Каменное Сердце

Миллер Сергей
Каменное Сердце. Сердце Великой Руси


Глава 1
2002 год.
Молодой человек сидел, широко раскинув руки. Длинные пальцы с ухоженными ногтями безвольно покоились на спинке низкой скамьи посреди церковного двора. Короткие светлые волосы шевелил холодный осенний ветер. Блаженная, почти неземная улыбка застыла на его худощавом, тронутом загаром лице с тонкими, хищными чертами. Пронзительные изумрудные глаза были устремлены в беспокойные верхушки молодых сосен.
Короткое черное пальто распахнулось, открывая рельефную грудь, обтянутую свитером. Но даже белоснежный шерстяной свитер толстой вязки, способный спасти от любого мороза, больше не мог согреть своего владельца. Огромное темное пятно расползлось в районе сердца, а из самого его центра торчал грубо заточенный осиновый кол…
— Бред какой-то, — оперативник повертел в руках красные корочки. — Убивать таким макаром… — он скользнул взглядом по ровным буквам в удостоверении, — …Незваного Андрея Сергеевича, капитана милиции?
— А вон за что, — его напарник, стоявший рядом, кивнул в сторону забора. Там, за церковной оградой, сверкая черным металликом, будто гость из будущего, стоял новенький «Кадиллак CTS». — На братков, видать, пахал. Вот и пришел расчет.
— Да кому из них нужен капитан милиции? Я бы понял — ФСБшник или кто повыше.
— А ты не думал, что капитанами, которые вовремя становятся генералами, интересуются заранее? Сейчас все мыслят на перспективу.
— Да ты что?! — первый опер скривил губы в усмешке. — А я-то думал, они сразу с большими звездами на погонах рождаются.
— Очень смешно. Шутка с бородой. Хотя все это и впрямь смахивает на съемки дурного фильма про вампиров.
Приготовив блокноты и ручки, они направились опрашивать служителей небольшой, недавно отстроенной деревенской церкви.
— Слушай, Семён, — милиционер тронул коллегу за плечо.
— Чего?
— Вампиры ж вроде как церкви не жалуют.
— Да мне и самому тут не по себе.
Тот, кого назвали Семёном, в последний раз обернулся к скамье, где над трупом суетились судмедэксперт со следователем, и нервно взмахнул в воздухе служебным блокнотом.
— Оборотни, мать их…

— У тебя на территории мента завалили! Через два дня заслушивание в Главке, а у тебя что сделано? Что?! — Грузный подполковник с усами, торчащими во все стороны, тяжело рухнул в кожаное кресло.
— Так три дня прошло, товарищ подполковник. Работа ведется… — Олег Чурсинов, плечистый и крепкий оперативник, не отводил уставшего взгляда от окна в кабинете начальника.
Пять лет в этом тихом, на первый взгляд, сельском отделе научили его видеть гниль за обманчивым спокойствием пейзажа. В двадцать три он пришел сюда, полный дурацкого идеализма: бороться, помогать, искоренять. И поначалу получалось. Его уважали свои и чужие: коллеги — за хватку и человечность, урки — за звериное чутье и крутой нрав. А обычные люди… обычные люди всегда чем-то недовольны. Но прошел год, и он понял, что оперативная работа — это не погони и захваты, а горы никому не нужных бумаг. К исходу пятого года эти горы похоронили под собой всякое желание служить. Проблемы с жильем, вечно пустой кошелек, ночевки на работе и, как итог, развод с любимой женщиной через два года брака — стандартный набор неудачника, который всё чаще подталкивал к единственному решению: послать всё к черту и начать с чистого листа.
Губы Олега дрогнули в кривой усмешке.
— Это вообще-то дело убойного отдела. Пусть они и занимаются, и заслушиваются.
— Ты… ты что… совсем охренел?! — голос начальника сорвался на визг. — Это твоя земля! Да ты..! Да мне… мне уже двадцать раз из УВД звонили! Генерал лично звонил! — он потряс в воздухе трубкой старого дискового телефона и с грохотом швырнул ее на аппарат. — Ты о чем говоришь?!
— Понял я все, понял, — безразлично согласился Олег.
— Что ты понял?! — уже тише, с угрозой спросил начальник. — Справки написал? Бумажки все подбил?
— Все подбил. Разрешите идти? Работы много.
— Удивляешь ты меня, Чурсинов, просто удивляешь!.. Ты запросы в телефонную компанию направил?
— Господи, какие телефоны? — взгляд Олега медленно переполз на лицо начальника и замер. Физиономия подполковника расплывалась в довольной, победившей ухмылке.
— Ну ты меня удивляешь! — повторил он, скрещивая руки на необъятной груди. — Просто удивляешь.
— Все, Николай Кимович, я пошел… — И, не дожидаясь разрешения, резко повернулся и вышел за дверь кабинета.
— Чурсинов, вернись! — послышался гневный окрик из-за двери. — Вернись немедленно!
Оперативник мягко, но плотно закрыл вторую дверь и двинулся по коридору к своему кабинету.
Навстречу, на ходу пытаясь попасть в неуловимый рукав кожаной куртки, бежал его сослуживец.
— Что, Олег! Все достают? — Он изловчился и, похлопав его по плечу, побежал дальше.
Когда молодой Олег Чурсинов, едва разменяв третий десяток, переступил порог сельского отдела, он был воплощением надежды. В его голове жили образы из книг и фильмов: он — защитник слабых, гроза преступного мира, человек, который несет справедливость. И поначалу ему казалось, что так оно и есть. Его бешеная энергия, острый ум и врожденная интуиция позволяли раскрывать преступления по горячим следам в невероятно короткий срок. Он не боялся в одиночку идти на задержание, умел разговорить камень и видел ложь за версту.
Но очень скоро он столкнулся с тремя врагами, которые оказались страшнее любого бандита: бумагой, бытом и безысходностью.
Бумажный монстр был самым прожорливым. Бесконечная «секретка», никому не нужные в деревне, оперпланы и отписки, высосанные из пальца для галочки в отчете. Олег мог за одну ночь вычислить и поймать вора, обчистившего полдеревни, но за этой ночью следовали две недели ада. Протоколы, рапорты, справки, запросы, объяснительные... Любая оперативная победа тонула в бюрократическом болоте, и 90% времени уходило не на борьбу с преступностью, а на доказывание того, что ты ее ведешь. Система медленно убивала в нем сыщика и рождала канцеляриста.
В городе преступник — абстракция. В селе — это Петька, сын тети Маши, с которым ты пацаном гонял мяч. Сегодня ты сажаешь его за кражу, а завтра ловишь на себе в магазине полный ненависти или мольбы взгляд его матери. Или, что хуже, узнаешь, что местный «авторитет» — троюродный брат начальника соседнего отдела, и приходится лавировать, закрывая глаза на мелочи, чтобы ударить по-крупному. Эти моральные компромиссы разъедали изнутри, превращая мир из черно-белого в мутно-серый. Дело дошло до того, что он пересажал половину своего класса.
Он ловил одного и того же алкоголика за кражи из погребов. Закон был суров: по второй части сто пятьдесят восьмой можно было загреметь на «зону» за две банки огурцов, со второго раза. Но тот возвращался через полгода и принимался за старое. Олег видел, как спиваются от безделья молодые парни, как нищета толкает отчаявшихся на глупые преступления. Он не искоренял зло — он подметал мусор, который система тут же генерировала заново. Чувство бессилия росло с каждым годом.
Его жена, Елена, полюбила того самого идеалиста с горящими глазами. Первые пару лет она была его надежным тылом. Но тыл начал рушиться под натиском бесконечных «Вихрей-Антитерроров» без выходных и отпусков. Его попросту не было дома. Никогда. «Сейчас вернусь» означало — под утро. Праздники, дни рождения, простые семейные ужины отменялись одним резким звонком. Лена привыкла засыпать одна. Их дом перестал быть крепостью и превратился в зал ожидания.
Когда Олег все же появлялся, его мысли оставались там, на работе. Он мог часами молча смотреть в одну точку, прокручивая детали дела. Он приносил с собой мрак, который видел каждый день: кровь, слезы, человеческую подлость. Желая уберечь ее, он возвел стену молчания, но эта стена отгородила и его самого. Он стал замкнутым, циничным, резким. Светлый парень, за которого она выходила замуж, умирал, а на его месте появлялся озлобленный, уставший незнакомец.
Толчком послужило дело о жестоком убийстве. Девочка-подросток ушла с людного пляжа на озере и не дошла до дома каких-то двести метров. Олег был одержим поиском. Он не спал почти неделю, жил на одном кофе, буквально по следу вышел на убийцу — восемнадцатилетнего дезертира — и взял его. Когда все закончилось, он, измотанный, но с острым чувством выполненного долга, вернулся домой. Он ждал понимания, поддержки. А увидел собранные чемоданы.
Их последний разговор был тихим и оттого еще более страшным. Лена сказала фразу, ставшую приговором: «Я больше не могу жить с призраком. Ты приходишь домой, но тебя здесь нет. Я выходила замуж за человека, а живу с твоей работой. Я так больше не могу, Олег. Я тебя не узнаю».
Она ушла не к другому. Она ушла «от него» — от той черной дыры, в которую его превратила служба. Для Олега это стало крушением всего. Он боролся за справедливость для других и в процессе потерял собственную жизнь. Он понял, что система, которой он отдал себя без остатка, забрала всё, не дав ничего взамен, кроме выслуги лет, хронической усталости и зияющей пустоты в груди.
Именно поэтому сейчас, глядя на абсурдное дело с осиновым колом, он чувствует не азарт, а лишь свинцовое безразличие. Это просто еще одна бессмысленная смерть, еще одна гора бумаг, которая отдаляет его от той точки, где можно будет послать всё к черту и попытаться собрать осколки своей жизни..
Дверь за начальством закрылась. Оставшись один, Чурсинов швырнул папку на обшарпанный стол и тяжело опустился на скрипучий деревянный стул. Секунду он сидел неподвижно, но беспокойство тут же сорвало его с места. Он пересек кабинет и одним резким движением распахнул тугую, массивную фрамугу. Морозный воздух с шумом ворвался внутрь. Образовавшийся вихрь с грохотом захлопнул входную дверь, а со столешницы, словно стая вспугнутых птиц, взметнулись и закружились в воздухе листы бумаги.
Высунувшись по пояс на улицу, Олег жадно глотал стылый воздух, щурясь на холодное, низкое солнце.
— Ну что ж, заманчиво и интересно, — проговорил он вслух, и сарказм капал с каждого слова. — Надо ехать. Еще раз, в тишине. Осмотреть место.
Он всегда так делал. Ему нужно было остаться с местом один на один, чтобы услышать то, что шептало ему его звериное чутье, понюхать, как говорится, сам воздух. Мало ли.
Он не удержался и широко, до слез, зевнул. Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, приходилось по ночам сторожить ферму в дальнем поселке. Работа неофициальная, но начальство закрывало глаза — иначе из органов давно бы разбежались все, кто еще мог стоять на ногах.
— Да-а-а-а… — протянул он и покосился через плечо на тощее, неподшитое поисковое дело, сиротливо лежавшее на столе. Всякое желание куда-то ехать тут же испарилось. С портрета на стене на него, казалось, сверлил осуждающим взглядом отец-основатель «мистического отдела» ОГПУ Глеб Бокий, не одобряя такого халатного отношения к службе.
Портрет Глеба Бокия на обшарпанной стене кабинета Чурсинова был не просто старой, выцветшей фотографией. Это был своего рода иконостас из одного святого, понятного лишь посвященным. Для большинства людей, даже в погонах, это было просто лицо из учебника истории — еще один функционер расстрельной эпохи. Но для Олега, этот человек с колючим, пронизывающим взглядом был чем-то неизмеримо большим. Он был символом. Он был главным алхимиком и мистиком Лубянки. Это был человек, который, по слухам, искал не просто вражеских шпионов, а ключи к тайнам мироздания. В возрасте Чурсинова он уже,  снаряжал экспедиции на Кольский полуостров в поисках древней Гипербореи. Он пытался поставить на службу государству телепатию, ясновидение и психотронные технологии, искал мифическую Шамбалу и ее сверхзнания.
Именно поэтому его портрет висел здесь, в этом убогом сельском кабинете.
Бокий был антитезой той самой ненавистной «бумаге», что съедала жизнь Олега. Он олицетворял оперативную работу как высокое искусство, почти магию, где интуиция, неортодоксальное мышление и звериное чутье ценятся выше идеально заполненного протокола. Он был тем, кто искал истину, а не проставлял галочки в отчете. Глядя на него, Чурсинов вспоминал не о системе, а о призвании. В этом  мире беспредела Бокий был его личным святым покровителем всех тех, кто «нюхает воздух» и видит человека насквозь.
Бокий был мрачным пророчеством и знаком высшего профессионального цинизма. Его судьба была идеальной иллюстрацией главного закона системы: она неблагодарна. Она использует тебя до последней капли, а потом выбрасывает, как отработанный материал. Бокий, один из архитекторов этой машины, был ею же и перемолот — расстрелян в 37-м как «враг народа». Для Чурсинова, который сгорал на работе, лицо Бокия было немым подтверждением: «Не жди благодарности. Не жди справедливости для себя. Эта машина безлика. Она заберет всё». Это была горькая ирония, понятная лишь тем, кто заглянул в бездну по долгу службы.
И наконец, портрет Бокия был знаком принадлежности к негласному ордену. В каждом ведомстве есть свои герои для парадных портретов, а есть — для внутреннего пользования. Дзержинский — для фасада, для красного уголка. Бокий — для тех, кто в теме. Это был пароль, отличавший «своих» — тех, кто понимал, что настоящая работа делается не в кабинетах начальства, а на земле, часто на грани и за гранью закона. Это был символ касты оперативников, наследников не устава, а древней традиции сыска, где цель оправдывает любые, даже самые мистические средства.
Так и висел Глеб Бокий в кабинете Олега Чурсинова — наполовину икона, наполовину приговор. Святой покровитель и призрак его собственного будущего. Он был вечным напоминанием о том, что путь настоящего сыщика — это путь в один конец.
Закрыв окно, Олег медленно обошел стол. Упершись руками в столешницу, он снова вгляделся в копию фототаблицы. Это была его земля, но он так и не осмотрел место по-настоящему. Выезжал, конечно, но в той толпе сосредоточиться было невозможно, а потом закрутила бумажная карусель…

Он уже десятки раз просматривал эти снимки, и каждый раз где-то в солнечном сплетении завязывался тугой, холодный узел. Чувство, которому он не мог дать имени. Почему такое странное оружие? Почему в «таком» месте? Пару лет назад он бы уже все облазил, обнюхал и на зуб попробовал…
— Главное — «на;чить»! — внезапно в нем что-то щелкнуло. Голос прозвучал с неожиданной решимостью, передразнивая манеру речи великого «перестройщика».
Он сдернул с дверцы шкафа, служившей вешалкой, старую, но все еще крепкую кожаную куртку и выскочил из кабинета. Плотно не прикрытая фрамуга снова распахнулась, и наглый сквозняк еще раз прошелся по столу, сдувая последние бумаги на пол.
Чурсинов быстро миновал коридор, сбежал по лестнице и на секунду замер у стенда «Их разыскивает милиция». Вчера по телевизору сообщили о ликвидации очередного «борца за освобождение чеченского народа». Олег достал ручку и вдумчиво, почти каллиграфически, подрисовал траурную ленточку на портрете полевого командира, а по-русски — просто бандита. Редеют ряды. Он окинул взглядом бородатые рожи. Большинство уже были «награждены» такими ленточками, и это не могло не радовать.
Этим мрачным удовлетворенным жестом он словно поставил точку. Олег развернулся и, не оглядываясь, зашагал по гулким коридорам. Резкий удар его ботинка о железную обивку входной двери, и вот он уже на улице, во дворе отделения. Морозный воздух после душных помещений ударил в лицо, заставив на миг зажмуриться.
Прямо перед ним, ввалившись на правый бок и подслеповато глядя на мир круглыми глазами-фарами, стоял его верный «Боливар». Ржавчина на бортах УАЗа проступала сквозь облупившуюся краску, словно старые, плохо зажившие шрамы. Для кого-то — четырнадцатилетняя рухлядь, по милицейским меркам — давно списанный ветеран. Для Олега — боевой товарищ. Он подошел и по-свойски, по-дружески хлопнул ладонью по холодному капоту.
Ключ в зажигании. Секундная пауза, и салон наполнился знакомым, утробным рыком. Двигатель запустился с первого раза, надежно и честно. По губам Чурсинова скользнула редкая кривоватая усмешка. Короткий скрежет коробки передач — вечная жалоба старика, — и УАЗ, качнувшись, медленно тронулся в путь.
