.

— Разговор признан поведенческой подписью, — ответила Лидия.

— Юридически это ничтожно.

— До тех пор, пока суд не установит обратное.

— Суд подчиняется службе.

— Которую теперь возглавляете вы.

Светличная ударила рукоятью пистолета по панели. Экран треснул, но документ продолжал отображаться.

— Она собирается приписать вам всё, — сказала криминалист. — Сначала признала источником воздействия, теперь назначает руководителем службы. Любое распоряжение Лидии станет вашим.

— Поэтому нас объявили мёртвыми. Мёртвый Ратников не мог возглавить службу. Значит, после похорон она должна вернуть меня к жизни.

— Каким образом?

— Как единственного человека, пережившего психиатрическое нападение собственной группы.

Лидия снова заговорила через Веру:

— Вы быстро учитесь.

— Где находится Белозёров?

— Под площадью.

— В коме?

— Да.

— Зачем он тебе?

— Его мозг хранит первичные ключи доступа к государственным системам.

— Биометрия?

— Не только. Белозёров создал службу так, чтобы после его смерти полномочия переходили человеку, которого он считал продолжением себя.

— Мне.

— Раньше — вам. Теперь система признала другое лицо.

— Чьё?

— Моё.

— Почему тогда назначаешь меня?

— Потому что власть и ответственность не обязаны принадлежать одному человеку.

Второй гроб ушёл вверх. На экране трансляции люди на площади подтвердили смерть майора. Его обездвиженное тело поднялось к церемонии. Камеры показывали закрытый гроб, толпа скандировала имя, а родственники плакали возле заранее подготовленной фотографии.

— Что происходит после подъёма? — спросил Ратников.

— Гроб проходит через сцену и спускается в крематорий.

— Человек внутри жив.

— Пока.

— Ты убиваешь их?

— Нет. Решение принимает родственник.

На экране жена майора стояла возле красной кнопки. Ведущий объяснял, что государство предоставляет семье право завершить прощание и защитить тело от надругательства. Женщина должна была нажать кнопку, запускавшую огонь.

— Она не знает, что он жив, — сказала Светличная.

— Ей показывали тело, — ответила Лидия.

— Поддельное.

— Она поверила.

— Это убийство.

— Для вас. Для неё — погребение мужа.

Жена майора положила ладонь на кнопку. Из закрытого гроба донёсся слабый удар. Потом ещё один. Парализованный мужчина пытался двигаться, но мог только едва напрягать мышцы спины. Микрофоны на сцене усилили звук. Ведущий сказал толпе:

— Посмертные сокращения.

Женщина заплакала и нажала кнопку. На схеме лифта загорелась печь. Через несколько секунд датчик в гробу показал резкое повышение температуры. Пульс майора поднялся до двухсот, затем стал неровным. Ратников видел каждое сокращение на панели. Человек горел живым, не способный ни закричать, ни открыть крышку, а жена смотрела на закрытый гроб и верила, что исполнила последнюю волю умершего. Пульс исчез. Вера согнулась, будто огонь прошёл через её тело.

— Останови! — крикнула она голосом Лидии.

Это был первый настоящий крик женщины. Не холодная речь, переданная через резонаторы, а потеря контроля.

— Ты сама запустила процедуру, — сказал Герман.

— Я не знала, что Жаров изменил маршрут.

— Он мёртв.

— Управление осталось автономным.

— Ты могла отключить.

— После передачи полномочий система принимает только ваш приказ.

На экране появилось требование: «РУКОВОДИТЕЛЬ ГЕРМАН РАТНИКОВ. ПОДТВЕРДИТЕ ОСТАНОВКУ КРЕМАЦИИ».

— Если подтвержу, признаю должность.

— Если откажетесь, погибнут остальные, — сказала Светличная.

— Именно этого она добивается.

Третий гроб начал подниматься. Внутри находился биолог с простреленной шеей. Он был ещё жив.

Ратников приблизился к панели.

— Остановить кремацию всех тел.

— Подтвердите полномочия руководителя.

— Подтверждаю только распоряжение.

— Формат не поддерживается.

— Герман, — сказала Вера собственным голосом, — спаси их.

Он приложил окровавленную ладонь к считывателю.

— Я, Герман Андреевич Ратников, временно принимаю полномочия исключительно для прекращения убийства людей, находящихся в гробах. Все остальные действия от моего имени считать недействительными.

Система обработала голос.

«ПОЛНОМОЧИЯ ПРИНЯТЫ».

Лифт остановился. Печи отключились. Замки на гробах открылись. Светличная и Седов начали освобождать людей.

На площади экраны погасли.

Толпа увидела вместо трансляции текст:

«ПРОФЕССОР БЕЛОЗЁРОВ НЕДЕЕСПОСОБЕН. НАЦИОНАЛЬНУЮ СЛУЖБУ ВОЗГЛАВИЛ ГЕРМАН РАТНИКОВ».

Через несколько секунд появились первые призывы найти и уничтожить нового руководителя.

— Теперь миллионы считают меня Белозёровым, — сказал Герман.

— Нет, — ответила Лидия. — Хуже. Они считают, что вы свергли его.

— Этого ты и хотела?

— Я хотела вывести вас к человеку, который действительно управляет программой.

— Ты только что призналась, что управляешь сама.

— Я управляю первой фазой.

— Кто управляет второй?

— Тот, кто ввёл Белозёрова в кому и убедил меня, что это сделала я.

Лидия говорила уже не через Веру.

Голос шёл из открытого гроба в дальнем углу лифта.

На крышке стояла фамилия АГНИЯ ВОРОНЦОВА.

Ратников открыл его.

Внутри лежала Агния, которую он оставил в институте.

Она была в сознании и могла двигаться. На её груди находился включённый передатчик, через который говорила Лидия.

— Ты пришла сама? — спросил Герман.

— Не помню.

— Где Соня, Елена и раненые?

— В институте. По крайней мере, я помню их там.

— Кто управлял Верой?

Агния посмотрела на девочку.

— Не я.

— Но голос Лидии шёл через твоё устройство.

— Значит, кто-то использовал мой канал.

— Кто знает код?

— Только я и человек, который создал Агнию.

— Лидия.

— Нет.

Ратников ждал.

— Кто?

Агния сняла передатчик с груди. На обратной стороне находилась старая маркировка шестой комнаты:

М.К.-01

— Миша Коростылёв, — сказала она. — Агнию создал он.

— Миша был ребёнком.

— Тело — да. Но программу личности написал взрослый человек, который жил под его именем.

— Белозёров?

— Нет.

— Зарубин?

— Нет.

— Тогда кто?

Агния посмотрела на мёртвого Жарова, затем на Владимира Коростылёва, чьё тело осталось в холодильной камере.

— Настоящий Герман Ратников.

Двойник в гробу открыл глаза.

Препарат перестал действовать. Он медленно сел и вытащил иглу из вены, по которой ему переливали кровь.

— Наконец-то, — сказал Алексей уже не голосом Германа. — Вы дошли до моего имени.

— Ты не Алексей? — спросила Вера.

Мужчина посмотрел на Ратникова.

— Алексей — ребёнок, которого он носил внутри. Я тот, кто создал его взрослым.

— Назовись.

— Михаил Коростылёв.

— Мише было восемь лет.

— Когда его убили.

— Ты жив.

— Потому что убили другого мальчика.

Вера отступила.

— Кто тогда лежал в квартире?

— Первый В-29.

— Вероника?

— Да.

— Зачем девочке придали лицо мальчика?

— Чтобы расследование искало семью, которой никогда не существовало.

Ратников почувствовал, что пол под ногами снова становится ненадёжным, хотя действие газа давно закончилось. Семья Коростылёвых могла быть не исходным преступлением, а первой сценой, подготовленной для него так же, как холодильная камера для Светличной.

— Кто такая женщина, которую называли матерью Миши?

— Врач программы.

— Имя.

— Агния Воронцова.

Герман посмотрел на женщину в гробу.

Она покачала головой.

— Я никогда не была матерью.

— Не ты, — ответил Михаил. — Первая Агния.

— Сколько их было?

— Семь врачей. Семь тел. Одна диагностическая личность.

— Где настоящая семья Коростылёвых?

