Муж индианки Роберт Сервис

Идёт лосиха пить к воде, и начеку бобёр,
Трепещут сети в суводи речной;
На бархат ночи, на вигвам, на свежий дёрн костёр
Бросает отсвет красно-золотой.
В ночи разлит смолистый дух, и тишина царит;
Возня гагар от озера слышна;
Хребет высокий в синеве вином зари облит,
И как пузырь серебряный луна.

Ещё вчера, под облака забравшись, я искал
Следы чужих костров  со всех сторон.
А там, как в линзе хрусталя, мир без границ лежал —
Нетронутость, соблазн, волшебный сон.
Стремилось небо ввысь, а грудь земли была гола,
Вся в венах рек, лесами гладь кроя;
Текли карибу на закат стадами без числа;
Земля чудесной тайны — и моя.

Что ж, вот он, странствия венец: и знал бы кто-нибудь,
Какое царство покорилось мне!
Луга с овцебыками, травы сочные по грудь,
И дичи изобилие в стране.
В глухом краю, где белых злых почти что нет нигде,
Плевать мне на закон, здесь правлю я;
Как лепесток огня лежит пирога на воде,
А у костра поодаль – скво моя.

Женат на индианке! да; посмейтесь, так и быть.
А я на грани был, как ни ряди;
И блуд, и бридж, и бренди – хватит дюжину убить
Таких, как вы; но это позади.
Земля, что только для меня, рассудок мой спасла;
А город чуть не свёл меня с ума;
И в Приполярье, за предел, где нет добра и зла,
Я вырвался на волю из ярма.

Но и в желанном далеке, где прежде не ступал;
Но и когда не мог ночами спать;
Но и с добычей у костра – я с болью сознавал,
Как рвётся сердце пару отыскать.
Как мучит жажда ощутить объятья женских рук,
Любовный взгляд, грудь бархата нежней;
Я на охоту вышел, и нашлась среди подруг
Одна, что всех прекрасней и милей.

О те, кого любил перед позором я не раз!
Мечтательны, прекрасны и горды!
Ах, леди, встреться мы сейчас, я б не взглянул на вас,
Не то, что ваши целовать следы!
В тот день заклинило ружье — лось раненый взревел  —
Атака, треск… и только нож в руке;
Но тут, Весёлые Глаза, твой выстрел прогремел,
Когда держалась жизнь на волоске.

Нужна мужчине женщина – потребность божьих душ,
Как с древа слез фамильного народ;
Но думаю, что я люблю её как нежный муж,
Но знаю, за меня она умрёт.
Сгинь я, Весёлые Глаза, уйди навек, тогда
Тебя и сам Всевышний не спасёт …
Я вижу озеро, луну, а чёрная вода
Пирогу одинокую несёт.   

Что правильно, что дурно, в Приполярье смыто прочь;
Тут нет закона тягостных цепей;
Но славлю я тебя, клянусь в святую эту ночь,
Как скво мою и мать моих детей.
Свет озаряет тонкий лик; пускай и век спустя
Его не омрачат печаль и зло;
Ты мягким, низким голосом баюкаешь дитя —
Храни тебя Господь! Мне повезло.
 
***

The Squaw Man

The cow-moose comes to water, and the beaver's overbold,
The net is in the eddy of the stream;
The teepee stars the vivid sward with russet, red and gold,
And in the velvet gloom the fire's a-gleam.
The night is ripe with quiet, rich with incense of the pine;
From sanctuary lake I hear the loon;
The peaks are bright against the blue, and drenched with sunset wine,
And like a silver bubble is the moon.

Cloud-high I climbed but yesterday; a hundred miles around
I looked to see a rival fire a-gleam.
As in a crystal lens it lay, a land without a bound,
All lure, and virgin vastitude, and dream.
The great sky soared exultantly, the great earth bared its breast,
All river-veined and patterned with the pine;
The heedless hordes of caribou were streaming to the West,
A land of lustrous mystery -- and mine.

Yea, mine to frame my Odyssey: Oh, little do they know
My conquest and the kingdom that I keep!
The meadows of the musk-ox, where the laughing grasses grow,
The rivers where the careless conies leap.
Beyond the silent Circle, where white men are fierce and few,
I lord it, and I mock at man-made law;
Like a flame upon the water is my little light canoe,
And yonder in the fireglow is my squaw.

A squaw man! yes, that's what I am; sneer at me if you will.
I've gone the grilling pace that cannot last;
With bawdry, bridge and brandy -- Oh, I've drank enough to kill
A dozen such as you, but that is past.
I've swung round to my senses, found the place where I belong;
The City made a madman out of me;
But here beyond the Circle, where there's neither right or wrong,
I leap from life's straight-jacket, and I'm free.

Yet ever in the far forlorn, by trails of lone desire;
Yet ever in the dawn's white leer of hate;
Yet ever by the dripping kill, beside the drowsy fire,
There comes the fierce heart-hunger for a mate.
There comes the mad blood-clamour for a woman's clinging hand,
Love-humid eyes, the velvet of a breast;
And so I sought the Bonnet-plumes, and chose from out the band
The girl I thought the sweetest and the best.

O wistful women I have loved before my dark disgrace!
O women fair and rare in my home land!
Dear ladies, if I saw you now I'd turn away my face,
Then crawl to kiss your foot-prints in the sand!
And yet -- that day the rifle jammed -- a wounded moose at bay --
A roar, a charge . . . I faced it with my knife:
A shot from out the willow-scrub, and there the monster lay. . . .
Yes, little Laughing Eyes, you saved my life.

The man must have the woman, and we're all brutes more or less,
Since first the male ape shinned the family tree;
And yet I think I love her with a husband's tenderness,
And yet I know that she would die for me.
Oh, if I left you, Laughing Eyes, and nevermore came back,
God help you, girl! I know what you would do. . . .
I see the lake wan in the moon, and from the shadow black,
There drifts a little, empty birch canoe.

We're here beyond the Circle, where there's never wrong nor right;
We aren't spliced according to the law;
But by the gods I hail you on this hushed and holy night
As the mother of my children, and my squaw.
I see your little slender face set in the firelight glow;
I pray that I may never make it sad;
I hear you croon a baby song, all slumber-soft and low --
God bless you, little Laughing Eyes! I'm glad.

Robert W. Service