Пусть на трассе его обгоняли даже потрепанные «Жигули», Чурсинов этого не замечал. Его стихией было бездорожье, там, где лощеные импортные джипы беспомощно вязли в грязи, «Боливар» упрямо пер вперед, как старый солдат, не знающий слова «невозможно». За одно это его стоило уважать. Олег же его просто любил.
До новой церкви было рукой подать, от силы пять километров. Через четверть часа «Боливар», недовольно фыркнув, замер у высоких бревенчатых ворот. Заглушив мотор, Олег вывалился из кабины и полной грудью втянул чистый, смолистый воздух.
Слева на воротах — аккуратное, распечатанное на принтере расписание служб. Справа, приколотый канцелярской кнопкой такой же лист, отпечатанный казенным шрифтом  «Просто толкни и входи». Совет казался до абсурда простым. Олег протянул руку и толкнул. Массивная створка без малейшего скрипа поддалась, открываясь внутрь на идеально смазанных петлях.
Он шагнул на территорию церкви. Тишина, нарушаемая лишь шепотом ветра в молодых соснах. И ни души. Скамья, место трагедии, стояла там же. У Олега мелькнула мысль, что ее должны были выкорчевать, сжечь, стереть с лица земли как проклятую метку. Но нет. Она была на месте, только отскобленная до болезненной, стерильной белизны дерева. Пожухлая трава вокруг была тщательно прочесана граблями, оставившими на земле аккуратные параллельные борозды. После такой зачистки найти здесь хоть что-то было так же реально, как отыскать иголку в выжженном стоге сена.
Олег с разочарованием тяжело опустился на холодные доски и раскинул руки по спинке. Ветер гулял в кронах, выдувая из головы обрывки мыслей и служебную муть.
«Здесь и правда покой…» — пронеслось в голове, сбрасывая оцепенение. Он тут же усмехнулся своим мыслям. Главное, чтобы покой не оказался вечным, как у Незваного. Олег невольно напрягся, его взгляд сквозь прищур стал жестким и цепким, сканируя пустое пространство.
Но его чутье молчало. Внутренний камертон, который он всегда пытался настроить на месте преступления, не издавал ни звука. Место было немым. Он встал, еще раз обошел все вокруг, заглядывая под кусты, вглядываясь в следы на земле — пусто. Абсолютно пусто.
Разочарованно выдохнув, Олег развернулся и медленно побрел к воротам. И в этот момент его пронзило. Это было не предчувствие, не мысль. Это был ледяной укол в затылок, животный, первобытный ужас от чужого взгляда. Невидимый взгляд, который пригвоздил его к месту и заставил медленно, очень медленно обернуться.
— Бррр… — Кожа под воротником куртки пошла ледяными мурашками. Олег медленно, словно боясь спугнуть невидимого наблюдателя, повел головой, вжимая ее в плечи. Пусто. За спиной не было никого, лишь тихо шелестели сосны. Но ощущение взгляда — тяжелого, буравящего затылок — никуда не делось. Он начал поворачиваться обратно, и в этот миг его чутье, этот внутренний компас на беду, резко дрогнуло и замерло. Привычный звон в голове, и в следующее мгновение ощущение рассеялось, будто его и не было. Олег узнал этот сигнал. Так было всегда, когда поблизости, в зоне досягаемости, находилось нечто — вещь, след, отголосок, — связанное с преступлением. Не думая, он подчинился этому немому приказу и побрел вдоль хлипкого забора из сетки-рабицы. Ноги сами несли его вперед. Он двигался, словно ведомый на невидимом поводке, спотыкаясь о выпирающие корни деревьев, не замечая ничего вокруг, его сознание отключилось, уступив место чистому инстинкту сыщика.
Оцепенение спало так же внезапно, как и нахлынуло. Олег мотнул отяжелевшей головой, возвращаясь в реальность. Он стоял у забора, за которым начинался лес. Земля под ногами, все еще зеленая, упрямая трава, не желавшая сдаваться осени…
— Стоп, — прошипел он сам себе. — Не суетись.
Он заставил себя остановиться и медленно, методично начал сканировать взглядом пятачок земли, куда его привело чутье. Раз. Другой. Третий. Ничего. Абсолютно ничего. С глухим раздражением Олег опустился на колени и запустил пальцы в холодную, сырую траву, прочесывая ее, словно пытаясь наощупь найти то, что отказались видеть глаза. Пять минут он ползал так, как заблудившийся в лесу зверь, ищущий свою нору. Он представил, как нелепо это выглядит со стороны, и кривая усмешка тронула его губы. Оглядевшись — вокруг по-прежнему ни души, — он с хрустом поднялся на ноги.
— Что ж, нулевой результат — тоже результат, — философски заключил он, скорее для проформы, чем всерьез, и развернулся, чтобы уйти.
Прямо перед ним, словно вытканная из самого воздуха и тишины, стояла старушка. Белоснежный платок, озарявший мягкие, изрезанные морщинами черты лица. Легкая, почти неземная улыбка и совершенно смиренный, потухший взгляд. От полной неожиданности Олег дернулся назад, едва не потеряв равновесие.
— Здравствуйте, — выдавил он после затянувшейся паузы, чувствуя, как кровь приливает к лицу.
— И тебе здравствовать, мил-человек, — ответила она тихим, напевным голосом, от которого ему стало еще более не по себе.
— Я, вообще-то, из милиции, — пробормотал он, ощущая себя грубым, чужеродным предметом рядом с этим воплощением святости и покоя.
— А я, мил-человек, ничего не видела. И говорить мне нечего, — неожиданно, но без тени враждебности заявила старушка.
— То есть как? — Олег окончательно растерялся. — Я ведь даже не спросил еще ничего!
— В трапезной я была в то время, помогала, — все с той же невинной простотой произнесла она, будто заранее отвечая на заготовленный, но так и не заданный вопрос.
— А… понятно. Но все же, позвольте один вопрос. Что вы, как люди верующие, думаете о таком? Убийство на святой земле… Для вас это просто преступление или нечто большее? Какое-нибудь… осквернение?
Старушка медленно повернулась к куполам церкви, подняла к небу выцветшие глаза и размашисто, истово перекрестилась трижды, сопроводив это глубоким поясным поклоном.
— Упаси и сохрани нас Господь!
— Значит, это оскверняет место?
— Силы зла, милок, они повсюду проникают, но святости места порушить не могут. Бессильны они перед Господом, как тьма перед солнцем.
— И никаких особых обрядов вы проводить не будете?
— Нет. Когда подойдет время, обойдем крестным ходом, как положено, и всё. Тебе бы с батюшкой нашим поговорить, он подробней растолкует. — Она на миг замолчала, и ее взгляд стал далеким и жестким. — Бывали у нас времена, когда священников от самого алтаря брали и здесь же, во дворе, к стенке ставили. Так что земля эта ко многому привыкла.
Она словно заглянула в прошлое, и голос ее стал суше, почти бесстрастно перечисляя факты, ставшие для нее частью священной истории.
— Да и в Оптиной пустыни, помнится, в девяносто четвертом. На саму Пасху. Убили трех иноков. Сначала двоих, что звонили к праздничной службе. А когда третий, иеромонах, пошел глянуть, почему колокола замолчали… заклали и его. — Она снова, медленно и весомо, осенила себя крестным знамением, глядя поверх Олега на купола. — Мученический венец приняли. Бог их принял в свои обители, а убийцу ждет геенна огненная. В том и есть наша Вера. И другой не будет.
Олег почувствовал, что разговор зашел в полный и абсолютный тупик. Он, со своим чутьем, логикой и уставом, оказался на чужой территории, где действовали иные законы — незыблемые, как сама вечность. Спорить с этим было все равно что пытаться арестовать ветер.
— Спасибо вам. За всё. До свидания, — он вежливо кивнул и развернулся к воротам, чувствуя себя обезоруженным.
— С Богом, милок, — тихо донеслось ему в спину. Он почти физически ощутил, как она перекрестила его удаляющуюся фигуру. И этот жест, невидимый и невесомый, почему-то заставил его замедлить шаг.
— Ты здешний? — неожиданно прозвучал ее голос, уже совсем другой — обычный, человеческий.
Он обернулся, удивленный этой резкой сменой тона.
— Да.
— Заходи почаще. Просто так. Душе легче будет.
— Обязательно, — почти машинально ответил он.
И тут выражение смиренной святости слетело с ее лица, сменившись знакомым, властным взглядом любой деревенской бабушки, которая сейчас будет отчитывать непутевого внука.
— И руки-то из карманов вынь! Не по-людски это, на святом месте!
Олега прорвало. Это было так неожиданно, так просто и по-человечески, что вся тяжесть последних часов, всё мистическое оцепенение и профессиональное напряжение вдруг слетели с плеч. Он засмеялся — искренне, громко, как не смеялся уже очень давно.
— Всё! Понял! — Он выдернул руки из карманов своей потертой куртки и в шутливом жесте раскинул их в стороны, словно сдаваясь.
Потом, все еще улыбаясь до ушей, он направился к выходу, но уже совсем другой походкой — легче, свободнее. Он проиграл этот раунд, но, как ни странно, был этому только рад.

Взгляд из-за занавески
Агафья видела, как подъехал этот серый уазик с синими номерами— старый, рычащий, как раненый медведь. Она знала такие машины; на них ездят не начальники, а те, кто работает «на земле». Те, кто ищет. Она отложила горсть сухих трав, которые перебирала для церковных сборов, и прижалась к пыльному стеклу окошка в хозяйственной пристройке.
Человек, вышедший из машины, ей сразу не понравился. Не потому, что злой или грубый — нет. В нем была какая-то хищная усталость, опасная сосредоточенность. Он не просто осматривал двор, он его «вдыхал». Агафья видела, как он прошелся, как потрогал выскобленную добела скамью. Видела, с какой тоской и злостью он огляделся, поняв, что все следы уничтожены.
А потом началось странное. Он пошел вдоль забора, но не как обычный человек. Его вело. Агафья, прожившая семьдесят лет между молитвой и предчувствием, сразу это поняла. Его вело не зрение, а то, что они здесь называли «памятью места». Скверна, оставшаяся на земле, тянула его к себе. Когда он опустился на колени и стал шарить руками в траве, у Агафьи зашлось сердце.
Она видела, «что» он ищет. И знала, что он почти нашел.
На самом деле, когда они с отцом Виктором и трудником Семеном убирали территорию после того, как милиция сняла оцепление, они нашли нечто. Не улику в мирском понимании — не нож, не гильзу. Это был маленький, сшитый из черной кожи мешочек, из которого торчала сухая куриная лапка. Отец Виктор, увидев это, побледнел и велел Семену не трогать находку руками, а взять ее лопатой и немедля бросить в печь в котельной.
Именно туда, к той части забора, за которой находилась котельная, и вело этого милиционера. Его чутье было звериным, почти нечеловеческим. Он не нашел мешочек, потому что его давно пожрал огонь. Но он почувствовал остаточный след, эхо обряда, который здесь провели.
Поэтому Агафья вышла. Она не могла позволить ему копать дальше. Это их земля, их беда и их грех. Мирские власти здесь ни к чему. Они принесут только грязь, допросы, осквернят имя батюшки и напугают прихожан. Они будут искать убийцу, а здесь искали нечто большее — причину, по которой зло смогло пустить корни на святой земле.
Она накинула на голову свой самый чистый, самый «богомольный» платок, сотворила на лице выражение смирения и вышла к нему, бесшумно, как тень.
  Ее ответы были стеной, выстроенной из полуправды и веры.

«Милая старушка», — с кривоватой усмешкой признался себе Олег, подходя к своему «Боливару». Он уже взялся за холодную ручку двери, но остановился. Что-то не давало покоя. Эта женщина, со своей верой, похожей на гранитную скалу, выставила его, опера, за порог собственного расследования. Унизительно, но по-своему поучительно. И все же... что-то осталось недосказанным, недочувствованным. То самое чутье, что привело его к забору, теперь тихо зудело под кожей, требуя реванша.
Он бросил уазик и пошел обратно, но уже с другой целью. Обогнуть территорию церкви и подойти к тому самому месту с внешней стороны.
Когда до цели оставалось пара шагов, что-то в траве у самой земли хищно блеснуло, поймав тусклый солнечный луч. Олег замер. Наклонился, протянул руку сквозь ячейку сетки-рабицы. Сердце стукнуло чаще, разгоняя по венам азарт охотника.
— Попался, — выдохнул он беззвучно.
Аккуратно, двумя пальцами, словно ядовитое насекомое, он выудил из спутанной травы цепочку из желтого металла. Разорванную. На конце ее, зацепившись за крошечный замок, покачивался перевернутый крест. Кощунственный символ, брошенный впопыхах.
Олег распрямился, держа находку на ладони. Холодный металл, казалось, обжигал кожу.
«Оно или не оно?» — стучало в висках. — «Может, просто шпана какая-то обронила?» Но логика тут же возражала: что заставило бы кого-то ползать в бурьяне у церковного забора, рискуя потерять столь заметную вещь? Вариант был один: убийца, покинув территорию церкви, сорвал украшение с шеи Незваного и выбросил его здесь, за оградой. Если так, то мотив — не просто ограбление. Это ритуал. Заявление.
Но даже не кощунственная инверсия смущала его больше всего. Было что-то еще. Что-то в самом кресте было до противного неправильным. С виду — золото. Массивное, с шестью камнями разного размера, утопленными в металл. Олег поднес его ближе к глазам. Даже в скупых лучах осеннего солнца они бросали холодные, острые блики. Бриллианты? Вполне возможно. Но ни на кресте, ни на звеньях цепочки не было пробы. Сами звенья тоже были странными: не овальные, а квадратные, и внутри каждого от углов к центру сходились четыре крошечных шипа. Цепочка, созданная для того, чтобы впиваться в кожу.
Да кто их разберет, этих сатанистов. Возможно, эта кричащая роскошь и принадлежала убитому. Но уверенности не было.
Всю дорогу до своего временного логова — обезличенной съемной квартиры — он молча рулил, а ладонь, державшая находку, казалось, онемела от холода. Оставив «Боливар» у подъезда, он пробрался по заплёванной, тускло освещенной лестнице на второй этаж. Два оборота ключа, щелчок замка.
Скинув в прихожей ботинки и тяжелую куртку, Олег прошел на кухню. Насыпал в старую финскую кофеварку щедрую порцию кофе и щелкнул переключателем. Через пару секунд она зафырчала, будто единственное живое существо в этой квартире, по капле выдавливая в стеклянную колбу густую коричневую жидкость.
Он прошел в единственную комнату и без сил рухнул на продавленный диван. Это была его крепость. А напротив — его алтарь: огромный телевизор с системой домашнего кинотеатра. Он выложил зловещую находку на стеклянный журнальный столик, где она тут же стала выглядеть чужеродным, грязным пятном. Взяв пульт, он нажал на кнопку. CD/DVD-приставка с задумчивым жужжанием проснулась и начала перебирать диски в своем чреве. Олег старался не думать, сколько ночных дежурств и «левых» подработок ушло на покупку всего этого. Но оно того стоило. Это был его способ сбежать.
Приставка с задумчивым жужжанием выбрала диск, и тишину квартиры разорвало на части.
*«На коленях перед алтарём / Я стою — грудь пылает огнём…»*

Агрессивный, хриплый голос Юрия Хоя грохнул из пяти колонок, заставив Олега невольно дёрнуться. Злая ирония слепого выбора — из сотен треков система выбрала именно этот. Он потянулся к пульту и сделал звук тише, оставив его мрачным фоном.
— Надо же, как в тему, — пробормотал он, и в голосе не было удивления, только усталость от подобных совпадений.
Он снова наклонился над столиком, разглядывая свою находку. Это был уродливый артефакт. Крест как крест, но пропорции были нарочито искажены: длинная его часть, на которой располагались четыре камня, была едва заметно, но злонамеренно изогнута. Концы поперечной перекладины, увенчанные крошечными камушками, тоже были неестественно загнуты вверх, словно тянулись к чему-то.
И тут динамики снова ударили по нервам:
«…Ты была королевой ночи,
Но они наточили мечи…»
Ледяная иголка пробежала вдоль позвоночника.
 След от удара? Отчаянной борьбы? Или таков был изначальный замысел ювелира-извращенца? Без специалиста по таким дьявольским поделкам было не разобраться. Олег взял цепочку и, вооружившись лупой из ящика стола, принялся методично изучать звено за звеном. И нашел. Между замысловатыми шипастыми квадратами, в пазах металла, застыли крошечные бурые точки. Вещество, очень похожее на кровь. Но — не факт. В его работе нельзя было верить ничему, пока это не подтвердит лаборатория.