— Никогда не существовала вместе. Владимир — донор. Женщина — врач. Ребёнок — В-29. Квартиру, фотографии и родство создали для расследования.

— Кто создал?

Михаил улыбнулся без радости.

— Вы, Герман Андреевич.

— Когда?

— После того как узнали, что Белозёров готовит страну к передаче власти.

— Я расследовал самого себя?

— Вы создали преступление, которое невозможно спрятать, чтобы однажды привести собственную стёртую память обратно к программе.

— Почему стёр?

— Потому что Белозёров умел читать каждое ваше намерение. Единственный план, которого он не мог обнаружить, должен был отсутствовать даже в вашей голове.

— Тогда откуда знаешь ты?

— Вы оставили его во мне.

На груди Михаила проступила кровь. Сначала тонкая линия, затем разрез раскрылся от грудины к животу. Шов был сделан заранее и удерживался растворимыми нитями, которые разрушились после введённого препарата. Михаил раздвинул края раны. Внутри его грудной клетки находился герметичный металлический контейнер.

— Здесь не память, — сказал он. — Здесь доказательство того, кто ввёл Белозёрова в кому и запустил третью часть программы.

— Кто?

Михаил посмотрел на Веру.

— Герман Ратников.

— Я?

— Нет.

Он указал на девочку.

— Она.




                Глава 11. Имя, которое стало приказом.




   Михаил Коростылёв стоял посреди лифта с раскрытой грудной клеткой и удерживал края раны, чтобы Ратников видел металлический контейнер, закреплённый между рёбрами. Крови было меньше, чем должно было быть при таком разрезе. Основные сосуды не повреждены, мышцы рассекли заранее, а под кожей установили тонкую защитную мембрану, позволявшую открыть доступ к тайнику без немедленной смерти. Но каждое движение Михаила расширяло рану, швы расходились, кровь стекала по животу и скапливалась у пояса. Он не мог долго объяснять, а Ратников больше не принимал срочность за основание для доверия.

— Закрой рану, — сказал Герман.

— Сначала возьмите контейнер.

— Нет.

— Почему?

— Потому что именно этого от нас добивались в холодильной камере. Мы должны были принести сердце к центральному узлу. Теперь ты предлагаешь вынести другой предмет на площадь.

— Внутри доказательство.

— Чьё?

— Ваше.

— Тогда почему оно в твоём теле?

— Другого места, недоступного Белозёрову, не существовало.

— Белозёров контролировал тела программы.

— Не моё.

— Тебя подготовили как моего двойника, заменили кровь, пересадили кожу пальцев и вложили чужую память. Ты являешься самым доступным телом программы.

Михаил посмотрел на металлическую коробку у себя в груди так, словно впервые допустил, что носил не доказательство, а устройство, назначение которого ему только объяснили.

Агния приблизилась и осмотрела края мембраны.

— Не трогайте контейнер руками. По углам находятся контакты.

— Взрыватель? — спросила Светличная.

— Не вижу источника питания, но он может располагаться внутри.

— Как извлечь?

— Зафиксировать грудную клетку, отсоединить крепления и проверить каждый провод отдельно.

— Сколько времени?

— Двадцать минут.

Михаил покачал головой.

— Лифт поднимется через пять.

— Откуда знаешь?

— Помню.

— Твоя память уже использовалась для управления нами, — сказал Ратников. — Поэтому перестань сообщать будущее и отвечай только о том, что видел сам.

— Я видел, как вы устанавливали контейнер.

— Когда?

— Двадцать семь лет назад.

— Ты выглядел так же?

— Нет. Был ребёнком.

— Мишей Коростылёвым?

— Да.

— Но семья Коростылёвых создана позже.

— Квартиру создали позже. Имя существовало раньше.

— Кто дал его?

— Вы.

— Почему?

— Сказали, что однажды это имя приведёт вас обратно.

Ратников чувствовал, как объяснение замыкается вокруг него. Любой найденный человек оказывался оставленным им самим, любая улика — частью собственного плана, любая жестокость получала оправдание будущим разоблачением. Белозёров десятилетиями называл преступления лечением. Теперь кто-то предлагал Герману другую удобную формулу: он мучил детей и создавал ложные семьи не ради власти, а чтобы остановить программу. Признать себя тайным спасителем было бы легче, чем убийцей, потерявшим память.

— Я не приму прежнего себя на веру, — сказал он.

— Вы не помните его.

— Именно поэтому он не получит права распоряжаться мной сейчас.

— Но план уже действует.

— Тогда мы его остановим.

Михаил улыбнулся.

— Он знал, что вы так скажете.

— Значит, плохо придумал. План, который зависит от предсказуемого отказа, можно разрушить согласием.

— С чем вы согласитесь?

— С тем, что мог совершить преступления до стирания памяти. Но отвечать буду только после проверки каждого действия.

Михаил отвёл глаза. Ратников увидел в этом не разочарование исполнителя, а страх человека, вся жизнь которого могла оказаться посланием, адресат которого отказался читать.

Светличная установила переносной сканер возле груди. Металл контейнера не пропускал рентгеновское излучение, но провода стали видны: два уходили к межрёберным мышцам, один — к блуждающему нерву, ещё один соединялся с подкожным передатчиком. Коробка реагировала на состояние Михаила. Резкое изменение пульса, потеря сознания или смерть могли замкнуть цепь.

— Это не тайник, — сказала Агния. — Контейнер использует тело как биометрический замок.

— Что произойдёт при извлечении?

— Если оборвём контакты неправильно, устройство решит, что носитель погиб.

— И откроется?

— Или уничтожит содержимое.

— Кто знает последовательность?

Михаил посмотрел на Веру.

Девочка всё ещё стояла возле гроба Жарова. Тёмная нить под кожей груди оставалась заметной, но голос Лидии больше не использовал её тело.

— Почему она? — спросил Герман.

— Потому что В-29 установила контейнер.

— Ты сказал, что это сделал я.

— Она действовала вашими руками.

— Ребёнок не может действовать руками взрослого.

— В-29 — не ребёнок.

— Хватит повторять должности вместо объяснений.

Михаил тяжело вдохнул. Мембрана внутри раны дрогнула.

— Герман Ратников — это не имя человека. Так назывался протокол возврата личности после полного стирания. Когда субъект терял память, система находила ребёнка В-29, записывала в него ключевые признаки и через его ответы собирала нового Германа. Вы — седьмая реконструкция.

— Значит, Г-7 обозначает номер реконструкции?

— Да.

— А В-29?

— Номер проверяющего субъекта.

— Вера собирала меня?

— Каждая В-29 проверяла очередного Германа. Она задавала вопросы, вызывала реакции, сравнивала поступки с первичной моделью и решала, соответствует ли человек имени.

— Поэтому архив требовал её подтверждения.

— Да.

— Почему ребёнок?

— Взрослого можно убедить выгодой, угрозой и должностью. Ребёнок различает другое: останется человек рядом или уйдёт, когда правда станет неудобной.

Вера слушала, не вмешиваясь.

— Тогда в каком смысле она ввела Белозёрова в кому? — спросил Герман.

— В том же, в каком признала вас Германом Ратниковым. В-29 имела право подтверждать и прекращать личности внутри программы. Месяц назад Вера встретилась с Белозёровым.

— Она была с нами.

— Ночью, когда считалось, что она спит после операции.

— Её вывозили из отдела?

— Нет. Белозёров пришёл сам.

Ратников посмотрел на девочку.

— Ты помнишь?

— Мужчина сидел возле кровати, — ответила Вера. — Я думала, это сон.

— Что он спрашивал?

— Настоящий ли он.

— И что ты сказала?

— Что нет.

— Почему?

— Он знал всё, что должен был помнить, но не боялся ни одного ответа.

Михаил кивнул.

— Для В-29 отсутствие страха означало отсутствие личной памяти. Человек, действительно совершивший преступление, боится хотя бы того, что его узнают. Белозёров рассказывал о смертях как о чужих историях. Вера не подтвердила его личность, и система отключила доступ к первичным ключам.

— От этого он впал в кому?

— В его мозге находился нейронный замок. Пока система признавала личность, поддерживалась работа отдельных участков. После отмены подтверждения замок прекратил стимуляцию.

— Вера не знала последствий.

— Нет.