Внезапный клокочущий звук, похожий на предсмертный хрип, вырвал его из вязкой сосредоточенности. Кофеварка. Олег осторожно отложил лупу и находку на стол и прошел на кухню. Воздух был пропитан густым, спасительным ароматом «Амбассадора». Он налил себе полную, большую кружку дымящегося черного напитка.
Вернулся в комнату, уже на ходу отхлёбывая из синей керамической кружки. На ней белыми буквами было выведено: «Красноярский Краевой фонд помощи детям-инвалидам». Эту кружку подарил ему дядя, человек, заменивший ему отца и воспитавший его. Сейчас он, бывший полковник милиции, возглавлял этот самый фонд за тысячи километров отсюда. И эта кружка здесь, в сырой, чужой квартире, была единственным осязаемым якорем, который держал его на плаву в этом море грязи.
Олег снова плюхнулся на диван, глядя то на кощунственный крест на столе, то на надпись на кружке. Два полюса его мира.
Это было оно. Знакомое, почти забытое чувство, от которого перехватывало дыхание. Азарт гончей, вставшей на горячий след. Тот самый огонь, который заставляет сыскаря не спать ночами, по крупицам сплетая из тончайших ниточек догадок и улик тугую веревку, что арканом ляжет на шею зверя.
Хотя, возможно, это еще и не след вовсе. Лишь предположение, требующее проверки. Но огонь внутри уже разгорелся, и потушить его было невозможно. Все просто: определить группу крови на цепочке и сравнить с кровью потерпевшего. Но как? Рассказать о находке? И тогда цепочка с этим кощунственным крестом окажется в папке с вещдоками, увязнет в бумагах областной прокуратуры, куда уже забрали дело. Нет. Слишком долго, слишком много чужих рук. Это не входило в планы Чурсинова.
Он вытащил из ящика с инструментами старые кусачки. С сухим, металлическим щелчком он безжалостно перекусил четыре звена там, где бурые пятна казались гуще всего. Аккуратно, словно драгоценность, опустил их в чистый бумажный конверт. Совесть не мучила. Он не укрывал улику, он лишь ускорял процесс. Он обязательно выдаст находку. Но позже. Когда будет держать в руках не просто догадку, а факт. К тому же он был уверен, что версия убийства на религиозной почве и так стоит у следствия на одном из первых мест.
Кофе давно остыл, превратившись в горькую жижу, но он допил его одним глотком, встал и взглянул на часы. Пятнадцать тридцать. Пора показаться на работе — благо отделение было через дорогу. Сунув конверт в нагрудный карман куртки, Олег запер хлипкую дверь и, перепрыгивая через две ступеньки, выбежал на улицу.
Он чуть не проскочил мимо своего «Боливара», напрочь забыв о нем. Забрался в кабину. Дверь не поддавалась, и только после шестого оглушительного хлопка она наконец встала на место. Внутри зашевелилось глухое раздражение на весь этот проклятый мир, состоящий из неисправных вещей. Проехав сотню метров, он зарулил во двор отделения, по старой привычке слил воду из радиатора — ночью обещали заморозки.
Поднявшись в нужный кабинет, он приоткрыл дверь. За столом маленькая темноволосая девушка вела неравный бой с допотопным компьютером. Символы на экране появлялись с такой мучительной задержкой, что казалось, будто они рождаются где-то в недрах земли. Не выдержав, маленькая и хрупкая девушка в форме старшего следователя тихо, но с таким виртуозным мастерством материлась, что Олег на мгновение застыл в восхищении, совершенно незамеченный.
— Привет, Ольга! — улыбка у Олега получилась обезоруживающей. Он знал, что сейчас прерывает священный ритуал борьбы человека и машины.
Она резко перестала колотить по клавишам и повернулась на скрипнувшем стуле. Боевой азарт в ее глазах сменился усталым, но внимательным интересом.
— О! Привет, Олег. Заходи, раз пришел.
— Ольга, выручай. Дело… особой важности. — Он подошел к столу и чуть понизил голос, превращая просьбу в заговор. Из нагрудного кармана он извлек конверт и приоткрыл его, показывая содержимое.
— Что это? — она подалась вперед, с любопытством заглядывая внутрь.
— Пара звеньев от цепочки. Нужно узнать одно: есть на них кровь или нет. И если есть — группу. Очень прошу, направь по какому-нибудь «глухарю», чтобы официально, но без лишнего шума.
Она молча кивнула. Ни одного лишнего вопроса. В их мире это было нормой — помогать друг другу обходить самые ржавые шестеренки системы.
— Хорошо. Но быстро не обещаю. Эксперты завалены.
— Да ладно, мне главное — результат, — с облегчением махнул он рукой.
— Оставляй, — она постучала коротким ногтем по краю стола.
— Спасибо, Оленька. Буду должен. — Олег в два шага пересек кабинет. За его спиной уже раздался сухой треск клавиш. Ольга снова пошла в атаку на свой компьютер.
Он не сомневался, что все будет сделано. Такие, как она, были становым хребтом всей этой конторы.
Оказавшись в своем кабинете, он первым делом собрал с пола бумаги и бросил неровной стопкой на стол — подобие порядка в этом узаконенном хаосе. Затем сел, снял трубку тяжелого телефонного аппарата и настучал номер.
— Морг, — ответил на том конце провода абсолютно безжизненный женский голос, в котором умерло все, включая интонации.
Олег на секунду замер, решая, шутка это или последняя стадия профессионального выгорания. Решил подыграть.
— Шутку понял! — бодро отозвался он. — Чурсинов, оперуполномоченный. А можно Вику к телефону?
В трубке наступила ледяная пауза.
— Не Вику, — отчеканил тот же голос, но теперь с ноткой стального укора, — а Викторию Валентиновну. Одну минуту, сейчас позову.
Олег усмехнулся в трубку. «Викторию Валентиновну». Конечно. Для всех остальных она была именно такой — неприступной глыбой, авторитетом в последней инстанции. Ее подпись под заключением была весомей приговора судьи, а ее слово — законом. В ее царстве формалина и нержавеющей стали, которое остальные брезгливо называли моргом, она была полноправной королевой. А мертвые — ее послушными подданными, которые рано или поздно рассказывали ей все свои секреты.

Годы работы в этом месте выковали из нее существо, которому чужды сантименты. Железная леди, чей черный, как патологоанатомический юмор, был понятен лишь единицам, и Олег был одним из них.
Их отношения уже давно вышли за рамки служебных. Это не было дружбой в привычном ее понимании и, упаси боже, не было романом. Хотя их связь однажды попыталась пойти по самому банальному, самому предсказуемому пути.
Это случилось после какого-то ведомственного праздника, в тумане казенного спирта и общей усталости. Тот самый секс, который Олег позже мог охарактеризовать лишь цитатой классика — «бессмысленный и беспощадный». Он, согретый коньяком и ложной смелостью, попытался растопить этот лед, пробиться сквозь броню ее цинизма. А в итоге сам едва не замерз насмерть.
Тогда он с холодным ужасом и странным, извращенным восхищением понял, что перед ним не совсем женщина. Перед ним был совершенный, безупречно отлаженный механизм из красивой полированной стали. Она не отталкивала, не сопротивлялась. Она просто впитывала его тепло, его пьяный порыв, его мужскую энергию, ничего не отдавая взамен и оставляя внутри звенящую пустоту.
И он отступил. Сам. Просто для того, чтобы не истлеть, не растратить себя без остатка в этом холоде. Поэтому теперь, иногда ловя себя на мимолетном взгляде, он чувствовал сложную, почти болезненную тоску — сожаление не о том, что у них не вышло, а о том, каким завораживающим и абсолютно недостижимым для него был этот человек.
Именно после той ночи, когда невидимые границы были обозначены так жестко и окончательно, их отношения и переросли в нечто большее, в нечто настоящее. Убрав из уравнения все плотское и лишнее, они оставили только чистый разум и безусловное профессиональное доверие. И эта связь оказалась прочнее стали.
 Это было нечто большее — боевое товарищество. Он охотился на живых, она — заставляла говорить мертвых, и вместе они замыкали цепь. Он знал: его «Вика», брошенное в трубку, — это пароль, пропуск за кулисы бюрократии, сигнал о том, что дело не терпит отлагательств и глупой бумажной волокиты. Она была его самым надежным тылом, человеком, готовым согнуть, но не сломать правила ради результата.
Она была его компасом в этом безмолвном мире. И сейчас стрелка этого компаса была нужна ему как никогда.
Минут через пять в трубке щелкнуло, и раздался голос, который он ждал. Спокойный, чуть усталый, но знакомый до последней нотки.
— Слушаю?
— Виктория Валентиновна, — нарочито официально произнес я в трубку. — Беспокоит оперуполномоченный Чурсинов. Олег. Может, припомните такого.
В голосе мгновенно сменились регистры — спокойная отстраненность уступила место живой тревоге.
— Ты что, Олег? Заболел?
— Да меня тут на входе застращали, сказали, обращаться строго по имени-отчеству, — он не сдержал смешка. — Как жизнь, как здоровье?
— Да вот, скоро в декрет, а всё потрошить приходится, — в ее голосе проскользнула привычная ирония.
— Представляю, какие акварельки будет рисовать твой малыш, когда родится, — пошутил он в ответ.
— Да уж, — донесся из трубки тихий смех. — Ты как?
— Все по-старому. Вик, я по делу. Помнишь, три дня назад привозили труп с раной в сердце?
Пауза.
— А-а! Того милиционера... с колом?
— Да-да, он самый! — подтвердил Чурсинов, чувствуя, как азарт снова разгорается в крови.
— Я его не вскрывала.
Два этих слова прозвучали как выстрел. Кровь отхлынула от моего лица.
— Как не вскрывала?! Времени-то сколько прошло?! — он вскочил со стула, едва не вырвав провод из стены.
— Вот так. Его родные забрали.
— Подожди, какие к черту родные? Он же сирота! Забрали без вскрытия? — Мозг отказывался принимать информацию. Это было невозможно.
— Ну, мне это неведомо, — ее голос снова стал холодным и профессиональным. — Принесли бумагу и забрали. Документы в идеальном порядке. Разрешение подлинное, заверено всеми мыслимыми и немыслимыми печатями. К тому же, согласись, причина смерти и так налицо.
— Данные… данные этого родственника есть?
— Ты имеешь в виду — её.
Пауза была короткой, но для меня она растянулась на вечность.
— Кого — «её»? — переспросил он, ничего не понимая.
— За ним сестра приезжала. Знаешь, даже похожа на него. Только говор странный, тягучий. Словно иностранка.
— Как выглядит? — спросил он, сам не зная, зачем мне это.
— Рыжая почти медная, — начала она описывать с чисто женским вниманием к деталям. — Глаза — зеленющие, просто ведьминские, смотришь и не по себе. Худенькая, точеная. И улыбка… знаешь, полный рот идеально белых зубов. Мне, со всеми моими пломбами, даже завидно стало. В общем, тебе бы точно понравилась, симпатичная девочка.
— Продиктуй данные, — он схватил со стола карандаш, уже зная, что услышу нечто важное.
— Пожалуйста. Одну минуту.
Олег нервно барабанил пальцами по черному, видавшему, наверное, еще Феликса Эдмундовича, телефону. Наконец с той стороны заговорили:
— Записывай. Грамарина Наталья Эрастовна.
— Хм, — вырвалось у него. И это «хм» было тяжелым, как могильная плита. Фамилия… что-то до боли знакомое, погребенное под слоями старых дел о похищении сена и бытовыми убийствами, зацепилось за край сознания и теперь медленно всплывало на поверхность.
Это «хм» было тяжелым, как могильная плита. Оно не было звуком удивления или сомнения. Это был гул, поднявшийся из самых заброшенных, заваленных хламом и пылью комнат его памяти. Словно кто-то повернул ржавый ключ в замке, который он сам считал давно и намертво заклинившим.
Грамарина.
Пять лет назад. Он, еще совсем молодой, дерзкий, уверенный, что ему по силам свернуть горы и заглянуть в глаза самой бездне. Тогда по району прокатилась серия смертей, которые для всех, кроме него, выглядели как трагические случайности. Бизнесмен, чье сердце остановилось в запертой изнутри квартире. Мелкий чиновник, неудачно поскользнувшийся у открытого окна. Криминальный авторитет, который банально «запарился» в собственной бане. Дела закрывались, не успев начаться. Никакого криминала.
Но его  чутье кричало. Он, вгрызаясь в это дело и слушая пьяные откровения, нашел тонкую, гнилую нить, связывавшую всех покойников. Грязное дело о рейдерском захвате детского дома в Питере, замятое, похороненное под ворохом бумаг и взяток. Виновных не было. А потом они начали умирать.
Именно тогда, копая в полузабытых городских легендах, он и откопал эту фамилию — Грамарины. Не банда, не группировка. Нечто иное. Старинный, почти мифический род, который, по слухам, считал себя вправе вершить собственное правосудие. «Чистильщики», которые приходили туда, где бессилен или продажен закон. Их методы были хирургически точны, всегда замаскированы под фатальное стечение обстоятельств. Неоспоримые несчастные случаи.
Он помнил, как принес свои догадки начальству. Помнил презрительные усмешки. «Ты еще про вампиров нам расскажи, Чурсинов! Иди делом займись, а не романы сочиняй».
И в тот момент его папка с наработками, его бессонные ночи, его истина — всё это превратилось в пыль, в анекдот для курилки. Это был не просто отказ. Это был первый сокрушительный удар по его самолюбию, первая трещина в броне его молодой, дерзкой веры в справедливость.
И он совершил ритуал.
Той же ночью. Дешевый коньяк, выпитый  на прокуренной кухне у друга, не принес забвения — он лишь вытолкнул его из душного тепла в ледяную промозглость питерской осени.
И вот он стоял, вцепившись в холодные перила моста Александра Невского, и смотрел вниз. Под ним была не просто вода. Под ним была черная, маслянистая плоть Невы, равнодушно принимающая в себя огни города, его тайны и его мусор. И он, шатаясь от алкоголя и бессильной ярости, решил добавить в эту коллекцию еще один экспонат.
Папка полетела с моста, кувыркнувшись в воздухе, как подбитая птица. Она исчезла в темной воде без всплеска, без звука, словно ее и не было. Словно река просто поглотила его правду, его провал, его унижение. Он похоронил своего призрака в холодной невской могиле. Так ему тогда казалось.
Но он ошибся. Папка утонула, а призрак остался. Призрак его самого громкого провала, дела, где чутье разбилось о гранитную стену системы. Он просто отдал реке улики против самого себя, против своей неудачи. А теперь эта утопленная папка-призрак всплыла в его памяти, и ее страницы пахли тиной и смертью.
Убитый милиционер — плевок в лицо закону. Кол в сердце — не просто орудие, а театральный жест, кровавая подпись, говорящая: «Мы здесь. Мы судим». Появление «сестры» с безупречными документами, способными обмануть даже Викторию — это была их визитная карточка. Демонстрация силы, наглости и абсолютного контроля.
Олег в одно мгновение понял всё. Это не новое дело. Это последний акт старой пьесы. Призрак из его папки-невидимки обрел плоть и кровь. И эта плоть — зеленоглазая девушка с фарфоровой улыбкой. Он не просто столкнулся с убийцей. Он столкнулся лицом к лицу с тенью, которую однажды уже пытался поймать.
И теперь эта тень пришла сама.
— Записывай адрес.
Олег торопливо заскрипел карандашом по бумаге.
— Спасибо, Вика. Ты не просто прелесть, ты – ангел-хранитель.
— Я скоро сама буду под охраной ходить, — устало усмехнулась она в трубку. — Береги себя, Чурсинов. И не вляпайся.
— Постараюсь. До встречи.
Тяжелая эбонитовая трубка с глухим стуком легла на рычаг. Тишина кабинета, нарушаемая лишь тиканьем часов, показалась оглушительной. Олег смотрел на клочок бумаги. Всего несколько строк, а в них — эпицентр надвигающейся бури.
Васильевский остров.
Ну конечно, «Васька». Остров аптекарей, алхимиков и призраков, с его дворами-колодцами и вечной промозглой тенью. Место более чем подходящее.
«Кто же ты такая, сестрица?» «И каким боком ты Грамарина?» «Та, ли ты Грамарина?»   — мысленно задал он вопросы неясному образу один за другим. Чтобы заставить морг отдать тело без вскрытия, нужны не просто деньги. Нужна власть. Такого рода, что может переписывать правила на ходу, заставляя бюрократическую машину крутиться в обратную сторону.