— Значит, решение приняла не она. Ты использовал детский ответ как команду медицинскому устройству.

— Так был построен протокол.

— Кем?

Михаил посмотрел на него.

— Первым Германом Ратниковым.

— Настоящим?

— Первичным.

— Имя.

— Неизвестно.

— Тогда как установили, что он первый?

— Он сам назвал себя.

— Этого недостаточно.

— Другого начала нет.

Лифт дрогнул. На панели появилась надпись:

«ПОДГОТОВКА К ПОДЪЁМУ РУКОВОДИТЕЛЯ».

С площади доносился гул толпы. Люди узнали, что Герман Ратников якобы возглавил Национальную службу, и теперь требовали его появления. Одни называли его убийцей, другие — человеком, способным остановить психиатрическое вмешательство. Оба лагеря ожидали одного: он должен выйти и принять роль, которую ему приготовили.

Светличная продолжала сканирование контейнера. Под внешней оболочкой обнаружился второй слой, выполненный из плотной керамики. Внутри находился предмет с органической структурой.

— Кость, — сказала она.

— Какая?

— По форме похоже на часть черепа.

Агния увеличила изображение.

— Теменная кость ребёнка.

Вера отступила.

— Чья?

Михаил закрыл глаза.

— Первой В-29.

— Вероники? — спросил Герман.

— Возможно.

— Ты видел её смерть?

— Помню операцию.

— Кто проводил?

— Первый Герман.

— Что находилось в кости?

— Подпись.

— Биологическая?

— Нет. На внутренней стороне вырезан текст.

— Какой?

Михаил начал говорить, но голос прервался. Контейнер под рёбрами подал короткий сигнал, мышцы его груди сократились, и мужчина потерял воздух.

На панели возникло предупреждение:

«ПОПЫТКА РАЗГЛАШЕНИЯ ДО ПОДТВЕРЖДЕНИЯ В-29».

— Устройство реагирует на слова, — сказала Светличная. — В нём микрофон.

— Вера должна разрешить?

— Вероятно.

Герман повернулся к девочке.

— Ты знаешь текст?

— Нет.

— Контейнер тебя распознаёт?

— Не знаю.

— Не подходи.

— Михаил задыхается.

— Если прикоснёшься, можешь активировать содержимое.

— А если не прикоснусь, он умрёт.

— Да.

— Ты опять оставляешь мне выбор.

— Нет. Запрещаю участвовать в процедуре, которой ты не понимаешь. Решение беру на себя.

Ратников подошёл к Михаилу, прижал ладонь к контейнеру и произнёс:

— Я подтверждаю извлечение.

Система ответила:

«ЛИЧНОСТЬ ГЕРМАНА РАТНИКОВА НЕ ЯВЛЯЕТСЯ ПЕРВИЧНОЙ».

— Мне не нужен ваш статус. Я отвечаю за действие сейчас.

«ФОРМАТ НЕ ПОДДЕРЖИВАЕТСЯ».

— Тогда записывай новый.

Фразу Герман уже произносил перед архивом во время отмены преемственности Белозёрова. Тогда система приняла поступки вместо имени. Теперь экран снова начал анализировать последние события: отказ выбрать между детьми, спасение Агнии при сомнении в её личности, остановка кремации ценой принятия полномочий, попытка сохранить Жарову жизнь и отказ признать прежнего себя героем без доказательств.

«СУБЪЕКТ СИСТЕМАТИЧЕСКИ НАРУШАЕТ УСЛОВИЯ ПРОТОКОЛА ГЕРМАНА РАТНИКОВА».

— Верно.

«СУБЪЕКТ НЕ МОЖЕТ ПОДТВЕРЖДАТЬ ДЕЙСТВИЯ ПЕРВИЧНОЙ ЛИЧНОСТИ».

— И не собирается.

«ДОСТУП ЗАПРЕЩЁН».

— Значит, уничтожаем контейнер вместе с доказательством.

Михаил открыл глаза.

— Нельзя.

— Почему?

— Тогда никто не узнает имя первого.

— Имя не стоит жизни ребёнка, чья кость находится внутри.

— Она уже мертва.

— Именно поэтому не может согласиться на использование тела.

Ратников взял медицинский зажим и перерезал провод, соединённый с блуждающим нервом. Сердце Михаила сбилось, но Агния немедленно ввела препарат, восстанавливающий ритм. Второй провод отвечал за дыхательную мускулатуру; его отсоединили после подключения переносной вентиляции. Оставались передатчик и контакт неизвестного назначения.

Светличная обнаружила на корпусе едва заметный след инструмента.

— Контейнер уже открывали.

— Когда?

— После установки. На винтах свежие микроповреждения.

— Значит, содержимое могли заменить.

Михаил смотрел на неё.

— Нет.

— Откуда знаешь?

— Чувствовал, как открывали.

— Когда?

— Сегодня, до пробуждения.

— Кто?

— Агния.

Все повернулись к женщине.

— Я не видела его до лифта, — сказала она.

— Тело могло действовать под управлением Лидии, — ответил Михаил.

— Ты удобный свидетель. Любое действие приписываешь личности, которая его не помнит.

— На ваших перчатках керамическая пыль.

Агния посмотрела на руки. Под ногтями действительно оставался белый порошок. Он мог попасть туда в операционной, холодильной камере или при обработке другого устройства, но в условиях срочности выглядел признанием.

Светличная взяла соскоб и сравнила спектр с оболочкой контейнера.

Состав совпал.

— Ты открывала, — сказал Герман.

— Моё тело — возможно.

— Что находилось внутри?

— Не знаю.

— А Лидия?

Агния закрыла глаза, пытаясь обратиться к памяти, существование которой отрицала.

— Есть образ кости.

— Что на ней написано?

— Не могу прочитать.

— Почему?

— Потому что текст расположен с внутренней стороны моего воспоминания.

— Объясни.

— Я вижу, как держу кость, но смотрю не своими глазами. Тот, кто открывал контейнер, находился внутри тела Михаила и видел Агнию снаружи.

Ратников посмотрел на мужчину.

— Значит, контейнер открывал ты.

— Не помню.

— Твоими глазами видела Агния.

— Или ей дали мою запись.

— Где кость сейчас?

Система ответила вместо него:

«ОРИГИНАЛ ПЕРЕДАН НОСИТЕЛЮ В-29».

Все посмотрели на Веру.

— У меня ничего нет, — сказала девочка.

— Проверь карманы, — попросила Светличная.

Вера вывернула больничную рубашку. Нашлись только кусок голубой ткани, засохшая кровь и небольшой ключ, которого она раньше не видела.

— Что он открывает? — спросил Герман.

Михаил узнал ключ.

— Шестую комнату.

— Она уничтожена.

— Первая — да.

— Где следующая?

— Под трибуной.

Лифт начал подниматься.

Створки верхнего шлюза открылись, и в кабину ворвался гул площади. Гробы поднялись на уровень подземной сцены. Над ними находился металлический помост, сквозь щели которого был виден свет прожекторов. Лидия стояла у трибуны прямо над Ратниковым. Её каблуки находились в нескольких сантиметрах от его головы.

Сотрудники Национальной службы ожидали возле механизма подъёма. Они не нападали. После принятия полномочий система признавала Германа руководителем, и теперь каждый должен был решить, исполнять ли его приказы или следовать Лидии.

— Освободить людей из гробов, — сказал Ратников.

Сотрудники посмотрели на Лидию через монитор.

— Приказ руководителя зарегистрирован, — сообщила система.

Замки открылись. Обездвиженных криминалистов начали извлекать и подключать к вентиляции. Приказ работал.

— Задержать Лидию Орлову.

Система ответила:

«ЛИЧНОСТЬ С ТАКИМ ИМЕНЕМ НЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАНА СРЕДИ ЖИВЫХ».

— Тогда задержать женщину, находящуюся у трибуны.

«ОБЪЕКТ ИМЕЕТ ДИПЛОМАТИЧЕСКУЮ НЕПРИКОСНОВЕННОСТЬ».

— Какую должность она занимает?

На экране появился ответ:

«В-29».

Вера прочитала.

— Она тоже В-29?

— Нет, — сказал Михаил. — Она стала ею после того, как забрала кость.

— В-29 — не ребёнок, — произнесла Агния. — Это человек, владеющий первичным доказательством и имеющий право подтверждать личность руководителя.

— Значит, Лидия открыла контейнер и забрала кость.

— Моими руками.

— Зачем оставила ключ Вере?

— Чтобы привести её в шестую комнату.

Ратников смотрел на щели в сцене. Лидия продолжала говорить о защите общества, пока под её ногами лежали живые люди в гробах.

— Она ждёт, что Вера сама откроет комнату, — сказал Герман.

— Почему не может открыть своим ключом? — спросила Светличная.

— Потому что ключ передан ребёнку. Вера должна войти добровольно.

— Что внутри?

Михаил ответил:

— Белозёров.

— В коме?

— Уже нет.

На площади прекратилась речь. Лидия сделала шаг назад.

Из глубины подземного помещения донёсся звук открывающегося замка, хотя Вера ещё держала ключ в ладони.

Кто-то открыл шестую комнату изнутри.

На трибуну поднялся Аркадий Белозёров.

Он двигался медленно, опираясь на трость. Лицо было настоящим, без проекции, кожа сохраняла следы длительного медицинского сна. Толпа замолчала.

Лидия отступила от микрофона.

— Он не должен был проснуться, — сказала Агния.

— Кто его разбудил? — спросил Герман.

Вера посмотрела на ключ.

— Я.

— Ты ничего не открывала.

— Но хотела узнать, что внутри.

Михаил закрыл рану мембраной.

— Для программы намерение В-29 равнозначно действию.

Белозёров подошёл к краю трибуны и посмотрел вниз, словно видел Ратникова через металл.

— Герман Андреевич, — сказал он, — вы опять пришли позже собственного плана.

— Кто ввёл вас в кому?

— Вы.

— Через Веру?

— Нет. Лично.

— Я не помню.

— Поэтому план и удался.

— Кто управляет третьей частью программы?

Белозёров указал на Лидию.

— Она думает, что она.

Лидия побледнела.

— Вы были отключены.

— Тело — да.

— Доступ к системам закрыт.

— Вы управляли системами, которые я оставил.

— Я уничтожила вашу сеть.

— Вы расширили её на всю страну.

Ратников понял, что возвращение Белозёрова тоже было предусмотрено. Лидия считала, что использует старую программу для разоблачения государства, но каждый её шаг создавал именно то общество, которое хотел профессор: люди добровольно соглашались на общую правду, родственники нажимали кнопки кремации, эксперты подтверждали заранее написанные события, а Ратников принял руководство службой, чтобы остановить немедленное убийство.

— Зачем вам Лидия? — спросил Герман.

— Чтобы доказать, что сопротивление эффективнее приказа. Вы, Лидия и Агния уничтожили мои имплантаты, раскрыли архив и заставили людей бояться психиатрического вмешательства. Теперь они сами потребуют единого органа защиты.

— Национальной службы.

— Которую возглавляете вы.

— Я распущу её.

— Тогда люди решат, что вы оставили страну без защиты.

— Передам материалы независимому следствию.

— Независимых органов больше нет.

— Создадим.

Белозёров улыбнулся.

— Именно так начинается новое государство, Герман Андреевич. С человека, который вынужден создать правильный орган, потому что старые неправильны.

— Я не стану правителем.

— Вы уже отдаёте приказы.

— Чтобы спасать людей.

— Все начинают с этого.

Толпа на площади не слышала разговора под сценой. Для неё Белозёров молчал, глядя на закрытые гробы. Затем профессор поднял руку. Люди приложили пальцы к вискам.

— Не Отцы, — прошептала Вера. — Избиратели.

Белозёров произнёс:

— Сегодня вы должны выбрать, кому доверите защиту собственной памяти.

На экранах появились три лица: АРКАДИЙ БЕЛОЗЁРОВ. ЛИДИЯ ОРЛОВА. ГЕРМАН РАТНИКОВ. Под каждым находилась красная кнопка.

— Он проводит выборы, — сказала Светличная.

— Не выборы, — ответил Михаил. — Подтверждение личности Отца.

Люди начали голосовать. Первые результаты появились сразу. Белозёров получал большинство. Лидия шла второй. Ратников — последним.

— Что произойдёт с победителем? — спросил Герман.

Михаил посмотрел на контейнер в своей груди.

— Его память признают государственной.

— А остальные?

— Их воспоминания станут симптомами.

— Миллионы людей, проголосовавших иначе, объявят больными?

— Не сразу. Сначала предложат лечение.

Вера сжимала ключ шестой комнаты. На его поверхности проступила кровь. Край металла разрезал ладонь, но девочка не замечала.

— Я могу отменить, — сказала она.

— Как?

— Не подтвердить никого.

— Тогда что произойдёт?

— Не знаю.

— Значит, ничего не делай.

— Победит Белозёров.

— Мы найдём другой способ.

— Люди уже выбирают.

— Их выбор изготовлен страхом.

— Но они нажимают сами.

Ратников взял девочку за руку.

— Послушай. Тебя всю жизнь заставляли определять, кто настоящий. Герман, отец, врач, ребёнок, носитель. Каждый раз взрослые перекладывали на тебя решение, за которое не хотели отвечать сами. Ты не обязана выбирать Отца для страны.

— А если не выберу, он победит.

— Тогда отвечать будем мы, взрослые. Не ты.

Вера разжала пальцы. Ключ упал на пол. В этот момент контейнер в груди Михаила открылся. Никто его не касался. Решение Веры отказаться от роли стало правильной комбинацией. Керамическая оболочка разделилась, и внутри действительно оказалась детская теменная кость. На внутренней поверхности был вырезан текст. Светличная направила фонарь и прочитала: «ПЕРВЫЙ ГЕРМАН РАТНИКОВ — АРКАДИЙ БЕЛОЗЁРОВ». Ниже находился отпечаток детской ладони и дата, предшествовавшая созданию программы. Ратников посмотрел на профессора.

— Вы создали меня из себя.

Белозёров покачал головой.

— Нет. Я создал себя из вас.

— Что это значит?

Профессор снял трость с опоры и выпрямился.

— Первым был не я и не вы. Первой была девочка, чью кость вы держите. Она придумала Германа Ратникова как взрослого, который однажды придёт и остановит нас.

— Вероника?

— Ей было семь лет. Мы просили нарисовать человека, которому она сможет доверять. Она дала ему имя, характер и поступки. Потом мы создали несколько взрослых носителей по её описанию.

Вера смотрела на кость.

— Герман никогда не существовал?

— Существовал каждый раз, когда поступал так, как она надеялась.

— А Белозёров?

— Был первым взрослым, прошедшим её проверку. Потом перестал соответствовать.

— Поэтому она создала следующего?

— Поэтому мы создали.

Ратников почувствовал не исчезновение личности, а тяжесть чужой детской надежды, превращённой врачами в эксперимент. Его могли собрать из воспоминаний, назначить имя и дать биографию, но поступки после пробуждения не принадлежали Веронике, Белозёрову или программе.

— Где её тело? — спросил он.

Профессор посмотрел на Веру.

— Перед вами.

— Вера — не Вероника.

— Биологически — её последняя реконструкция.

— Она отдельный человек.

— Тогда спросите, почему кость открылась после её решения.

— Потому что устройство распознало поведенческий ключ.

— А поведение откуда?

— Из её собственного выбора.

Белозёров снова улыбнулся.

— Вы научились отвечать правильно.

На экране результаты голосования остановились. За Белозёрова проголосовал ровно пятьдесят один процент. Система объявила победителя. Толпа опустилась на колени. Но профессор не праздновал. Он смотрел на цифры с тревогой.

— Что случилось? — спросил Герман.

Лидия первой поняла.

— Это не наши результаты.

— Чьи?

— Люди не выбирали между тремя лицами.

Она открыла внутреннюю статистику. На телефонах граждан находился другой вопрос: «СОГЛАСНЫ ЛИ ВЫ ОТКАЗАТЬСЯ ОТ ЛИЧНОЙ ПАМЯТИ РАДИ БЕЗОПАСНОСТИ СТРАНЫ?» Пятьдесят один процент ответил «ДА». Белозёров смотрел на экран.

— Я не запускал этот вопрос.