План действий начал выстраиваться сам собой, словно карта на старом пергаменте. Завтра — в Питер. И первым делом нужно найти человека, который мог бы пролить свет на эту чертовщину. Павел Сергеевич. Олег до сих пор помнил название его пыльной монографии, прочитанной еще в юности: «Сатанизм выходит из подполья: перестройка в опасности». Бывший преподаватель, эксперт по сектам и городским легендам, который после развала Союза ударился в бизнес и торговал жвачкой «Дональд Дак» по рублю за штуку у Витебского вокзала. Ходячая энциклопедия по всей чертовщине Петербурга. Олег надеялся, что этот странный человек его еще помнит.
А потом, если хватит духу и времени, — на Васильевский. Он с трудом представлял, что скажет этой женщине. Как он посмотрит в ее зеленющие глаза и произнесет это имя, тяжелое, как фамильный склеп: Грамарина Наталья Эрастовна.
Оставалась последняя зацепка, последняя ниточка в этом проклятом деле. Группа крови. С ней пока пролет полный. Разве что… Олег криво усмехнулся. Разве что позвонить в поликлинику МВД. Убитый был милиционером, а значит, должен был проходить медкомиссию при поступлении на службу. Хоть какая-то конкретика в этом тумане мистики.
Олег бросил взгляд на часы. Стрелки, будто уставшие за неделю, лениво подползали к пяти. Время побега.
Пятница. Негласный короткий день — святая традиция, установленная неизвестным божеством и чтимая всем личным составом с почти религиозным рвением. К пяти часам вечера отделение вымирало.
Он приоткрыл дверь. Длинный коридор был уже пуст и гулок. Тишина, мертвая, казенная. Прошелся по этажу — ни души. Лишь за первой, приемной, дверью кабинета начальника горел свет и угадывалось движение. Островок жизни в вымершем здании. Олег на цыпочках проскользнул мимо этого единственного «живого» пятна, вниз по лестнице и с почти мальчишеской радостью толкнул тяжелую входную дверь.
Ступеньки крыльца, и вот он — свежий воздух. Прохладный, острый, пахнущий прелой листвой и дождем. Олег вдохнул полной грудью. Осень. Самое честное время года. Природа не притворяется, она замирает в предчувствии холодов. Точно так же замирает и человек, шагнувший из теплого душа в стылую комнату.
— А до теплого одеяла — шагов восемь, не меньше, — сказал он в пустоту и усмехнулся своим мыслям.
Домой не тянуло. Пустая квартира встретила бы его тем же молчанием, что и опустевшие коридоры. Но возвращаться в казенное чрево этого здания, пропитанного запахом дешевого табака и чужой беды, хотелось еще меньше. Пяти минут в его стенах хватало, чтобы почувствовать, как на плечи ложится свинцовая усталость всего мира.

ГЛАВА 2

Холостяцкий ужин готовился по давно отработанной, безрадостной схеме. На плите, подрагивая крышкой, закипала вода в кастрюльке с сосисками. В миску полетел желтоватый порошок, который производитель нагло именовал «картофельным пюре». Олег залил его кипятком, размешал, с сомнением глядя на клейкую массу. Была ли в ней хоть одна молекула настоящего картофеля — большой вопрос.
Пока ужин «доходил», он запустил старенький компьютер. Системный блок недовольно загудел, и через пару вечно долгих минут на экране появился рабочий стол. Щелчок по выцветшей иконке «Internet Explorer». Раздалась знакомая трель модема — череда писков, шипения и скрежета, соединяющая его квартиру с цифровым миром.
В почтовом ящике — одно-единственное письмо. Уголки его губ сами собой поползли вверх, когда он увидел имя отправителя: «Лада».
Внутри, как всегда, было не больше двух строк, набранных латиницей. Ни фотографий, ни подробностей. За год их переписки он так и не узнал, кто она, откуда, как ее зовут на самом деле. Лишь эти короткие, почти призрачные весточки, которых он ждал, сам себе в этом не признаваясь.
«Privet, Oleg. K sozhaleniyu, priehat ne smogu — ochen vazhnye dela».
Он усмехнулся. Как всегда. Кратко, туманно и без малейшего шанса на встречу. Он набросал такой же лаконичный ответ, просто чтобы обозначить свое присутствие. Мелькнула шальная мысль: «Лишь бы не оказалась бородатым мужиком». Улыбка стала шире. Он нажал «Отправить».
Тарелка с сосисками и пюре перекочевала на диван. Экран телевизора замелькал кадрами из чужих, выхолощенных жизней — сплошные сериалы. Бесцельно пощелкав кнопками пульта, Олег раздраженно убил звук и включил радио. Тихий джаз заполнил комнату, но не смог заглушить мысли.
Из головы не выходила она. Загадочная родственница Незваного. Грамарина.
Хватит маяться дурью. Не желая больше вариться в собственном соку, он решительно взял телефонную трубку и набрал номер. Это был номер человека, который курировал его район по линии криминальной милиции. Велосипед изобретать было поздно. Пора было подключать тяжелую артиллерию.
После нескольких долгих, тягучих гудков на том конце провода отозвался настороженный, уклончивый мужской голос.
— Слушаю.
— Здравствуй, Константин. Это Чурсинов.
В трубке повисла короткая пауза, словно собеседник сверялся с каким-то внутренним списком.
— …Да, Чурсинов. Помню.
— Я по поводу милиционера с деревом в сердце. В судмедэкспертизе сказали, что тело Незваного отдали без вскрытия.
— Так и есть, — голос Кости стал еще более отстраненным. — Там такие люди были подключены… на уровне, которого тебе лучше не касаться.
— А с его родственницей говорили? С этой... сестрой?
— Говорили.
Олег стиснул зубы, сдерживая нетерпение.
— Ну и?..
— Да ничего интересного. Обычная истерика, горе, шок. Закрыли тему.
— Я так и знал. Спасибо, — Олег с досадой вдавил кнопку отбоя, обрывая гудки на полуслове.
Разговор оставил во рту привкус ржавчины. С Костей у них всегда так. Человек-загадка, обернутый в три слоя паранойи и служебного рвения. Все испортила та старая история, про которую Олег старался не вспоминать. Его, Олега, ошибка, рожденная из простого желания докопаться до сути, не потопила все дело, но оказалась достаточной, чтобы Константин зашифровался окончательно. Он одно время даже телефон Олега прослушивал, пытаясь изобличить того самого мифического «оборотня в погонах», о котором так любят шептаться в курилках.
Олег посмотрел на свой старенький, молчаливый «Сименс», лежащий на столе.
— Ладно, шифруйся дальше, — бросил он в пустоту. — Сам разберусь.
Он отыскал свою старую, потрепанную записную книжку, где на одной из последних страниц нашелся заветный номер. Короткий, деловой звонок Павлу Сергеевичу — договорились на первую половину дня.
Остаток вечера растворился в синем мерцании телевизора. Ужин, съеденный без аппетита, и кровать, в которую он провалился, как в омут. Сознание отключилось под тревожную, кровавую эстетику «Багровых рек», и фильм незаметно перетек в беспокойный сон.
Ему снился коварный Костя, но не в привычном милицейском кителе, а в образе чекиста из двадцатых. В потертой кожанке, с цигаркой в углу рта, он сидел за старинным коммутатором и, виртуозно орудуя штекерами, вслушивался в чужие жизни, прижав к уху единственный наушник. В какой-то момент он поймал в сети разговор Чурсинова, и его лицо озарилось торжествующей улыбкой.
— Расстрелять контру! — радостно выдохнул он сквозь табачный дым.
— За что?! — возмутился Олег во сне и от этого возмущения проснулся.
Из телефона бойко и совершенно неуместно наигрывала беззаботная мелодия из передачи «В мире животных». Вставать не хотелось. Олег еще полчаса торговался с реальностью, но внезапная мысль об уходящей электричке подбросила его с кровати. Начались хаотичные метания по комнате, и через пять минут он уже захлопывал за собой дверь, на ходу застегивая куртку.
В электричке он провалился в поверхностный, тревожный сон оперативника, позволяющий отключить мозг, но оставить уши начеку. Как и всегда, он проснулся ровно за мгновение до того, как диктор объявил прибытие на Финляндский вокзал.
Еще полчаса в лабиринте питерских улиц, и вот он — нужный адрес. Массивная, обитая дерматином дверь. Звонок был мертв. Олег сначала деликатно постучал костяшками пальцев, потом, теряя терпение, пустил в ход кулак, и глухие удары эхом разнеслись по лестничной клетке. Наконец, с той стороны послышался скрежет, и замки, один за другим, начали щелкать, отпирая дверь.
— Павел Сергеевич? — вопрос, полный недоверия, застыл на губах Олега.
Из квартиры ударил тяжелый дух застарелого перегара, гниющего мусора и немытого тела. Букет запахов, безошибочно указывающий на то, что жизнь здесь давно пошла под откос. Человек, открывший дверь, был живым воплощением этого смрада. Опухшее лицо, покрытое недельной щетиной, мутные, почти бесцветные глаза и какая-то общая, жалкая помятость. И он был пьян — не вчерашним, а сегодняшним, утренним, безнадежным запоем.
— Кого надо, братан? — хрипло спросило это бородатое чудо-юдо.
— Павла Сергеевича Брындина, — с трудом проговорил Олег, пытаясь не дышать.
— Нету тут такого.
— Как нет? Я вчера звонил, он мне отвечал и…
— А-а-а, так это ты трезвонил? — в мутных глазах промелькнуло подобие мысли. — А я-то думаю… Не, братан. Нет тут никаких Павлов.
— А ты кто? — разговор стремительно скатывался в абсурд.
— Я? Я Колян.
— А фамилия?
— Тебе зачем?
— Где Брындин? — Олег разочарованно заглянул ему за плечо. Коридор, превратившийся в свалку из тряпья и пустых бутылок, красноречиво отвечал на все вопросы. День начался не просто плохо. Он начался хреново. — Зачем ты врал мне по телефону? Говорил, что рад меня видеть…
— Не помню такого! — искренне удивился Колян.
— Я лет пять назад был в этой квартире… — начал Олег, и эта фраза повисла в затхлом воздухе, как последняя, отчаянная попытка найти связь с прошлым.
— А я здесь только третий год живу. Прошлого хозяина не видел, меня сюда из коммуналки переселили.
Слова Коляна были простыми и окончательными, как приговор. Надежда, и так едва теплившаяся, погасла.
— Понятно, — выдохнул Олег. — Ну ладно, веселись дальше.
Он развернулся и медленно побрел вниз по лестнице, слушая, как шаги гулко отдаются в тишине. За спиной грянула, отрезая его от этого островка распада, дверь.
На Васильевский остров он ехал уже почти по инерции. Остатки утреннего энтузиазма испарились без следа. Даже если эта мифическая сестра существует, что он ей скажет? «Здравствуйте, ваш брат был связан с криминалом?» Абсурдность ситуации давила, но что-то — упрямство, профессиональный долг или просто нежелание признавать поражение — тащило его к намеченной цели. Он поднимался по очередным ступеням, уже заранее готовый к нулевому результату, и остановился перед указанной на бумажке дверью.
— Непохоже на жилище человека, который ворочает такими связями… — пробормотал он, глядя на обшарпанный дерматин и ржавые потеки.
Привычным взглядом оперативника он просканировал стены. Эта настенная летопись подъезда, не знавшая свежей краски со времен Брежнева, могла рассказать о жильцах больше, чем любая домовая книга. Имена, прозвища, род занятий, а порой и совсем уж неприличные подробности — всё было здесь.
Но он не нашел ни трогательного «Я люблю тебя, Наташа» с выцарапанным сердцем, ни лаконичного и злобного «Грамарина — дура». Ничего, что указывало бы на человека из его дела. Зато обвинений в нетрадиционной ориентации в адрес некоего Павла было в избытке.
Олег глубоко вздохнул и решительно вдавил кнопку звонка.
Дверь распахнулась, и на пороге возник человек лет сорока. Сальные, давно немытые волосы, лоснящееся, одутловатое лицо и огромный живот, который слепяще-белая, на удивление чистая майка обтягивала так, что, казалось, вот-вот лопнет по швам.
— Здесь проживает Грамарина Наталья?.. — вопрос был пустой формальностью, брошенным в воздух для очистки совести. Глядя на этого человека, Олег почти не сомневался, что перед ним тот самый «герой» настенной живописи. — А вы, наверное, Павел?
— Да, я Павел, — толстяк подозрительно оглядел его с ног до головы. — А ты к кому?
— Я уже спросил, — Олег почувствовал, как в нем закипает глухое раздражение. Он нетерпеливо щелкнул удостоверением перед самым лицом Павла. — Из милиции я. Мне нужна Грамарина Наталья Эрастовна.
Лицо Павла из подозрительного мгновенно стало багровым, налилось тупой яростью.
— Я милицию не вызывал! Пошел ты!.. — выпалил он и добавил, исковеркав отчество: — Не знаю я никакой Пид…растовны!
Дверь с грохотом захлопнулась перед самым носом Олега. На мгновение он остолбенел от такой наглости. А потом кровь ударила ему в лицо. Он забарабанил кулаком по дерматиновой обивке.
— А ну-ка открой, Паша! Открой дверь!
Движение за дверью замерло. Наступила тишина, а через минуту из глубины квартиры донесся пронзительный женский визг.
— Уходи немедленно! Я сейчас милицию вызову!
— Да я тут уже! — заорал в ответ Олег, понимая всю абсурдность ситуации.
Он с досады пнул ни в чем не повинную дверь, тут же проклиная себя за несдержанность. Медленно спустившись вниз, он вырвался из душного подъезда, словно из ловушки. Остановившись на тротуаре, он раз десять глубоко вдохнул сырой городской воздух, пытаясь унять колотящееся в груди сердце.
— Полный облом, — пронеслось в голове у Олега.
Он обвел взглядом окна третьего этажа в слабой надежде уличить негодника Пашу. Окна в ответ смотрели на него равнодушно и пусто. Олег развернулся и быстрым шагом направился прочь из этого двора-колодца. Вот тебе и мистическое место.
В голове царил туман. Что делать дальше — непонятно. Зато теперь кристально ясно: день пролетел впустую, а вся эта история с сестрой — скорее всего, миф. Ложный след, за которым по непонятной причине маячат тени то ли спецслужб, то ли мафии. Которая, как известно, бессмертна.
Он в последний раз обернулся, окинув взглядом темные окна третьего этажа, — и замер как вкопанный. Там, в том самом проеме, куда он только что ломился, на одно лишь неуловимое мгновение возник светлый женский силуэт. Яркой медью вспыхнули волосы, выхваченные светом из глубины комнаты, — и в следующий миг занавеска резко дернулась, поглотив видение. Словно и не было ничего.
«Показалось», — отрезал он сам себе, стараясь не выдать своего волнения. Он ровным шагом прошел под аркой и оказался на одной из линий Васильевского острова.
Возможно, это была та самая женщина. А может, и нет. Но этот образ — белое каре, мелькнувшее в темном проеме, — никак не хотел уходить.
«Хватит. Надо прийти в себя. И для начала — поесть», — решил Олег. После такого «удачного» дня он это заслужил. Он знал здесь неподалеку чудесное заведение, пироговую, где можно было взять несколько кусков с абсолютно разными начинками. Цены кусались, но это было неважно. Еда там была в сто раз лучше и честнее, чем в безликом «Макдоналдсе» или у лоточника, лепящего шаверму из неведомых ингредиентов.
На ходу, не сбавляя шага, он достал сотовый и набрал домашний номер судмедэксперта. После серии тягучих, безразличных гудков в трубке ответил мужской голос.
— Алло.
— Чурсинов. Викторию Валентиновну, будьте добры.
— Да, сейчас, — невозмутимо отозвался мужчина.
Пауза. А затем — бодрый женский голос:
— Привет, Олег. Что стряслось?
— Вика, привет. Скажи, откуда ты брала адрес этой Грамариной, сестры убитого?
— С паспорта, естественно. Да и в разрешении на выдачу тела он был указан.
— Понятно. Спасибо, Вика, извини за беспокойство.
— Да ладно, это всего лишь звонок.
Так. Олег мысленно почесал в затылке. Паспорт. Разрешение. Два официальных документа, до которых ему теперь не дотянуться. Это означало одно: тыкаться вслепую, без ресурсов и доступа к базам ГУВД — все равно, что искать ту самую черную кошку в темной комнате, когда у всех остальных есть приборы ночного видения.
Наконец он увидел знакомую вывеску и толкнул дверь. Внутри было тихо и по-домашнему пахло печеным тестом, грибами и мясом. Людей почти не было. Олег, вдыхая эти простые и честные ароматы, опустился за столик у стены. Тут же к нему подлетела молоденькая, симпатичная официантка и положила меню. Он даже не стал его открывать.
— Порцию с грибами, две с мясом. И чай.
Через пару минут на столе уже дымился аппетитный натюрморт, а в небольшом пузатом чайнике плескался кипяток.
— Спасибо, — поблагодарил Олег девушку.
— На здоровье, — ответила она и наградила его широкой, искренней улыбкой.
Олег налил себе чаю в красивую керамическую кружку и, отложив на время все свои провалы и догадки, не спеша принялся за еду.
Шанс. Только слепой случай мог теперь вывести его на нить, ведущую к разгадке. Эта мысль, горькая и трезвая, крутилась в голове Олега. Значит, нужно помочь этому случаю. Придется вернуться к началу и найти другого человека, сведущего в сатанинской символике. Источник был один — мусорные бесплатные газетки, которые суют в руки у каждой станции метро. Там, на последних страницах, всегда располагался целый паноптикум: угрюмые лица в цепях, «потомственные» маги и прорицатели, на которых без смеха смотреть было невозможно. Эту идею Олег решил осуществить немедленно. Была и вторая мысль — осмотреть квартиру самого Незваного. Но это уже из области фантастики. Пробиться туда будет почти нереально. Скорее всего, там живет такой же «Паша», как и по адресу, что дала «сестра». Хотя… наверху об этом не могут не знать. Осмотр помещения должны были производить. Обязаны были. В конце концов, Незваный как-то попал в органы, проходил проверки. Хотя теперь набирали кого попало… Одним словом, чем дальше в лес, тем злее партизаны.
Расправившись с пирогами и осушив чайник, Олег попросил счет. Расплатившись и еще раз кивнув официантке, он вышел на улицу.
До метро было минут десять пешком. За это время он успел позвонить другу — Юра, естественно, не отказал в ночлеге. У входа в подземку газетами никто не торговал, их не совали в руки — они просто лежали брошенной стопкой на грязном асфальте. Олег выудил один экземпляр и сразу развернул на последней странице.
Как он и ожидал, она пестрила фотографиями «магов» и «волшебников», за умеренную плату суливших любовь, богатство и вечную славу. Его палец ткнулся наугад в объявление некоего Ивасенко Виктора Степановича. Тот утверждал, что он — «потомственный бурятский шаман», снимает порчу, венец безбрачия, лечит от бесплодия и попутно составляет гороскопы… Судя по фотографии, бурятских корней в этом типичном славянском мужике нельзя было разглядеть даже под электронным микроскопом. Но палец выбрал его. Ну что ж, значит, так решила судьба.
Олег набрал номер.
— Слушаю, — ответил мужской голос.
— Здравствуйте. Виктор Степанович? Я по объявлению.
— Я — шаман, — с легким укором поправил голос. — По какому вопросу?
— У меня дело... которое, как мне кажется, по силам только специалисту вашего уровня. Детали могу сообщить только при личной встрече.
На том конце провода повисла многозначительная пауза.
— Хорошо, подъезжайте в среду.
— Нет, среда никак, — с наигранным отчаянием протянул Чурсинов. — Дело не ждет. В долгу не останусь.
— Хорошо! — тон шамана мгновенно потеплел. — У меня, правда, все по записи, но... я чувствую, у вас нечто безотлагательное. Сделаем исключение.
Олег скептически изогнул бровь.
— Приезжайте через пол часа. Сегодня, — добавил шаман.
— Буду. До встречи.
«Надо же, чувствует безотлагательность», — Олег хмыкнул, убирая телефон в карман. Шарлатанская чуйка на деньги сработала безотказно.
Время еще было, и Олега потянуло в оружейный магазин — в мир холодной стали и понятных правил, так непохожий на абсурд этого дня. Он постоял, разглядывая витрины. Задержался у стеллажа с ножами, долго рассматривая идеальные линии испанского клинка. Тяжело вздохнув — не то от цены, не то от осознания бесполезности этой красоты в его нынешней жизни — он развернулся и направился к метро.
Вышел на «Чернышевской». Как пройти по указанному адресу, он не знал. Но язык, как известно, доводит куда угодно. До Киева Олегу было не надо, а вот до нужного дома он его довел без проблем.
Дверь была старой, но прочной, из массива дерева, с бронзовой ручкой, отполированной тысячами прикосновений до блеска. Эта дверь говорила о хозяине многое: о любви к порядку и старым, добротным вещам, в отличие от безликих железных листов, за которыми теперь прятались все.
Олег нажал на кнопку звонка. За дверью послышались шаркающие шаги, лязгнули запоры, и на пороге возник мужчина лет пятидесяти с небольшим. Длинные седые волосы собраны в тугой хвост. Лицо, словно перепаханное плугом глубоких морщин. И усталые, выцветшие глаза под тяжелыми веками.
На нем был мешковатый спортивный костюм, а весь величественный образ потомственного шамана разбивался вдребезги о ноги, тонувшие в огромных плюшевых тапках в виде двух вислоухих собачек.
— Виктор Степанович?
— К вашим услугам. Это вы звонили… — скорее утверждая, чем спрашивая, произнес Шаман..
— Чурсинов. Уголовный розыск. — Олег коротко блеснул красной корочкой удостоверения. — Поговорить надо.
Лицо шамана мгновенно скисло. Клиент, суливший «не остаться в долгу», обернулся обычным милиционером. Весь мистический антураж стал бесполезен.
— Прошу вас, заходите!
Как только Олег переступил порог, его словно окунуло в густой, тяжелый кисель. В нос ударил удушливый, приторно-сладкий запах благовоний, смешанный с ароматом сушеных трав, пыли и чего-то старого, затхлого — так пахнет в антикварных лавках, где время остановилось.
Олег проследовал за ним, по привычке не снимая обуви, чем вызвал тихое, недовольное сопение хозяина.
— Все эти ваши милицейские штучки, — проворчал тот себе под нос.
— Я к вам по делу, — начал Олег, игнорируя ворчание. — Мне вас отрекомендовали как серьезного специалиста в... определенной области.
— Бросьте, — отмахнулся шаман.
Квартира тонула в полумраке. Тяжелые, бархатные шторы, вероятно, темно-бордового цвета, наглухо перекрывали доступ дневному свету, и единственным его источником служила тусклая лампа под плетеным абажуром, отбрасывавшая на стены дрожащие, уродливые тени.
Проводив его в главную комнату, которая, очевидно, служила и кабинетом, и святилищем, шаман указал на старое кресло, обитое потрескавшейся кожей. Сам он опустился за массивный дубовый стол, который выглядел главным экспонатом в этом музее мистицизма.
Атмосфера была не таинственной, а именно театральной, срежиссированной. Олег, с его профессиональной наблюдательностью, мгновенно считывал фальшь. Стены были завешаны выцветшими гобеленами с неясными символами, индейскими «ловцами снов», купленными, вероятно, в сувенирной лавке, и картами звездного неба. С потолочных балок свисали пучки полыни и чертополоха, распространяя горьковатый аромат. На полках теснились черепа каких-то мелких животных, потемневшие от времени книги в псевдо-старинных переплетах, мутные кристаллы и связки птичьих перьев.
И посреди всего этого мистического балагана царил сам хозяин в своем мешковатом спортивном костюме и смешных тапках. Эта деталь рушила всю тщательно выстроенную декорацию, вносила в нее элемент абсурда. Воздух был плотным и неподвижным, но не от присутствия древних сил, а от банальной духоты и отсутствия вентиляции. Из недр квартиры доносился едва слышный, но настойчивый монотонный гул — скорее всего, старый холодильник «ЗиЛ».
Эта квартира была не обителью мага, а сценой, на которой каждый предмет был реквизитом, призванным убедить доверчивого клиента в могуществе хозяина. Для Олега это было лишь нагромождением хлама, попыткой создать иллюзию тайны там, где ее и в помине не было.
— Дело серьезное, — Олег понизил голос, делая ставку. — Убийство.
Это сработало. В усталых, выцветших глазах Виктора Степановича мелькнул живой интерес.
— Правда? — Он скептически усмехнулся. — И с каких это пор доблестная милиция прибегает к помощи шаманов и магов?
— А то вы не знаете! — ухмыльнулся Олег. — Эта практика еще со времен Екатерины тянется. Да что там, возьмите  НКВД. Сплошная магия и оккультизм.
— Пф! — фыркнул шаман, и интерес в его глазах снова потух. — Вы же не НКВД.
— Увы, нет. — Олег вытащил из кармана небольшой бумажный сверток. Он развернул его и выложил на потертую кухонную клеенку крест с цепочкой. Предмет лег на стол между ними холодным, тусклым отблеском.
— Это найдено на месте убийства, — продолжил Олег, внимательно следя за реакцией шамана. — Я предположил, что владелец принадлежал к какой-нибудь сатанинской секте. — Он сделал паузу. — Вы не могли бы сказать, что это за символ? В общем, вам виднее.
Шаман даже не коснулся вещи. Он лишь лениво скользнул по ней взглядом, в котором читалось легкое презрение к дилетантству гостя.
— К сатанистам это не имеет никакого отношения. Так как это, — он сделал короткий, отсекающий жест рукой, — вообще не крест.
— Как это... не крест? — Олег, ошарашенный, уставился на него. Его уверенность дала трещину.
— А вот так, — снисходительно хмыкнул шаман. — Это созвездие. Лебедь.
— Какого еще, к черту, лебедя?! — в голосе Олега прорвалось откровенное раздражение. Он схватил украшение, вертя его в пальцах, словно пытаясь силой воли вернуть ему привычную форму перевернутого креста.
— Поверьте, я знаю, о чем говорю. У меня по этой теме диссертация защищена, — с ноткой застарелой академической гордости произнес шаман. Он взял с подоконника трубку с длинным мундштуком и с видом профессора, поймавшего нерадивого студента, принялся ее раскуривать. — Эту фигуру еще Евдокс Книдский изображал в IV веке до нашей эры. Вот это — Денеб, — он ткнул чубуком в самый крупный камень на длинной части. — А это — двойная звезда Альбирео, у «головы». Ну а крупный камень по центру, без сомнений, Садр.
Олег молчал, разглядывая то, что еще минуту назад было для него уликой и ключом к сатанинскому следу, а теперь оказалось миниатюрной картой звездного неба.
Олег молча рассматривал миниатюрную карту звездного неба, которая еще минуту назад была для него ключом к сатанинскому следу.
— Возможно, это знак одной из степеней посвящения... скажем, Ордена Рыцарей Святого Грааля, — шаман задумчиво выпустил в воздух облако ароматного дыма, словно материализуя в нем свои догадки. — Они действовали в Петрограде в двадцатых годах. Впрочем, это лишь гипотеза.
— Значит... созвездие Лебедь, — Олег сжал украшение в кулаке, словно пытаясь удержать ускользающую суть дела. Он искал подтверждения, а не новой загадки. — Вы уверены?
— Без всякого сомнения.
— Тогда я вообще ничего не понимаю, — глухо произнес Олег. — Этот орден... он может существовать до сих пор?
Шаман усмехнулся.
— Их всех пересажали еще в тридцатые. Но после недавней перестройки... можно ожидать чего угодно. Страну встряхнуло основательно. Вы когда-нибудь замечали, что символы масонов — циркуль и наугольник — до сих пор висят над входом в любое ПТУ? А герб бывшей ГДР? Это все звенья одной цепи, молодой человек.
— Впрочем, — шаман внезапно оборвал лекцию и посмотрел на часы, — на этом моя помощь, боюсь, исчерпана. Ко мне скоро придет клиент. Настоящий.
Олег хотел было пояснить шаману, что Масоны не патентовали молотки и циркули на земном шаре. Но передумал.
— Спасибо за лекцию, — с плохо скрытой иронией поблагодарил Олег, поднимаясь. — Если понадобится, я могу вам позвонить?
— Разумеется. Помогать органам — гражданский долг.
Олег вышел за дверь, и лязгнувший за спиной замок прозвучал как точка в конце очень странного предложения. Он так и не понял, была ли последняя фраза издевкой или искренним убеждением старого советского интеллигента. Лицо шамана было непроницаемо, как страница из учебника.
Улица встретила Олега шумом и привычной суетой, выдернув из душного мира шамана и его туманных теорий. Ну и что теперь? Созвездие Лебедь... Орден Рыцарей... Бред какой-то. Гораздо вероятнее, что Незваный таскал эту цацку на шее просто так, потому что нравилось. Хотя главный вопрос оставался открытым: а его ли это вещь? Олег чувствовал, что его, но одного чутья в протокол не пришьешь. Чтобы удостовериться, нужно поговорить с сестрой, посмотреть семейные фото...
Фото!
Мысль, как вспышка, пронзила его прямо посреди тротуара. Он даже замедлил шаг. В первом ящике его стола, среди прочих материалов, лежала ксерокопия фотографии Незваного в полный рост. Снимок нашли скомканным в бардачке его шикарной машины. На нем погибший стоял на фоне каких-то живописных развалин, одетый в простую футболку и джинсы. Шанс, конечно, мизерный — на ксерокопии что-то разглядеть почти нереально, но это была зацепка.
Он тут же набрал номер соседа по кабинету. Первая попытка утонула в длинных гудках, но со второй ему ответили.
— Рома, это Чурсинов.
— Что стряслось, Олег?
— Ты сегодня в отделе будешь?
— Не-а, я завтра на сутки.
— Мне горит, Ром. Можешь заехать на пять минут?
— Никак, я у родителей в Рощино. Застрял.
— Тьфу ты, блин… — плюнул Олег. Ключи от кабинета были только у него и Романа. — Рома, завтра вытащи из ящика картонную папку, там копии фототаблицы с места, где милиционера убили.
— Ну?
— Там есть такая большая фотография этого Незваного. Будь другом! Под огромными увеличениями, ну, в общем, что хочешь делай, а рассмотри у него на шее цепочку! Это очень важно!
— Понял. Сделаю, — ответил невозмутимый голос Романа, привыкшего к подобным авралам.
— С меня пиво!
— Две бутылки.
— Идет! — рассмеялся Олег, чувствуя, как напряжение немного отпускает.
До завтрашнего дня руки были связаны. Олег вздохнул и направился прочь от центра, в спальные районы. Долгая дорога — метро, пересадка, дребезжащая маршрутка — вымотала окончательно.
Дверь открыл его давний приятель Юра — как всегда, с широкой, искренней улыбкой.
— Заходи, опер! Я уж думал, не доедешь.
Юра, двадцативосьмилетний холостяк, до сих пор жил с родителями. Правда, сейчас старики обитали на даче, оставив сыну в полное распоряжение просторную «трешку». Юра работал в крупной фирме по оргтехнике, был человеком на удивление цельным и спокойным. Олег давно подозревал, что именно трепетная забота о родителях, чье здоровье в последние годы пошатнулось, и была причиной его холостячества. Он всегда проводил выходные с ними на даче, и только звонок Олега заставил его сегодня остаться в городе. Юра был из тех редких друзей, на которых можно было положиться безоговорочно. И сейчас, после мистического шамана и мрачных мыслей, его простое, радушное гостеприимство было именно тем, что нужно.
— Ну, как служба? — спросил Юра, когда они уселись за стол, накрытый с заботой.
— Лучше не спрашивай, — Олег устало откинулся на спинку стула. — Не хочу портить вечер. Когда день за днем копаешься в чужой грязи, она начинает липнуть к тебе самому. В итоге и рассказать-то нормальному человеку нечего, кроме как об уродах, покойниках и тех, кто их такими сделал.
— Да уж, не позавидуешь, — сочувственно протянул Юра. Он разлил по бокалам темное, почти черное вино из пузатой глиняной бутылки. «Алазанская долина» лениво поблескивала в свете лампы.
Олег неожиданно спросил, словно продолжая какой-то внутренний, незавершенный спор:
— Юр, а ты что-нибудь про символы масонов знаешь?
— Ну, у них там целый гербарий был, — несколько удивленно отозвался тот. — А что?
— Мне сегодня один чудак заявил, что циркуль с молотком над нашими ПТУ — это их знак.
Юра пожал плечами.
— Слушай, ну были у них такие символы. Но это еще не значит, что теперь все ПТУ страны — филиалы масонской ложи.
— Ты прав, — Олег поднял бокал. — Давай, Юр... За то, чтобы было о чем поговорить, кроме работы.
Они звонко чокнулись. Тягучее вино обожгло горло.
— Так вот оно что, — усмехнулся Юра. — Тебя на тайные общества потянуло? Необычное дельце нарисовалось?
— А-а… — притворно обиделся он. — А я-то, наивный, думал, ты друга приехал навестить…
— Конечно, друга, — рассмеялся Олег. — Но и дело само себя не сделает.