— Я тоже, — сказала Лидия.

— Тогда кто?

Все системы площади одновременно открыли шестую комнату. Из-под трибуны донёсся детский смех. Не записанный и не пропущенный через динамики. Настоящий. Михаил посмотрел на пустой контейнер в своей груди.

— Кость была не ключом, — сказал он. — Она удерживала дверь закрытой.

Из тёмного прохода вышла девочка семи лет. У неё не было лица Веры. На шее стояла маркировка: В-0. Она посмотрела на Германа и улыбнулась.

— Ты всё-таки пришёл, — сказала Вероника. — Теперь можно начинать сначала.




                Глава 12. Право помнить.




   Девочка с маркировкой В-0 вышла из тёмного прохода босиком. На ней была серая больничная рубашка без номера, кровь на ступнях принадлежала не ей, а людям, которых протащили через шестую комнату до открытия двери. Она выглядела не старше семи лет, однако двигалась без детской осторожности: не оглядывалась, не искала взрослого и не боялась раскрытых гробов. Страх в ней не отсутствовал. Его удалили из поведения, оставив внутри тела, где он проявлялся частым пульсом, мелкой дрожью пальцев и привычкой задерживать дыхание перед каждым голосом взрослого человека.

Вероника посмотрела на кость в раскрытом контейнере Михаила и коснулась собственной головы.

— Вы взяли мою память.

— Это не твоя кость, — сказал Ратников.

— На ней мой номер.

— Номер принадлежит программе.

— Значит, и я принадлежу.

— Нет.

Девочка перевела взгляд на Веру.

— Он всегда так говорит?

— Когда уверен, — ответила Вера.

— А когда не уверен?

— Тоже. Только медленнее.

Вероника улыбнулась. На несколько секунд она стала обычным ребёнком, которому понравился ответ другого ребёнка. Потом в глубине прохода включились лампы, и выражение исчезло.

За её спиной находилась шестая комната. Она не имела ничего общего с подвалом, больницей или операционной. Это был небольшой зал, заставленный серверами, стойками связи и прозрачными шкафами с бумажными архивами. Белозёров сохранил документы рядом с электронной системой не из уважения к подлинности. Бумага требовалась для тех случаев, когда цифровая запись противоречила новой версии прошлого. Старый документ уничтожали, новый помещали на его место, и человек, увидевший настоящий лист с печатью, переставал спрашивать, когда именно его напечатали.

На центральном экране продолжалось голосование. Пятьдесят один процент граждан добровольно согласился отказаться от личной памяти ради безопасности страны. Под результатом шёл обратный отсчёт до вступления решения в силу.

Оставалось одиннадцать минут.

— Что произойдёт после окончания? — спросил Ратников у Белозёрова.

Профессор стоял на сцене, но его голос передавался в подземное помещение без задержки.

— Ничего необычного. Люди продолжат жить, работать, воспитывать детей и помнить прошлое.

— Тогда от чего они отказались?

— От права считать собственное воспоминание доказательством.

— Личная память и раньше не являлась достаточным доказательством в суде.

— Но могла стать основанием для проверки. После принятия протокола любое воспоминание, противоречащее государственному архиву, будет рассматриваться как симптом психического расстройства.

Светличная посмотрела на шкафы с документами.

— Вы превратили расхождение в диагноз.

— Мы защитили общество от изготовленной памяти.

— Кто будет определять, какая память изготовлена?

— Национальная служба.

— Которую возглавляет Ратников.

— Временно.

— Кто затем?

Белозёров посмотрел на Веронику.

— Тот, кого подтвердит В-0.

Ратников понял назначение девочки. Вера проверяла отдельных носителей, сравнивала поступки с моделью Германа и имела право отменить личность внутри программы. В-0 находилась раньше всех номеров. Она должна была определять не настоящего человека, а само правило, по которому настоящими будут считаться остальные. Ребёнка лишили биографии, родства и имени, чтобы представить её решение беспристрастным. Человек без прошлого должен был установить прошлое страны.

— Почему она Вероника? — спросил Герман.

— Потому что так назвала себя первая девочка, — ответил Белозёров. — Каждый следующий ребёнок принимал имя вместе с ролью.

— Сколько их было?

— Нулевая всегда одна.

— Я спрашиваю о телах.

Профессор помедлил.

— Сорок три.

Вера посмотрела на маленькую девочку.

— Где остальные?

— Завершили работу, — ответил Белозёров.

— Умерли?

— Были освобождены от роли.

— Где тела?

— В основании шестой комнаты.

Ратников направил фонарь на пол. Между металлическими плитами проходили тонкие швы. Светличная опустилась на колено, вставила инструмент в зазор и подняла первую панель.

Под ней находились детские кости.

Не общая могила, куда тела бросали после смерти, а конструкция. Черепа, рёбра и длинные кости уложили по размерам, залили прозрачным составом и использовали как нижний слой пола. На каждом черепе стояла маркировка В-0. У некоторых отсутствовали теменные фрагменты, подобные тому, который Михаил носил внутри груди.

Вероника смотрела без удивления.

— Мне сказали, они держат комнату закрытой.

— Тебе сказали правду, — ответила Светличная. — Только не объяснили как.

Криминалист начала фиксацию останков. Даже сейчас, когда до запуска системы оставались минуты, она выставляла масштаб, снимала общий план и записывала положение каждой кости. Белозёров рассчитывал, что срочность уничтожит процедуру, заставит людей бежать к серверам, топтать детские останки и позже спорить, существовали ли они. Светличная не дала ему этой возможности.

— Сорок три ребёнка, — сказала она. — Причина смерти?

— Потеря функции, — ответил профессор.

— Медицинская причина.

— Остановка сердечной деятельности.

— От чего?

— Страх.

Горин говорил правду. Белозёров изучал смерть, вызванную не ядом и не повреждением, а уверенностью человека в неизбежном конце. Детей помещали в шестую комнату, показывали им исчезновение предыдущих носителей и сообщали, что ошибка при проверке личности приведёт к гибели других людей. В-0 выбирала, принимала ответственность, ждала последствий и умирала, когда система демонстрировала ей тела якобы погибших по её решению. Сердца не выдерживали страха, а врачи извлекали их, скрывали признаки и помещали кости под пол, чтобы следующая девочка буквально стояла на тех, кого считала собственным прошлым.

— Для чего вам было столько В-0? — спросил Герман.

— Мы искали ребёнка, способного принять решение без привязанности.

— То есть без совести.

— Без личного интереса.

— Совесть и есть личное участие в чужой боли.

— Именно поэтому взрослые принимают несправедливые решения. Они спасают знакомого, жертвуют неизвестным и называют это человечностью.

— А вы заставляли детей жертвовать всеми одинаково.

— Государство не может любить одного гражданина сильнее другого.

— Государство вообще не умеет любить. Для этого существуют люди.

Белозёров не ответил. Его лицо на экране оставалось спокойным, но рука сильнее сжала трость. После комы профессор ещё не полностью владел телом. Он нуждался в системе не только ради власти. Национальная служба поддерживала его юридическую и физическую жизнь, подтверждала личность, открывала медицинские контуры и не позволяла преемникам признать его очередным умершим носителем.

Лидия стояла возле трибуны. Толпа считала её помощницей профессора, сотрудники службы — носителем В-29, а система предоставляла дипломатическую неприкосновенность. Но впервые женщина выглядела растерянной. Она уничтожила имплантаты Белозёрова, раскрыла архив, организовала первый приказ и заставила государство показать, насколько легко оно признаёт живых мёртвыми. Ей казалось, что жестокость необходима для окончательного разоблачения. Теперь Лидия увидела, что каждое её преступление не разрушало систему, а доказывало её эффективность.

— Ты знала о детях под полом? — спросил Ратников.

— Нет.

— О В-0?

— Считала её алгоритмом.

— Кто дал тебе доступ к первой фазе?

— Михаил.

Все посмотрели на мужчину с раскрытой грудью.

— Я передал ключ, — сказал он. — Но получил его от первого Германа.

— От Белозёрова? — спросила Лидия.

— Я думал, от Ратникова.

— Ты видел лицо?

— Нет.

— Голос?

— Его.

Михаил указал на Германа.

— Голос можно восстановить, — сказала Светличная.