— Ну и как, есть перспектива? — без особого интереса спросил Юра, подкладывая ему салат.
— Пока все в тумане, — отмахнулся Олег. — Я, если честно, первый день только занимаюсь.
— И, как водится, в свой выходной?
— А зачем он мне, этот выходной? — в голосе Олега прозвучал неприкрытый сарказм.
Юра сменил тему, осторожно плеснув еще вина в бокалы.
— С бывшей так и не..?
— Нет. Все, — коротко отрезал Олег и одним глотком осушил бокал.
— Два года прошло, Олег. Пора бы уже…
— Не встретил еще. Да и там, внутри, — он неопределенно махнул рукой в сторону груди, — все как будто застыло.
— Ничего, оттает, — тихо сказал Юра. После короткой паузы он решил вернуться к более безопасной теме: — Ну так что у тебя там за интересное дельце, раз уж масонов приплел? Или секрет фирмы?
— Какой там секрет… У нас в поселке милиционера убили.
— Да ты что? — На этот раз в голосе Юры прозвучал неподдельный интерес.
— Вот, дали задание собрать информацию о нем, — туманно ответил Олег.
— Погоди. А почему ты в городе этим занимаешься?
— Так он сам городской был.
— И что? — удивился Юра. — В Питере своих оперов не хватает? Им же сподручнее, они город знают.
— Ну, ты же знаешь наше начальство, — Олег уклончиво пожал плечами. — Лишняя головная боль им ни к чему.
— Знаю. И знаю тебя, — Юра с хитрым прищуром посмотрел на друга. — Поэтому мне и сдается, что это была твоя личная инициатива.
— Ну… есть немного, — с виноватой улыбкой признался Олег.
Остаток вечера прошел под аккомпанемент превосходного армянского «Ахтамара». О работе больше не вспоминали. Говорили о том, о чем можно говорить только со старым другом: о безбашенных студенческих временах, об армейском дурдоме, о девчонках, которые казались тогда центром вселенной. На душе у Олега теплело — не только от коньяка, но и от этого простого, мужского разговора, вытеснявшего мрак последних дней. Спать разошлись далеко за полночь, когда город за окном окончательно стих.
Утро встретило их поздним солнцем и легкой головной болью. Кое-как позавтракав остатками вчерашней роскоши, Олег распрощался с другом и снова погрузился в городскую суету, направляясь в центр, к адресу, где когда-то жил Незваный.
Это был старый петербургский двор-колодец, но подход к нему уже оброс приметами нового времени. Вход в арку преграждала тяжелая кованая решетка с домофоном, а сразу за ней застыл небольшой шлагбаум, поднявший вверх свою полосатую стрелу, словно указующий перст.
«Неплохо устроился покойник», — хмыкнул про себя Олег, проходя в ухоженный, мощеный плиткой двор. Здесь, вдали от уличного шума, царила почти деревенская тишина, создавая иллюзию полного благополучия. Он направился к нужной парадной, но на полпути замер. Вместо домофона и замка на тяжелой железной двери зияли два аккуратных квадратных выреза, обнажая пустые провода.
«Странно», — подумал Олег и недоуменно толкнул массивную створку. Та беззвучно поддалась.
На площадке, за небольшим столом, словно крепость, возвышалась женщина генеральских габаритов. Она окинула Олега цепким, оценивающим взглядом, но на его «Здравствуйте» все же ответила сдержанным «Добрый день».
— Я из милиции, — он извлек удостоверение и протянул ей. — Можно задать вам пару вопросов?
Она долго и придирчиво изучала красную книжечку, словно сверяя фотографию с неким внутренним эталоном благонадежности, после чего наконец кивнула:
— Слушаю вас.
— Вы знали жильца из семьдесят седьмой? Незваного.
— Ох, милый, меня о нем чуть ли не каждый день спрашивают. То ваши, то из КГБ.
— ФСБ, — машинально поправил Олег.
— Ну да, теперь ФСБ… — она с ностальгическим вздохом произнесла, — Раньше как-то солиднее звучало.
— Значит, и ФСБ интересовалось? — Олега это не удивило. Скорее, подтвердило, что он копает в верном направлении.
— Вчера заходили, — подтвердила женщина.
Олег не стал уточнять, с какой целью. Было ясно, что с ней своей информацией «контора» делиться не станет.
— А почему у вас дверь нараспашку? Вместо замков — дыры.
При этих словах женщина на глазах преобразилась, ее лицо побагровело от праведного гнева.
— Сняли! Будут, говорят, новые ставить, электронные. Да только третью неделю не едут, паршивцы! Я им вчера звонила, ругалась!
— Погодите… давно сняли? — насторожился Олег.
— Неделю уж как! — выпалила она. — В туалет, прости господи, не отойти. Все караулю, чтоб чужие не шныряли.
Неделю парадная стоит нараспашку. Целую неделю.
— А к Незваному сестра его не приходила за это время?
— Не-ет, сестренка не заглядывала, — в ее голосе появились почти светские, сплетничающие нотки. — А вот девок разных — полон подъезд был. Парень-то видный, симпатичный. Я все диву давалась, чего его в вашу эту... милицию-то понесло? Деньги у него и так водились, и немалые.
— Деньги у него были. Поэтому и пошел, — с горькой усмешкой ответил Олег. — В милиции больших денег не заработаешь, зато есть кое-что другое…
— Да уж наслышаны, — она саркастически поджала губы. — Каждый день по телевизору показывают, как ваши братья-«милиционэры» с голоду пухнут.
Олег почувствовал знакомую волну раздражения и усталости. Оправдываться? Доказывать, что не все такие? Бессмысленно. Надоело.
— Я поднимусь? — он решил прервать этот извечный и бесполезный спор.
— Поднимайтесь, — равнодушно пожала плечами женщина, возвращаясь к своему кроссворду.
Олег двинулся по широкой, гулкой лестнице. Снова третий этаж, как у шамана. Ирония судьбы. Его шаги отдавались эхом в тишине старого ленинградского подъезда.
— Извините! — раздался за спиной неожиданно вкрадчивый голос консьержки.
Олег остановился и обернулся.
— Мне сменщица запасной ключ от его квартиры оставила. Сказала передать, кто из милиции первый придет.
— Вот как? — Олег медленно спустился обратно. В его голосе зазвенела сталь. — А кому именно велела передать?
— Кто придет, тому и отдать, — с обезоруживающей простотой ответила та.
«Странно, — пронеслось в голове у Олега, — чертовски странно». Неделю дверь нараспашку, а тут — нате вам, ключик. Он подошел к столу. На ее ладони, словно диковинная наживка, блестел обычный английский ключ.
— Это не мое дело, — торопливо добавила она, словно стряхивая с себя ответственность. — Вы только расписку напишите, что получили.
— Хорошо, — Олег взял протянутый ему лист бумаги и быстро набросал: «Ключ от кв. 77 получил…», указав звание и фамилию.
— И номер удостоверения, пожалуйста, — добавила она с нажимом.
Теперь Олег насторожился по-настоящему. Эта показная дотошность была последней деталью в слишком уж гладкой картине. Он послушно вписал номер, намеренно перепутав две последние цифры. Пустяк, конечно, по фамилии его найдут за пять минут. Он и не собирался прятаться. Но это был инстинктивный жест, маленькая проверка. А если что — ну, знаете, устал, рука дрогнула, ошибся.
Больше ничего не спрашивая, он направился к лестнице, вертя в руках холодный металл ключа. Подарок. А бесплатный сыр, как Олег знал с детства, бывает только в мышеловке. Все это было слишком просто, слишком гладко, словно разыгрывалось по заранее написанному сценарию. Он чувствовал себя актером, выходящим на сцену в чужом, плохо срежиссированном спектакле.
Дверь — массивная, обшитая темным, дорогим деревом, с латунными цифрами «77» — выглядела как вход в банковское хранилище. И на этом великолепии, словно пощечина, белела бумажная пломба Прокуратуры Центрального района.
«К черту», — решил Олег. Он вставил ключ в скважину. Тот вошел легко, как в масло. Четыре глухих, выверенных щелчка дорогого механизма — и замок поддался. Тетка… эта генеральша внизу точно знала, что он не устоит перед соблазном. Простая с виду, а на деле — цербер на службе. Только вот чьей? Её принцип был ясен: всех впускать, никого не выпускать.
Дверь отворилась без малейшего скрипа, впустив его в плотную, спертую тишину квартиры.
Олег замер на пороге, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле. Он ждал окрика «Стоять, милиция!», топота тяжелых ботинок, лязга затвора. Но секунды капали в вязкую тишину, и не происходило ничего.
«Ждут, пока зайду глубже, — пронеслось в голове. — Втянуть в ловушку, как паук муху».
Профессиональная осторожность боролась с азартом сыщика. Он шагнул внутрь, ступая бесшумно, как кот, по мягкому ковру прихожей. В квартире не было ни звука, ни движения. Только пыльный полумрак коридора и ощущение чужого, застывшего мира. Его взгляд зацепился за приоткрытую дверь в глубине, из-за которой сочился слабый, безжизненный свет.
Он толкнул ее кончиками пальцев. Створка плавно и беззвучно отошла в сторону. Комната оказалась огромной, почти пустой. Сквозь плотно закрытые жалюзи на высоком окне пробивались тонкие пыльные лучи. В центре — массивный, холодный на вид камин из темного камня, а весь пол устлан светлой циновкой, пахнущей сухой травой и забвением.
Обстановка первой комнаты была образцом безликой элегантности. Невысокая, стильная мебель, идеально подобранные тона, выверенное до миллиметра пространство. Во всем чувствовалась рука дорогого дизайнера, создавшего не жилое помещение, а витрину успеха — универсальный интерьер, который не мог не понравиться, потому что в нем не было ничего личного. Ни единой фотографии, ни одной случайной вещи.
За порогом следующей комнаты это холодное совершенство обрывалось. Здесь, очевидно, был кабинет, и по нему будто пронеслась слепая, неистовая буря. Теперь Олег понял, почему гостиная осталась нетронутой: там попросту нечего было искать. В кабинете же искали. Искали с яростью.
Тяжелый, монолитный стол, сделанный на заказ, стоял как оскверненный алтарь. Его ящики были вырваны с мясом и опрокинуты, а их содержимое — бумаги, папки, канцелярская мелочь — ровным слоем покрывало пол. Стены были испещрены глубокими, рваными вмятинами, словно по ним били кувалдой, простукивая в поисках тайника. Штукатурка была выбита до кирпичной кладки.
Под ногами хрустело стекло. Среди этого хаоса из книг с вырванными страницами и бумажного крошева Олег разглядел обломки каких-то деревянных статуэток и то, что заставило его замереть, — гипсовый слепок человеческого лица, расколотый на четыре почти равных куска. Он лежал на полу, как разбитая душа этого дома.
Среди этого погрома его внимание привлекла небольшая картина, вырванная из рамы, растоптанной чьим-то грязным ботинком. Олег поднял холст. На фоне живописных руин старинного замка, на огромном каменном ядре от катапульты, сидел рыцарь. Его вороненые доспехи были испещрены свежими вмятинами и царапинами — следами жестокой битвы. Длинные светлые волосы, выбившиеся из-под шлема, трепал ветер. В чертах его усталого лица, впрямом взгляде незнакомца из прошлого, Олег с ледяным уколом узнал Незваного. Кисть художника была уверенной, работа — сильной. На обороте холста было коротко начертано латиницей: «Monts;gur». Где-то, когда-то он уже видел эти руины… Волна смутного воспоминания коснулась его и отхлынула.
Олег бережно положил холст на единственную уцелевшую поверхность — монолитную столешницу. И шагнул в следующую дверь.
Спальня. И здесь — тот же ураган хаоса, только более личного, интимного. Но взгляд невольно приковала не разбросанная одежда и не вывороченные полки. Комнату подавляла собой огромная квадратная кровать. Она стояла на высоком подиуме, словно трон или жертвенный алтарь, и чтобы взобраться на нее, нужно было подняться на ступеньку.
Олег сделал шаг в глубь комнаты и…
Игла ледяного, животного ужаса прошила его от затылка до пяток. Вероятно, от полной неожиданности. Потому что на кровати, в густом полумраке задернутых тяжелых штор, сидел человек. Он не двигался. Он просто смотрел на Олега. И молчал.
Холод змеей пополз по спине, зашевелился в волосах, поднимая их дыбом. Инстинкт вырвал его из оцепенения: Олег молниеносно, как затравленный зверь, обернулся, проверяя спину. Никого. Резкое движение вернуло контроль над телом, согнало первый ступор.
Наваждение схлынуло, оставив лишь звенящую в ушах тишину. А человек на кровати все так же сидел. И молчал.
— Милиция! — рявкнул Олег. Слово, как выстрел, разорвало тишину и изгнало остатки его собственного страха. Одновременно пальцы нервно заскребли по карману, выдирая удостоверение — единственное оружие, что у него было.
Незнакомец встал, и в сумраке его глаза блеснули холодной, хищной сталью.
— Вы кто? И что здесь делаете? — задал вопрос Олег, на секунду забыв, что дверь, через которую он вошел, была опечатана.
— А вот «вы»… что здесь делаете? — наконец заговорил тот. Голос был ровный, глубокий и абсолютно уверенный. Он сошел со ступеньки подиума, и даже в скудном свете, проникавшем из коридора, стало ясно, что это не просто человек, а гора мышц. Он двигался с обманчивой кошачьей грацией, поворачивая плечо в сторону шага — повадка профессионала.
Тело Олега среагировало раньше разума. Он инстинктивно развернулся вполоборота, прикрывая спину стеной и перенося вес на заднюю ногу, готовясь к прыжку.
— Я здесь работаю, — просто ответил он и добавил жестче: — Ваши документы.
— ФСБ. — Гигант шагнул ближе, лениво вынимая из кармана темно-красные корочки.
— Стой на месте! — скомандовал Олег. — Сейчас я включу свет.
Он попятился к двери, где раньше заметил выключатель. Не сводя глаз с незнакомца, он нащупал рукой стену. В тот самый миг, когда его пальцы коснулись пластика, вселенная взорвалась движением. Сначала гигант — он рванулся не на Олега, а в сторону, в тень. А затем и сам Чурсинов — потому что его протянутую руку намертво сжали стальные тиски. Рывок был таким чудовищным, что ноги оторвались от пола, и восемьдесят килограммов его веса, как мешок с тряпьем, полетели в разгромленный кабинет.
Мир взорвался треском ломающегося дерева, когда Олег со всего маха врезался в книжный шкаф, обрушивая последние уцелевшие полки. Игнорируя вспышку боли в спине, он попытался перевернуться, встать на четвереньки, но короткий, безжалостный удар по затылку оборвал эту мысль. Сознание Олега Чурсинова кануло в густую, липкую тьму, а тело мешком осело на пол, усыпанный острыми осколками стекла и дерева…
Он пришел в себя от гулкого колокольного набата в голове. Первым инстинктивным порывом было вскочить, но что-то — опыт, интуиция, животный страх — заставило его замереть. Не открывая глаз, Олег попытался собрать расколотый мир по звукам. Говорили двое. Их голоса были ватными, неразборчивыми, как будто доносились из-под воды. Последствия короткого, но жесткого нокаута.

Странно. Его не связали. Даже не защелкнули наручники. И главное — не убили. «Пока».
Словно кто-то повернул ручку настройки в его голове: звуки прорезались, обретая резкость.
— Приходит в себя, — услышал Олег спокойный, низкий голос.
— Да брось, еще минут десять в отключке проваляется, — возразил второй, более нервный. — Ты уж если бьешь, то наверняка.
— А если бы это был один из «них»?
— Если бы это был один из «них», — с ледяным спокойствием ответил первый, — мы бы в любом случае живыми не ушли.
«Какого черта я поперся в эту квартиру, — ледяной змеей скользнула мысль. — Знал же, что это ловушка. Знал!»
— Видал знак? — второй голос понизился до возбужденного шепота. — Тот самый. С его шеи. Эрика говорила, что потеряла его в лесу у церкви.
— Переволновалась девчонка. Первый раз человека убрала.
— Это был не человек.
Пауза. Тяжелая, как могильная плита.
— С виду похож, — неуверенно пробормотал второй. — А она все-таки новичок…
— Знак нужно немедленно доставить в представительство Ордена.
«Все, мне конец!» — Олег понял, что они выпотрошили его карманы и рассматривают цепочку с созвездием. И разговор идет об убийстве Незваного. А его, Олега, они убьют все равно. На всякий случай. Надо же было так влипнуть. Словно в подтверждение его мыслей, первый голос произнес с абсолютной безапелляционностью:
— Этого придется убирать. Мало ли что он успел понять.
— Но он же никто! Обычный мент…
— Нужно жертвовать малым во имя великой цели.
«Это я, значит, малое… мелочь!» — Ледяная ярость обожгла его изнутри, вытесняя страх. Олег напряг каждый мускул, готовясь к последней, отчаянной схватке. Он услышал, как кто-то приближается, и под ногами этого человека с сухим хрустом ломалось стекло. Железная хватка вцепилась ему в воротник и с унизительной легкостью приподняла над полом.
— Внимание! — вдруг громко, сдавленно зашипел второй.
Сознание вернулось резко, как по щелчку, и первым, что выхватил вернувшийся слух, был тихий скрип балконной двери в спальне.
Хватка на его воротнике напряглась. Верзила, державший Олега, замер, превратившись в натянутую струну. А затем все снова пришло в движение. Нечеловеческая сила потащила Олега вверх — здоровяк инстинктивно выпрямлялся, встречая новую угрозу, и тащил за собой его беспомощное тело.
Олега буквально вздернуло над полом. Он открыл глаза. В дверном проеме спальни, в контрастном свете из коридора, стояло видение — неземное создание, эльфийская дева из забытой сказки.
Больше Олег не думал. Рефлексы взяли верх. Согнув пальцы в жесткую, рубящую «лапу», он вложил в удар весь свой вес и отчаяние. Удар пришелся точно в район сонной артерии верзилы. Вместо крика из его горла вырвался влажный, булькающий хрип, и стальная хватка на воротнике разжалась.
Тут же сухо щелкнул затвор. Выстрелов не последовало — вместо них раздалась серия тихих, шипящих хлопков. Прячась за оседающей тушей гиганта, Олег увидел, что стреляет тот, первый — тот, что сидел на кровати. И стреляет он не в него, а в девушку.
Времени на раздумья не было. Олег успел вбить в обмякшее тело верзилы два коротких, жестоких удара кулаком в пах, прежде чем нырнуть в сторону, в спасительную темноту прихожей. Краем глаза он успел заметить — дверной проем был пуст. Девушка исчезла. Скорее всего, убита. Тот, с «корочками», стрелял профессионально и почти в упор.
Буксуя по скользкому паркету, Олег на четвереньках вылетел к входной двери. Удача! Замок поддался с первого щелчка. Он вывалился на лестничную площадку, и в этот же момент снизу по лестнице взбегал еще один здоровяк. В одной руке пистолет, в другой — нечто совершенно дикое: тонкая, сплетенная сеть.
Олег рванул вверх по лестнице. Здоровяк на миг замер, оценивая, а потом без слов открыл огонь. Пули защелкали по стенам, выбивая из штукатурки белую пыль, которая осыпалась на него, как погребальный прах.
Добежав до верхнего пролета, Олег дернул дверь, ведущую на чердак. Он уже не удивился, когда на ней не оказалось замка.
Он ринулся в абсолютную тьму, и свет за его спиной погас. Череп с глухим треском встретился с вековой балкой. Взвыв от боли, ослепший, он пополз наощупь по заваленному голубиным пометом полу, ориентируясь на единственный спасительный прямоугольник света — слуховое окно. Пули снова забарабанили по дереву, где-то рядом с головой. Щепки и пыль полетели в лицо. Стреляли на звук — резкий переход из света в мрак сделал их слепыми.
Спотыкаясь и рискуя сломать ноги в темноте, Олег все же добрался до окна. Подтянувшись на израненных руках, он вывалил свое тело наружу, в слепящий дневной свет, на раскаленную солнцем крышу. Стрелявший, казалось, только этого и ждал. Новая очередь хлопнула почти в унисон с грохотом железа под ногами Олега. Сначала он ощутил не боль, а оглушающий, сокрушительный удар в спину. Словно на полном ходу в тебя врезался поезд. Тело швырнуло вперед, из легких с хрипом вышибло весь воздух. На мгновение мир погас, остался лишь оглушительный звон и слепящая вспышка за закрытыми веками.
— Попал… Сука! — прошипел он сквозь зубы.
Затем позвоночник пронзил раскаленный добела прут. Жгучая, невыносимая боль, от которой темнеет в глазах. По спине стремительно расползалась горячая, липкая волна крови. Ноги мгновенно стали чужими, ватными и подкосились. Он рухнул мешком, не чувствуя удара о металл. В голове мелькнула абсурдная, неуместная мысль о прививках от столбняка, которыми его пичкали на каждой медкомиссии. Может, хоть сейчас пригодятся.
Вскочив на ноги, он побежал. Грохот его шагов по металлической кровле казался оглушительным. Направление было неважно — лишь бы дальше от этого проклятого чердака, лишь бы выжить.
Это была скверная пародия на боевик. Редкий фильм обходится без погони по крышам, где герой-полицейский неумолимо преследует злодея. Только здесь все было шиворот-навыворот: гнались за представителем закона, и он, как затравленный зверь, петлял между кирпичных труб. Бешеный поток адреналина, впрыснутый в кровь, уже иссякал. Силы утекали из него, как воздух из воздушного шарика и каждый шаг давался все тяжелее.
Короткий, отчаянный взгляд через плечо. За ним бежали двое. Два верзилы, неумолимые, как машины. Они не стреляли. «Патроны вышли или решили взять живьем?» — обожгла догадка.
Впереди, как приговор, выросла желтая обшарпанная стена. Крыша стоящего впритык дома была на два метра выше — непреодолимое препятствие для измотанного человека. Олег прыгнул.
Это был прыжок на чистом отчаянии, на последнем остатке адреналина. Пальцы впились в острый край кровли. Рывок. Мышцы предплечий и спины взвыли, грозя разорваться. В глазах потемнело от чудовищного напряжения. Еще на один такой рывок сил бы просто не хватило. Он рухнул на живот, упершись ладонями в раскаленное железо, и замер, превратившись в слух.
Грохот бегущих ног приблизился. Олег ждал скрежета или возни, но один из преследователей, словно презрев законы гравитации, взлетел на крышу с нечеловеческой легкостью. У Чурсинова внутри все похолодело — он недооценил их, и эта ошибка едва не стоила ему жизни.
Времени не было. Взрывным движением Олег подбросил тело на руках, подогнул ноги и, оттолкнувшись, впечатал обе ступни в колени гиганта, уже поднимавшегося во весь рост. Раздался сухой треск. Верзила сдавленно взревел и, теряя равновесие, начал валиться прямо на Олега. Но тот уже откатился в сторону и, как пружина, рванул прочь с низкого старта.
Беглый взгляд назад. Второй преследователь неуклюже карабкался на стену. Первый, скорчившись, уже поднимался на ноги и тянул руку, помогая сообщнику.
«Где тут спуск?! Где?!» — мысль билась в голове, как пойманная птица. Легкие горели, ноги налились свинцом. Преследователи растянулись — тот, покалеченный, заметно отстал. Но второй, целый, медленно, но верно настигал его, и от его неотвратимого бега по спине Олега помимо красной жидкости, снова пробежал ледяной озноб.
Воздух с хриплым свистом вырывался сквозь стиснутые зубы. Ноги уже не слушались. Олег сделал еще два судорожных шага, и его голень нашла туго натянутую проволоку антенной растяжки.
Мир перевернулся. С оглушительным грохотом он плашмя рухнул на железную кровлю. Удар выбил воздух из легких и встряхнул внутренности. На мгновение Олегу показалось, что под ним треснули не только доски, но и его собственные ребра. Превозмогая огненную вспышку боли, он перевернулся на спину и, опираясь на локти, посмотрел на приближающуюся фигуру.
«Все… Конец», — пронеслось в голове. Со звериным рыком, который вырвался из его собственной глотки и удивил его самого, Олег качнулся вперед и встал на дрожащие ноги. Готовый умереть. Готовый драться.
И в этот момент из-за широкой кирпичной трубы, словно тень, отделившаяся от кладки, шагнула тонкая фигура в сером спортивном костюме и встала на пути его преследователя. Огненно-рыжие волосы до плеч разметал ветер, и они вились вокруг головы, как бледные змеи мифической Горгоны. Контраст был абсурден: гора мышц, несущаяся напролом, и это хрупкое, почти невесомое препятствие. Казалось, верзила просто не заметит ее, сметет, как ураган сносит картонную стену.
Но дальше произошло нечто, что разум Олега отказался принимать. Гигант на полном ходу врезался в неподвижную фигуру… и просто «рассыпался».
Девушка не сдвинулась ни на сантиметр. А двухметровый верзила рухнул к ее ногам сломанной куклой и затих.
Олег так и застыл, согнувшись в нелепой позе, с отвисшей челюстью. Фигура медленно развернулась.
— Господи… — выдохнул Олег, узнавая ее. — Та самая. Из квартиры.
И тут же, разрывая оглушенную тишину, грохнули два выстрела. Настоящих, без глушителя. Громких и окончательных. Два багровых цветка мгновенно распустились на серой ткани ее костюма, в районе груди. Лицо девушки, и без того бледное, стало мертвенно-белым, но она даже не пошатнулась. Только медленно развернулась обратно.
За ее спиной Олег увидел второго преследователя. Хромая, он подбирался к ним, все еще держа пистолет на вытянутой руке. Но его угроза иссякла. Затворная рама застыла в заднем положении, оголяя пустой патронник. Патроны кончились.
Но хромой не спешил. Он осторожно держал дистанцию, его взгляд метался от неподвижной девушки к сломанному телу сообщника. Это был безмолвный поединок воли и страха.
Девушка стояла, как изваяние. Олег увидел, как к двум багровым пятнам на груди добавились еще два — на спине и на левом бедре. Они медленно расползались, пропитывая серую ткань. И вот ее статуическая неподвижность дала сбой — она качнулась.
Этот едва заметный сбой равновесия стал сигналом. Стрелявший увидел слабость и двинулся вперед, вытаскивая из-за пояса широкий нож. В тот же момент Олег, нащупав рукой шершавый край кирпича, беззвучно рванул с места.
Пробегая мимо хрупкой на вид спасительницы, он бережно, почти боясь причинить ей вред, оттолкнул ее в сторону. На его удивление, она поддалась, как тростинка, и, качнувшись еще раз, мягко опустилась на металл крыши. Олег, не целясь, вложил в бросок всю оставшуюся злость.
Удача или отчаяние, но кирпич, пролетев пару метров, впечатался противнику прямо в лоб. Он разлетелся красной пылью, смешавшейся с кровью, но верзила лишь яростно мотнул головой, словно отгоняя назойливую муху. Олег был уже рядом.
Противник нанес грубый, презрительный тычок ножом — то ли от сотрясения, то ли просто не воспринимая измотанного Олега как угрозу. Никаких блоков, никаких захватов — на это не было ни сил, ни шансов. Олег ушел с линии атаки, прокрутившись вдоль вытянутой руки врага, и оказался у него за спиной.
Это был не прием из учебника. Это был звериный инстинкт. Пропустив руку сзади между ног гиганта, Олег сграбастал его мужское достоинство в мертвую хватку. Одновременный, дикий рывок на себя и вверх заставил верзилу взвиться на носки, и в этот же миг Олег впечатал плечо ему в спину, окончательно выбивая опору.
Нечеловеческий, полный боли и унижения вой разорвал воздух. Гигант рухнул на живот, и крыша содрогнулась от его падения.
Олег схватил самый большой осколок кирпича. Ярость, холодная и первобытная, затопила его. Не помня себя, он обрушивал удар за ударом на бритый затылок поверженного врага, вкладывая в каждый взмах всю свою боль и оставшуюся силу. Глухой, мокрый стук эхом отдавался от крыши. Он остановился, лишь когда тело под ним окончательно обмякло, превратившись в безвольную массу.
Он поднялся. Боевое исступление испарилось так же внезапно, как и нахлынуло. Олега забила мелкая, унизительная дрожь. Окровавленный осколок выскользнул из онемевших пальцев. Голова и спина взорвались болью. Беглый взгляд по полю боя: два неподвижных тела. Он заковылял к ней.
Девушка лежала на боку. Олег опустился на колени. Влажные изумрудные глаза не мигая смотрели прямо в него — без страха, без упрека, просто смотрели. Сознание обожгла догадка: сестра Незваного. Описание сходилось до мельчайших деталей. Он осторожно коснулся ее щеки — ледяная. На мгновение он подумал, что она умерла, но заметил, как ее грудь судорожно вздымается, рывками забирая воздух.
И тут по крыше загрохотали шаги множества ног.
Олег просунул руки под ее спину и колени, поднимая. Он подхватил это тело, на удивление невесомое для той, что смогла остановить таран из мускулов и костей, и ринулся к ржавым дугам пожарной лестницы. Заглянул вниз — пусто. Началась неуклюжая возня: он пытался пристроить ее на руках так, чтобы спускаться было безопасно, но ничего не получалось. Медлить было нельзя.
И тут она сама, мягким, но удивительно сильным движением, обвила его шею руками. Уткнулась лицом в плечо, и он услышал ее прерывистое, тихое дыхание.
Внезапно боль, усталость — все отошло на второй план. Олег начал спуск. Одна рука придерживала ее за талию, другая — железной хваткой цеплялась за холодный металл, четко фиксируя каждую скользкую перекладину. Коснувшись земли, он перехватил ее удобнее и, не оглядываясь, нырнул в спасительную тень арки.
— Стой… — голос был едва слышен, почти как шепот ветра. — Моя машина…
Взгляд Олега упёрся в единственный автомобиль, втиснутый в узкий проходной двор. Он стоял так, что полностью перегораживал выезд из-под арки. Брутальный «Ленд Ровер Дефендер» цвета хаки — крепость на колесах.
— Ключи… в кармане, — прошептала она, и слова, казалось, прозвучали не извне, а родились прямо у него в сознании.
Неуклюже извернувшись, чтобы не причинить ей лишней боли, Олег нащупал молнию на её спортивной куртке и расстегнул карман. В его ладонь упал брелок сигнализации и несколько ключей. Один, с характерным овалом «Ленд Ровера», был от замка зажигания. Он нажал кнопку. Внедорожник отозвался тихим щелчком и коротко моргнул габаритами — спасительный сигнал в тесном колодце двора.
Тяжелая задняя дверь открылась с солидным щелчком. Он попытался уложить её на сиденье с максимальной осторожностью, но спешка и неудобство превратили это в мучительную борьбу. Она не издала ни стона.
Сам он рухнул на водительское кресло. Спина взорвалась острой болью при соприкосновении со спинкой. Немного подавшись вперед, стиснув зубы, Олег вставил ключ в замок зажигания. Поворот — и  турбодизель проснулся с низким, утробным рыком, растревоженный педалью газа.
Внедорожник осторожно выполз из-под арки. Оказавшись на узкой, заставленной с двух сторон улочке, Олег вдавил педаль в пол. Уже вписываясь в поворот на более оживленную улицу, он мельком увидел в зеркале заднего вида, как из того самого двора вырвались три фигуры. Они замерли на мгновение, растерянно оглядываясь.
Больница. Срочно нужна больница. Но куда ехать? В голове была звенящая пустота. Он совершенно не ориентировался в этом лабиринте улиц за рулём автомобиля — его миром были электрички и метро, а не городские проспекты.
Он вел машину как автомат, превратившись в придаток руля. Его собственный мир — мир расписаний, документов и телефонов — был стерт, и он целиком зависел от ниточки голоса, доносившегося сзади. Каждый поворот, каждое перестроение было продиктовано этим едва слышным шепотом. Он мельком бросил взгляд в зеркало заднего вида: её глаза были полуприкрыты, дыхание — рваным, прерывистым.
— Остановись… — Команда прозвучала как щелчок хлыста, выдернув его из транса. — Стой. Нам сюда.
Олег резко повернул голову, инстинктивно вдавил в пол тормоз. Машина встала у бордюра.
— И куда теперь? Тебе нужен врач! Ты же… — он осекся, разворачиваясь к ней. Кровь пропитала сиденье.
Девушка открыла глаза, и в её изумрудном взгляде не было ни боли, ни паники — лишь ледяное спокойствие.
— Во двор. Прямо. Код… 251. Ключ под ковриком. У тебя под ногами. — Голос был таким слабым, что слова почти тонули в тишине салона. — Врача. Не. Вызывай.
— Конечно, не буду! — зло выплюнул он, пытаясь сарказмом заглушить подступающее отчаяние. — Сейчас нас встретит подпольный хирург, который в своей тайной квартире латает мафиози за кровавые бриллианты.