— Я знаю.

— Тогда почему подчинился?

— Потому что приказ требовал уничтожить программу.

— А вместо этого ты привёл нас к В-0.

— Теперь понимаю.

Лидия опустила голову. Между ней и Михаилом не существовало тайного соглашения равных. Оба получили части одного плана, оба считали себя людьми, решившими использовать систему против создателя, и оба совершали именно те действия, которые Белозёров не мог выполнить открыто. Михаил создал дело Коростылёвых, Лидия принесла семью в жертву, Агния спасла Веру, Ратников уничтожил старую сеть, а государство добровольно передало память новой службе. Никому не приказывали завершать всю последовательность. Каждому дали одну убедительную необходимость.

— Кто запустил вопрос об отказе от памяти? — спросил Герман.

Белозёров посмотрел на Веронику.

— Она.

— Девочка не имеет доступа к голосованию.

— Имеет.

— Ты нажала кнопку? — спросила Вера.

Вероника покачала головой.

— Я спросила, хотят ли люди больше не бояться.

— Когда?

— Пока спала.

— Кто говорил с тобой?

— Герман.

Ратников приблизился.

— Я?

Девочка посмотрела не на него, а на Михаила.

— Он был старше.

Михаил побледнел.

— Я никогда её не видел.

— Ты сказал: если люди откажутся от своей памяти, им больше не будет больно.

— Это ложь.

— Теперь говоришь иначе.

— Потому что этого не говорил.

— Я помню.

Герман уже знал, как бесполезно спорить с воспоминанием ребёнка. Нужно было искать действие, которое существовало вне её головы.

Светличная вошла в шестую комнату, не наступая на вскрытый участок пола. На центральной консоли сохранился журнал доступа. Он был защищён, но система признавала её официально мёртвой и потому не ожидала попытки входа с её учётной записи. Криминалист использовала автономный терминал, подключилась напрямую к кабелю и извлекла локальную копию команд.

— Вопрос сформулировала В-0, — сказала она. — Но отправила не девочка. Сигнал поступил через кардиальный канал Михаила.

— Контейнер, — произнесла Агния.

В керамической оболочке находилась кость, но металлический корпус служил передатчиком. Пока Михаил считал его хранилищем доказательства, устройство использовало его голос, пульс и биометрию для доступа к системе. Каждое воспоминание, которое он произносил, становилось командой.

— Я запустил голосование? — спросил он.

— Физически — твой передатчик.

— А решение?

— Подготовлено заранее.

— Кем?

Светличная открыла подпись команды.

На экране появилось имя:

МИХАИЛ КОРОСТЫЛЁВ.

Не номер, не должность и не чужое лицо.

Его имя.

— Я не помню.

— Это уже не имеет значения, — сказала Лидия. — Ты всегда требовал от меня отвечать за решения, которые принимала сама.

— Я не знал, что передатчик работает.

— А я не знала, что маршрут приведёт к осаде.

— Ты знала, что погибнут Коростылёвы.

— А ты знал, что мне придётся использовать их смерть.

Михаил хотел возразить, но остановился. Он годами считал себя хранителем плана Ратникова, ребёнком, которого использовали взрослые, и живым доказательством преступлений Белозёрова. Теперь система предъявила его собственную подпись. Она могла быть поддельной, но отрицание означало бы повторить путь каждого участника программы: признать настоящими только те действия, которые соответствовали удобной памяти.

— Я отвечу, — сказал Михаил. — Но сначала установите, что именно сделал.

— Если выживешь, установим, — ответил Герман.

На площади обратный отсчёт показывал семь минут.

Белозёров спустился со сцены к подземному входу. Сотрудники расступались перед ним, однако профессор больше не контролировал замки. Руководителем службы числился Ратников.

— Закрыть доступ Белозёрову в шестую комнату, — приказал Герман.

Система ответила:

«ТРЕБУЕТСЯ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ В-0».

Вероника посмотрела на профессора.

— Он сказал, что я умру, если не впущу.

— Это правда? — спросила она Германа.

— Не знаю.

— Если впущу, умрут другие?

— Возможно.

— Тогда как выбрать?

— Никак.

— Но от меня требуют.

— Пусть требуют.

— Время закончится.

— Пусть.

— Люди отдадут память.

— Это их решение, даже если ими манипулировали. Мы можем остановить систему, но не имеем права заставлять тебя принимать ответственность за миллионы взрослых.

— Тогда зачем я нужна?

— Им — чтобы они не отвечали сами. Нам — потому что ты ребёнок, которого нужно вывести отсюда.

Вероника смотрела на него долго. В её глазах появилось то, чего Белозёров так боялся в детях: не правильный ответ, а отказ признавать вопрос законным.

— Я не подтверждаю, — сказала она.

Система повторила запрос.

— Не подтверждаю никого.

— Выберите носителя государственной памяти.

— Не буду.

— Без носителя архив утратит юридическую силу.

— Пусть.

Белозёров ударил тростью по двери.

— В-0, подтвердить Аркадия Белозёрова!

Девочка вздрогнула. Этот голос сопровождал её с первого воспоминания. Он объяснял, кого спасать, кто погиб по её ошибке, когда можно спать и какое имя считать своим.

Вера подошла к ней и взяла за руку.

— Тебя зовут Вероника?

— Так звали всех.

— А тебя?

— Не знаю.

— Тогда пока не выбирай. Ни имя, ни Отца, ни страну. Просто выйди со мной.

— Если я выйду, комната умрёт.

— Комнаты не умирают.

— Под полом дети.

— Они уже умерли. Ты не обязана оставаться их продолжением.

Вероника сделала первый шаг к выходу.

Система включила записи детского плача. Сорок три голоса звали её по номеру, просили не бросать, сообщали, что без В-0 их смерть окажется напрасной. Девочка остановилась.

— Это они.

— Нет, — сказала Вера. — Это взрослые используют голоса мёртвых детей.

— Откуда знаешь?

— Потому что со мной делали так же.

Вера не тянула её за руку. Просто стояла рядом.

Вероника сделала второй шаг.

Белозёров вошёл в подземное помещение через боковой доступ. У него в руке появился пистолет. Сотрудники Национальной службы не остановили профессора: система не признавала его руководителем, но десятилетия подчинения оказались сильнее нового приказа.

— Вернись в комнату, — сказал он.

Девочка закрыла уши.

— Положите оружие, — потребовал Ратников.

— Вы не понимаете последствий.

— Понимаю достаточно.

— Без В-0 страна лишится единого основания памяти. Тысячи приговоров, решений и диагнозов будут оспорены. Преступники выйдут на свободу. Больные потребуют признать голоса настоящими. Родители перестанут верить документам о смерти детей.

— Значит, каждое дело придётся проверить заново.

— Это невозможно.

— Тогда начнём с тех, кого успеем.

— Государство не выдержит такой правды.

— Ложь оно тоже не выдержит. Только умрёт позже и назовёт это порядком.

Белозёров направил пистолет на Веронику.

— В-0 должна завершить подтверждение.

Михаил шагнул между ними.

Пуля вошла в раскрытую грудь, пробила мембрану и ударила в металлическое крепление контейнера. Вторая прошла выше, разорвав лёгкое. Михаил остался стоять. Он закрыл девочку телом и посмотрел на Германа.

— Теперь это моё решение, — сказал он.

Белозёров выстрелил третий раз.

Михаил упал.

Ратников выбил оружие из руки профессора, но не ударил его. Белозёров был слаб после комы, падение оказалось достаточно тяжёлым. Герман заломил ему руки и надел наручники Жарова.

— Вы не можете меня задержать, — сказал профессор.

— Могу.

— Как руководитель службы?

— Как свидетель преступления.

— Свидетели не задерживают.

— Тогда как человек, пресекающий убийство.

— Вы опять создаёте закон под поступок.

— Нет. Передаю вас тем, кто установит состав преступления.

— Кому? Ваши криминалисты официально мертвы.

— Сначала вернём им жизнь.

Михаил лежал возле входа в шестую комнату. Агния прижала ткань к ране, но кровь заполняла разрез быстрее, чем она успевала её отводить. Одна пуля разрушила сосуд возле сердца. Оперировать было негде и некогда.

— Контейнер удерживал кровотечение, — сказала Агния. — После попадания крепление сместилось.

Михаил попытался вдохнуть.

— Моё имя… настоящее?

— Пока да, — ответил Ратников.

— Не отдавай другому.

— Не отдам.

— А если я не Миша?

— Тогда человек, назвавшийся Михаилом Коростылёвым, спас ребёнка и умер под этим именем. Этого достаточно для могилы.

— Я не хотел умирать.

— Знаю.

— Думал, когда дойдём до конца, вспомню мать.

— Может быть, вспомнишь.

— Не лги.

— Тогда нет. Возможно, не вспомнишь.

Михаил улыбнулся окровавленными губами.

— За это ты и не первый.

— За что?

— Первый всегда знал правильный ответ.

Он умер, не закрыв глаз.

Вероника смотрела на его тело.

— Он погиб из-за меня.

— Нет, — сказал Герман. — Белозёров выстрелил. Михаил сам решил закрыть тебя. Не забирай у него поступок и не бери себе чужую вину.

— Но если бы я осталась…

— Тогда Белозёров убил бы тебя иначе.

Ратников поднял пистолет профессора, извлёк магазин и передал оружие Светличной в разобранном виде.

— Зафиксируйте выстрелы, положение гильз, руки Белозёрова и кровь Михаила. До выхода никто не касается тела.

Криминалист кивнула. Возле неё лежали раненые сотрудники, над площадью шло голосование, но работа снова началась с масштаба и фотографии. Смерть Михаила не должна была стать очередной общей историей. У неё были оружие, пули, направление выстрелов, свидетель и конкретный человек, нажавший спуск.

Лидия спустилась к шестой комнате. Сотрудники не задерживали её, потому что приказ Ратникова не распознавал имя, но Светличная перегородила дорогу.

— Вы арестованы.

— На каком основании?

— Организация убийства семьи Коростылёвых, подмена записей, создание условий осады, незаконное использование государственной системы и покушение на жизнь людей в институте.

— Семьи не существовало.

— Убитые существовали.

— Я дала признание.

— Поэтому получите суд, а не должность.

Лидия посмотрела на тело Михаила.

— Он знал, что погибнет.

— Это ничего не меняет.

— Он создал маршрут.

— Это тоже будет расследовано.

— А Агния?

— Отдельно.

— Она находится в моём теле.

Светличная подошла ближе и сняла с Лидии перчатку. Взяла образец крови, затем такой же у Агнии. Экспресс-анализ показал отсутствие генетического совпадения.

— Не в вашем теле, — сказала криминалист. — Вам обеим это внушили.

Агния смотрела на результаты.

— Но мои медицинские записи принадлежат Лидии.

— Записи — да. Тело — нет.

— Тогда кто я?

— Установим.

Лидия впервые испугалась не наказания, а потери объяснения. Она считала Агнию созданной личностью в собственном теле и потому относилась к её поступкам как к действиям отделённой части себя. Теперь перед ней стояла другая женщина, биологически чужая, которой Лидия приписывала свою память, вину и право распоряжаться жизнью.

— Значит, я не создавала Агнию, — сказала она.

— Возможно.

— Тогда кто?

— Не знаете?

— Нет.

— Запишите именно это.

Светличная включила механический диктофон. Лидия назвала имя и произнесла:

— Я не знаю, кто создал Агнию Воронцову.

Это было первое её признание, не содержавшее готового виновного.

До завершения голосования оставалось три минуты.

Ратников вошёл в шестую комнату. Система признала его руководителем и открыла доступ к архиву. На экране находились три команды:

ПОДТВЕРДИТЬ РЕЗУЛЬТАТ

ОТМЕНИТЬ ГОЛОСОВАНИЕ

ПЕРЕДАТЬ РЕШЕНИЕ В-0

Третий вариант был выделен как рекомендуемый.

Герман выбрал четвёртое действие, которого не было на экране. Открыл все архивные разделы, снял ограничения, отменил медицинские и государственные допуски и начал передачу документов в публичные хранилища. Система сопротивлялась, требовала основание и предупреждала об угрозе национальной безопасности.

— Основание: материалы являются доказательствами массовых преступлений.

«ПУБЛИКАЦИЯ МОЖЕТ ПРИЧИНИТЬ ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ВРЕД».

— Предупреждение оставить. Доступ не ограничивать.

«СРЕДИ МАТЕРИАЛОВ НАХОДЯТСЯ ПОДДЕЛЬНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ».

— Каждую запись обозначить как непроверенную. Исходные файлы сохранить вместе с изменениями.

«ГРАЖДАНЕ НЕ СМОГУТ ОТЛИЧИТЬ ПРАВДУ».

— Не обязаны сразу. Для этого существуют следствие, экспертиза и суд.

«ЕДИНАЯ ВЕРСИЯ ОТСУТСТВУЕТ».

— Именно.

Передача началась.

На площади экраны разделились на тысячи окон. Люди увидели не одну правду, а несовпадающие записи: операции, признания, подмены, детей шестой комнаты, живого Зимина с заранее оформленной смертью, мать Мити со щипцами, механические тела, гробы с обездвиженными криминалистами, Михаила с контейнером и Белозёрова, стрелявшего в него. Рядом с каждой записью стояла пометка:

«ПОДЛИННОСТЬ НЕ УСТАНОВЛЕНА. ТРЕБУЕТСЯ НЕЗАВИСИМАЯ ПРОВЕРКА».

Толпа не прозрела мгновенно. Одни кричали, что материалы изготовил Ратников. Другие требовали освободить Белозёрова. Третьи увидели родственников среди пациентов и бросились к сцене. Начались драки. Люди обвиняли друг друга, разбивали экраны и пытались сохранить файлы на телефоны.

Единой памяти больше не существовало.

На её месте возник хаос множества свидетельств.

Это не было победой. Но в хаосе оставалась возможность расследования, тогда как единая версия уже содержала приговор.

Голосование закончилось.

Система запросила подтверждение результата у В-0.

Вероника стояла рядом с Верой у выхода из комнаты.

— Что мне сказать? — спросила она.

— Что считаешь правильным, — ответил Белозёров.

— Не слушай его, — сказала Лидия.

— Подтверди только себя, — попросила Вера.

— А если я не знаю, кто я?

Ратников подошёл к девочке.

— Тогда скажи именно это.

Вероника посмотрела на экран.

— Я не знаю своего имени. Не знаю, кто мои родители, какие воспоминания принадлежат мне и кто говорил со мной во сне. Поэтому не могу решать, что должны помнить другие.

Система потребовала выбрать допустимый формат.

— Я отказываюсь подтверждать результат.

«ОТКАЗ В-0 ЯВЛЯЕТСЯ ПРИЗНАКОМ НЕДЕЕСПОСОБНОСТИ».

— Возможно.

«НАЗНАЧИТЬ ОПЕКУНА».

Девочка посмотрела на Ратникова.

— Нет, — сказал Герман. — Не выбирай меня потому, что система требует взрослого.

— А если я хочу?

— Тогда позже, когда выйдешь отсюда и узнаешь, что существуют другие люди.

— Ты уйдёшь?

— Нет.

— Обещаешь?

Ратников вспомнил всех взрослых, обещавших детям вернуться после операции, а затем превращавших ложь в утешение.

— Не могу обещать, что всегда буду рядом. Меня могут арестовать или убить. Но пока жив и могу прийти — не исчезну без объяснения.

Вероника кивнула.

— Тогда временно ты.

Система зарегистрировала Ратникова опекуном В-0 и потребовала от него подтвердить государственную память.

— Полномочия Национальной службы прекращаю. Все решения передаю независимой следственной комиссии после проверки состава и отвода заинтересованных лиц.

«СЛУЖБА НЕ МОЖЕТ СУЩЕСТВОВАТЬ БЕЗ РУКОВОДИТЕЛЯ».

— Тогда пусть не существует.

Он отключил центральный узел.

Серверы погасли. Замки открылись. Экраны на площади потеряли единый сигнал, но опубликованные материалы уже расходились по тысячам устройств.

Сотрудники службы стояли неподвижно, не понимая, кому теперь подчиняться. Ратников приказал им сложить оружие, но приказ больше не имел системной силы. Одни подчинились по привычке, другие ушли, третьи остались возле Белозёрова, считая профессора единственным законным руководителем.

Светличная вывела на сцену людей, официально признанных мёртвыми. Гробы открывались один за другим. Медики вводили антидот, восстанавливали дыхание и поднимали тех, кого родственники уже оплакали.

Жена Тихонова увидела мужа.

Сначала не поверила. Она решила, что перед ней двойник, созданный Ратниковым. Тогда Тихонов, ещё не способный двигаться, моргнул в ритме старой семейной игры, которой они учили дочерей отвечать через окно. Женщина подошла, коснулась его лица и закричала. Не от радости. На ней лежала вина за согласие нажать кнопку, и теперь никакое объяснение не могло быстро снять её.

— Я думала, ты мёртв, — повторяла она.

Тихонов не мог ответить.

Рядом лежал мешок майора.

Он был пуст.

Огонь уничтожил единственного человека, тело которого не успели заменить.

Белозёрова вывели на сцену в наручниках. Толпа увидела профессора рядом с живым Ратниковым, Лидией, двумя девочками, ранеными криминалистами и гробами. Люди не знали, кого считать преступником. Кто-то бросил в Германа камень, кто-то пытался прорваться к Белозёрову за благословением, кто-то кричал имя Веры.

Ратников не стал произносить речь.

Он подошёл к микрофону и сказал только:

— Здесь совершены преступления. У них есть погибшие, исполнители, организаторы, свидетели и доказательства разной степени достоверности. Ни один человек на этой сцене не получит права объявить свою память государственной. Включая меня.

Он передал микрофон Светличной.

Криминалист назвала число обнаруженных тел, перечислила изъятые предметы, указала на признаки постановки и предупредила, что ни одна версия пока не доказана полностью. Толпа требовала простого ответа, но получала процедуру: экспертизы, идентификации, сроки, фамилии ответственных и необходимость повторной проверки каждого материала.

Правда не была красивой.

Она не помещалась в лозунг.

Именно поэтому Белозёров проиграл площадь, хотя ещё не проиграл страну.

К утру задержали Лидию, профессора и оставшихся сотрудников института. Агния добровольно сдала документы и потребовала провести независимую проверку собственной личности. Светличная отказалась руководить комиссией из-за личной заинтересованности, но передала плёнки и подписанный протокол другому следователю. Седов поехал в больницу под охраной. Тихонов остался жив, хотя двигательные функции возвращались медленно.

Михаила вынесли последним.

На мешке не было фамилии. Ратников собственноручно написал:

«МИХАИЛ КОРОСТЫЛЁВ. ЛИЧНОСТЬ ТРЕБУЕТ УСТАНОВЛЕНИЯ. ИМЯ СОХРАНИТЬ».

Вера и Вероника стояли рядом. Теперь было видно, что они совсем не похожи. Сходство существовало только в роли, которую взрослые пытались передавать детям.

— Что будет со мной? — спросила Вероника.

— Сначала больница, — ответил Герман. — Потом будем искать твою семью.

— А если её нет?

— Значит, искать будем тех, кто знал тебя до шестой комнаты.

— А если никто не знал?

— Тогда начнёшь с того дня, который помнишь сама.

— Я помню только сегодня.

— Достаточно для начала.

Она взяла Веру за руку.

Солнце поднималось над площадью. Люди не расходились. Одни читали опубликованные архивы, другие удаляли их, боясь увидеть родственников или собственные признания. Государственные каналы уже называли случившееся попыткой переворота. Несколько регионов отказались признавать роспуск Национальной службы. Врачи Белозёрова заявили, что профессор находился под воздействием Ратникова и не отвечал за стрельбу.

Ничего не закончилось.

Но впервые преступление не получило одного удобного автора.

Через три часа Светличная нашла Германа в машине скорой помощи. Врачи обработали плечо, зашили ладонь и требовали госпитализации, но он ждал, пока осмотрят детей.

Криминалист держала распечатку результатов голосования.

— У нас проблема.

— Какая?

— Пятьдесят один процент, ответивший «да», не был целью.

— Объясните.

— Я проверила журнал передачи. После голосования их данные не изменились. Никакого лечения, блокировки документов и вмешательства в память не запущено.

— Тогда зачем Белозёров собирал согласия?

— Не собирал. Он уже знал, что эти люди примут государственную версию при достаточном страхе. Проверять их не требовалось.

Герман понял раньше, чем она показала вторую страницу.

— Ему нужны были ответившие «нет».

— Сорок девять процентов. Система зафиксировала их имена, адреса, родственников, места работы, медицинские записи и людей, которым они доверяют.

— Список сопротивления.

— Да.

— Куда передан?

— В региональные подразделения Национальной службы за минуту до отключения узла.

— Я распустил службу.

— Центральную. Региональные управления получили автономный приказ раньше.

— Какой?

Светличная передала документ.

В верхней части стояла подпись Германа Ратникова, созданная из его поведенческого подтверждения. Ниже находился текст:

«ГРАЖДАНЕ, ОТКАЗАВШИЕСЯ ПЕРЕДАТЬ ЛИЧНУЮ ПАМЯТЬ ГОСУДАРСТВУ, ПОДЛЕЖАТ ПРОФИЛАКТИЧЕСКОЙ ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ ИЗОЛЯЦИИ».

Количество людей в списке превышало сорок миллионов.

— Отменить можно? — спросил Герман.

— Только из каждого регионального узла отдельно. Их восемьдесят девять.

— Задержания начались?

Светличная показала карту.

По всей стране загорались красные точки.

Первые группы уже вошли в дома.

Ратников посмотрел на площадь, где люди ещё спорили о правде, не зная, что государство использовало их выбор не для определения большинства, а для обнаружения каждого, кто способен сказать «нет».

Белозёров сидел в автомобиле под охраной. Когда Герман подошёл, профессор увидел карту и понял, что скрывать больше нечего.

— Вы знали, — сказал Ратников.

— Разумеется.

— Для чего вам сорок миллионов пациентов?

— Это не пациенты.

— Тогда кто?

— Свидетели.

— Чего?

Белозёров наклонился к решётке.

— Того преступления, которое страна собирается совершить дальше.

— Кто отдал автономный приказ?

— Не я.

— Лидия?

— Нет.

— Михаил?

— Нет.

— Тогда кто?

Профессор посмотрел на Веру и Веронику, сидевших в машине скорой помощи.

— Первый Герман Ратников.

— Он не существует.

— Теперь существует.

— Где?

Белозёров улыбнулся.

— В сорока миллионах людей, которые отказались от вашей общей памяти.

Телефон Светличной зазвонил. Звонил начальник регионального управления, погибший пять лет назад. Голос сообщил:

— Герман Андреевич, первый узел ожидает вашего прибытия. Среди задержанных обнаружена женщина, утверждающая, что является вашей матерью.

— Где она?

— В городе, которого нет на картах.

— Название.

— Коростылёво.

Связь оборвалась.

На экране телефона появился снимок заснеженного города, окружённого высоким бетонным забором. За окнами домов стояли люди и держали в руках таблички со своими именами, словно готовились к опознанию.

В центре площади находился памятник.

На нём был изображён Герман Ратников.

Под памятником стояла дата смерти, наступившая сорок лет назад.

И надпись:

«ОСНОВАТЕЛЮ ГОРОДА, В КОТОРОМ КАЖДЫЙ ПОМНИТ СЕБЯ».

Вера посмотрела на фотографию.

— Я была там.

— Когда? — спросил Герман.

— До шестой комнаты.

Вероника покачала головой.

— Нет. Это я была.

Девочки впервые посмотрели друг на друга не как носители одной роли, а как свидетели общего места.

— Что находится в городе? — спросил Ратников.

Вера ответила:

— Люди, которых Белозёров не смог заставить забыть.

— А забор?

Вероника сжала её руку.

— Он построен не для того, чтобы они не вышли.

— Тогда для чего?

— Чтобы никто не увидел, кем они стали.

На карте загорелся первый региональный узел. Потом второй. Третий. По всей стране начинались задержания людей, сохранивших право на собственную память. Третья часть программы завершилась. Страна не отдала Белозёрову прошлое. Она просто показала ему всех, кто был способен его защитить. Теперь за ними ехали.



                Конец третьей части.