Он сорвал с пола резиновый коврик. Под ним лежал одинокий ключ. Заглушив двигатель, Олег неуклюже извлек её из машины. Но едва её ноги коснулись асфальта, она отстранилась, пытаясь идти сама. Этот порыв угас через шаг. Олег подхватил её, обняв за талию. Так они и пошли, шатаясь — гротескная пародия на героев боевика, забрызганных не бутафорской, а настоящей, липкой кровью. Редкие прохожие скользили по ним взглядами и тут же надевали маски безразличия, отворачиваясь. Никто не хотел быть свидетелем. Лифт. Четвертый этаж. Олег вставил ключ в замочную скважину двери, на которую указала эта девушка — девушка, что сначала спасла его, а теперь умирала у него на руках.
Дверь заперта. Щелчок замка утонул в полумраке прихожей, отрезая их от внешнего мира. Олег почти нес ее на себе, ощущая, как его собственная боль смешивается с ее ледяной неподвижностью. Он двинулся на свет, проникавший из открытой двери справа, и оказался в комнате, где нелепым пятном выделялся полосатый диван перед огромным, черным экраном телевизора. Он осторожно уложил на него девушку, аккуратно повернув на бок.
— Наверное, нужен врач, — пробормотал он, но мысль в голове кричала: «Врач! Немедленно! Прямо сейчас!» Он совершенно не представлял, что делать. Это были огнестрельные ранения. Люди от такого умирают.
— В шкафу… на кухне… аптечка… — донесся хриплый шепот. Было видно, как жизнь утекает из нее. Ее красивое лицо стало похоже на меловую маску, с которой стерли все краски.
— Какая к черту аптечка! — его голос сорвался на крик, ударившись о стены. — Где телефон?!
— Я тебя прошу… Пожалуйста… — в изумрудах ее глаз на мгновение полыхнул прежний, нечеловеческий огонь.
— Тьфу ты! — в сердцах сплюнул Олег. — Да ты же умрешь…
Он ринулся на кухню. Метнулся к верхнему шкафу, сорвал с полки аптечку и вернулся. Окровавленная спортивная куртка уже валялась на полу бесформенной грудой. Девушка полулежала на диване, судорожно пытаясь стянуть с себя футболку.
Олег осторожно, почти трепетно, помог ей. Под тонкой тканью не было ничего, кроме хрупкого тела и маленькой, заострившейся от холода и боли груди. И ран. Справа, под самой ключицей, темнело рваное отверстие — пуля прошла навылет, со спины. На боку зияла такая же рана. Ужасающе просто. Кровь, густая и темная, тонкими струйками сочилась при каждом ее вздохе. Он осторожно потрогал ключицу — вроде бы цела. А дальше? Что там ему, известно про огнестрельные ранения?
Он выпотрошил содержимое аптечки на пол. Перекись, бинт, йод. Насмешка. Мозг отчаянно искал в голове знания полученные им на занятиях по первой медицинской помощи но находил лишь рваны клочья из названий и глухого голоса инструктора. Первое правило: останови кровотечение. Но чем? Где гемостатик? Где пластырь специальный для ран на груди? Его взгляд оценил повреждения. Сквозное на боку, сквозное на бедре — неприятно, но терпимо. А вот дыра под ключицей, уходящая в спину, — это уже игра со смертью.
Он отбросил мысли о бесполезном йоде. Инфекция — проблема завтрашнего дня, если оно наступит. Сейчас была только кровь. Он вскрыл несколько упаковок марлевых салфеток, смочил одну перекисью и быстро, почти механически, протер кожу «вокруг» входного отверстия у ключицы.
— Сейчас будет больно. Терпи, — бросил он, скорее для себя, чем для нее.
Он сложил оставшиеся салфетки в плотный, толстый тампон и с силой вдавил его в рану. Девушка никак не отреагировала. Её дыхание стало ещё более поверхностным, почти незаметным.
Хорошо это или невыносимо плохо? Он не знал. Отсутствие реакции могло означать, что она в глубоком шоке и не чувствует боли. Или что она уже на грани, угасает прямо под его руками. Его собственные руки задрожали, покрывшись липким потом. Он до ужаса боялся давить пропитанный кровью и антисептиком тампон глубже в рану. Чувствовать под пальцами, как поддаётся живая плоть, было пыткой.
Хватит? Нужно ли еще? Не сделаю ли я хуже?
Эти лихорадочные, рваные мысли метались в сознании, становясь странным, спасительным обезболивающим. Они вытесняли всё, даже жгучий огонь, расползавшийся по его собственной спине от пулевого ранения. Адреналин и страх за неё были единственным, что держало его на ногах и не давало провалиться в бездну собственной боли.
Теперь — давление. Он схватил рулон бинта. Это была не неуклюжая попытка обмотать, а целенаправленное создание давящей повязки. Он сделал несколько тугих витков вокруг ее плеча и груди, чтобы зафиксировать тампон, затем, используя весь свой вес, натянул остаток бинта, превращая его в подобие жгута, прижимающего марлю к телу. Он знал, что это варварский метод, но другого не было. Закончив, он закрепил конец рваными полосками пластыря. Он повторил процедуру с раной на боку, действуя уже быстрее, почти на автомате. Руки по локоть в крови, лоб мокрый от напряжения, но паники не было. Была лишь холодная, звенящая ярость на собственное бессилие и сжатые до скрежета зубы.  Когда все было закончено, Олег отступил. Две белые, туго натянутые конструкции на ее теле уже начали темнеть изнутри, пропитываясь кровью. Он не остановил кровотечение. Он лишь замедлил его, купил им несколько минут, может быть, час. Он посмотрел на ее лицо — бледное, безмятежное, словно маска из слоновой кости. Он сделал все что мог, насколько это было возможно. Но вид повязок говорил ему, что без настоящего хирурга и запасов крови он потерпел полное поражение. Это была не капитуляция. Это была отсрочка казни.
Внезапно она открыла глаза. Они странно округлились, и прежний изумрудный цвет сменился фантастической, фосфоресцирующей смесью оттенков, которых Олег никогда не видел. Это было неправильно. Не по-человечески.
— Тубу… из-под аспирина, — прошелестел ее голос, твердый, несмотря на слабость.
Механически, подчиняясь приказу, Олег протянул ей упаковку «Аспирина-Упса». Она рывком поднесла тубу ко рту и вытряхнула содержимое прямо на язык.
— Укол, — простонала она, откидываясь на подушку. — Оранжевый футляр. Быстро.
Олег порылся в разбросанном содержимом аптечки и выудил ярко-оранжевый пластиковый футляр без единой маркировки. Внутри, на черном бархатном ложементе, покоились три шприца и три маленькие ампулы: белая, синяя, зеленая. Профессиональный, но чуждый набор.
— Тут три ампулы! — крикнул он, видя, как ее взгляд теряет фокус.
— Все… по очереди… — ее голос превратился в едва слышный хрип. — Белая… с-синяя…
Она замолчала. Олег склонился ниже.
— В вену… — донеслось последнее слово, и она отключилась.
Он схватил белую ампулу, с хрустом отломил кончик и втянул прозрачную жидкость в шприц.
— Черт! Где у тебя вены, твою мать! — взвыл он вполголоса, осматривая ее тонкую, испачканную кровью руку.

Он отложил шприц, перетянул ее предплечье остатками бинта, превратив его в импровизированный жгут. Его движения были отработанными, заученными, но грубыми от спешки. Он похлопал по сгибу локтя, заставляя кровь прилить к сосудам. Под бледной кожей едва проступила тонкая синеватая нить.
Ткнул иглой — мимо.
— Да не умею я! — прошипел он сквозь стиснутые зубы.
Вторая попытка. Он замер, задержал дыхание, и на этот раз сталь нашла свою цель. Крошечный алый цветок распустился в основании шприца, подтверждая попадание. Он плавно нажал на поршень.
Едва последняя капля вошла в вену, судорога, сотрясавшая ее тело, прекратилась. Дыхание, рваное и поверхностное, вдруг стало ровным и почти беззвучным. Олег выдернул иглу, прижал к проколу ватку и откинулся назад, вытирая пот со лба дрожащей рукой. Он убрал пустую ампулу и шприц. Один из трех. Повторил. Потом еще только уже во вторую руку. Белая, синяя , зеленая! Всё!
— Кто она такая? — Острая боль пронзила висок, заставляя Олега зажмуриться. Адреналин отступал, уступая место гулкому, ноющему эху.
Закончив с ранами на торсе, он без церемоний, но аккуратно стянул с нее спортивные брюки. Девушка не шелохнулась. К его облегчению, рана на бедре выглядела чистой — пуля прошла навылет, не задев кость. Он привычно наложил давящую повязку, и его рука, перепачканная кровью, на мгновение, предательски замерла на безупречной линии ее бедра.
Потом он встал и распрямился. Он окинул себя взглядом. С ног до головы в чужой и своей крови. Зеркало бы показало ему не спасителя, а мясника, только что закончившего свою грязную работу с прекрасной жертвой. Она лежала почти обнаженная — лишь тонкие ниточки и треугольник черной ткани на бедрах отделяли ее от полной наготы. Тело было гибким, изящным, словно выточенным из слоновой кости. При всей своей тонкости ни одна косточка не проступала под упругой, матовой кожей — лишь плавные линии и мягкие изгибы, на которых взгляд невольно задерживался дольше, чем следовало.
Странная, неуместная мысль обожгла его уставший мозг. Олег вспомнил, кого она ему мимолетно напоминает — Тильду Суинтон лет в двадцать пять. Ту он, конечно, не имел чести лицезреть в столь пикантном виде, но сходство было очевидным.
Овальное лицо с мягкими скулами и деликатным подбородком. Кожа бледная, почти фарфоровая, без единого изъяна. Тонкие брови изогнуты в немом вопросе, придавая ей задумчивый вид, а длинные ресницы отбрасывали едва заметные тени на щеки. Прямой, аккуратный нос. Губы тонкие, но четко очерченные, с небольшим изгибом — словно намек на легкую иронию или тайну, которую она не собиралась раскрывать. Аристократичная, нежная, недоступная.
Волосы — огненно-рыжие, с медным отливом — рассыпались по подушке свободными прядями, создавая впечатление легкой растрепанности, словно она только что сняла шлем. Густые, волнистые, непослушные — они контрастировали с бледностью кожи, добавляя образу яркости и чего-то дикого, необузданного. Хрупкое, почти невесомое телосложение. Узкие плечи, тонкие запястья, изящные лодыжки. Неявно выраженная талия плавно переходила в бедра, и взгляд Олега, помимо его воли, скользнул по этим линиям, задержавшись на мгновение там, где начиналась черная ткань. Она была из тех женщин, что кажутся меньше и беззащитнее, чем есть на самом деле, — и от этого почему-то перехватывало дыхание.
«Хватит пялиться», — рыкнул он на самого себя и, кряхтя, направился в ванную, скидывая пропитанную кровью куртку прямо на пол.
Через минуту он вернулся с тазом теплой воды и стопкой чистых полотенец. Сначала это была просто работа — методично, квадратами, стирать подсохшую кровь с бархатистой кожи. Но когда его рука скользнула по гладкому изгибу ее талии, стирая багровые разводы над маленьким кусочком черной ткани, процедура из медицинской превратилась в невыносимо интимную. Он почувствовал, как в горле пересохло.
«Ты уже вообще Чурсинов? Она же умирает!» Одернул он сам себя. Одновременно припоминая, когда он вот так близко видел практически голую девушку. Это было о—о—очень давно!
— Вот… почти в порядке, — сглотнув, прохрипел он и резко отвел взгляд.
Он вытащил из комода мягкий плед и поспешно накрыл ее. Это был жест не только заботы, но и самозащиты. Потом подложил под голову маленькую подушку.
Теперь была его очередь. Запекшаяся кровь превратила свитер в жесткую корку, приклеив его к спине. Олег стиснул зубы и рывком содрал ткань вместе с футболкой, глухо взвыв от боли. В потемневшем зеркале в прихожей отразилась его спина — длинный, багровый желоб, оставленный пулей, которая чиркнула по коже. Рваные края, сочащаяся сукровица. Он знал: самостоятельно обработать и перевязать такую рану невозможно. Это не царапина, которую можно залить йодом.
В памяти всплыл издевательский образ из боевика: герой, нашпигованный свинцом, мужественно стоит под струями душа. Олег мысленно сплюнул. В реальности это означало бы болевой шок и риск занести в открытую рану любую дрянь из водопровода. Его рана — всего лишь помеха. Ее раны — смертный приговор. Приоритеты были расставлены. Он ограничился тем, что вошел в ванную и сунул руки под кран. Теплая вода смывала чужую кровь, окрашиваясь в бурый цвет и закручиваясь в маленький красный водоворот у сточного отверстия. Он смотрел на это, ничего не чувствуя. Просто вода. Просто кровь. Через пять минут он вышел. Девушка спала. Не тревожный обморок, а именно спала — ее дыхание было ровным, а поза под пледом казалась расслабленной. Эффект от ампул был почти пугающим.
Его взгляд упал на раскрытую на полу аптечку. Голова раскалывалась. Он нагнулся, перебирая жалкие остатки. И наткнулся на упаковку цитрамона. Обычный, дешевый цитрамон. Насмешка судьбы.
«Цитрамон от пули? — усмехнулся он про себя. — Почему бы и нет».
Он вытряхнул две таблетки в ладонь и, захватив аптечку, направился на кухню. Бросил ее на стол, налил полную кружку воды прямо из-под крана. Запрокинул голову, отправил таблетки в горло и запил их тепловатой, неприятно пахнущей хлоркой городской водой. Хоть что-то.
Его взгляд зацепился за ту самую пластмассовую тубу из-под аспирина, сиротливо лежавшую у стола. Машинально он поднял ее, открыл и вытряхнул на ладонь единственную оставшуюся таблетку. Она была точной копией шипучего аспирина, вот только цвет... Ртутно-серебряный, он словно переливался собственным внутренним светом. Олег поднес ее к лицу. Запаха не было. Он коснулся ее кончиком языка. Пустой, холодный вкус металла. Аккуратно завернув странный трофей в салфетку, он сунул его в карман джинсов.
«Если выживет — можно будет испытать», — мелькнула в голове холодная, циничная мысль, от которой он криво усмехнулся. — «Кажется, впереди много интересного».
Беглый осмотр аптечки подтвердил его догадку: оранжевого футляра с ампулами не было. Те три дозы были единственными. И последними.
День за окном еще не погас, но на Олега обрушилась свинцовая усталость. Он набрёл на небольшую, на удивление уютную спальню в конце коридора. Не раздеваясь, он просто рухнул на кровать лицом вниз. Нагрузка на мозг и тело в это «чудесное» утро была такой запредельной, что он не успел даже подумать. Сознание просто отключилось, провалившись в вязкую, беспокойную черноту без сновидений.
Олега выдернуло из небытия, когда за окнами стояла густая, непроницаемая ночь. Он поднес к лицу светящийся циферблат «Ориента» — половина третьего. Он медленно сел. Голова ощущалась чугунным ядром, но той раскалывающей боли больше не было. Цитрамон, как ни странно, сработал. Щелкнув настенным светильником в комнате, где осталась девушка, он на негнущихся ногах подошел к дивану. Она лежала в той же позе, подложив руки под голову. Воздух в комнате казался густым. Его сковал внезапный, ледяной страх, что он спал, пока она умирала. Он протянул руку и коснулся ее шеи.
Кожа горела. И под его пальцами, сильный и ровный, бился ее пульс.
— Фух... Живая, — выдохнул Олег, и этот звук был громче, чем он ожидал. Он почувствовал, как по спине скатилась капля холодного пота. Рана свербила болью.
Он прошел на кухню. Пустой холодильник, источавший лишь холод и запах пластика. На полках — одинокий пакет гречки и банка кофе. Это было не жилище, а перевалочный пункт. Поставив чайник на плиту, Олег тяжело опустился на табуретку, обхватив голову руками.
И что дальше?
Оставить ее тут и, забыв все происшедшее, вернуться домой? Это можно сделать, но забудут ли его те люди, которые выпустили по нему ящик пуль, не моргнув глазом? Удостоверение, телефон отсутствовали. Видимо, они вытащили их вместе с цепочкой Незваного. Если его захотят убить, то вычислят в два счета.
Пойти в милицию? В ФСБ? Он усмехнулся. Он сам был милиционером, и именно поэтому знал, как это будет выглядеть. Что он скажет? «Я незаконно проник в опечатанную квартиру, где меня избили двое громил. Потом меня спасла девушка-супергерой, которая ловит пули, как мячики. Ах да, еще я вколол ей неизвестный препарат из набора доктора Франкенштейна». Бред сумасшедшего. Путевка в дурдом или в камеру.
Природная осторожность, отточенная годами, кричала: «Беги!». Но профессиональное любопытство, въевшееся под кожу, шептало другое. Ему нужны были ответы. И ответы могла дать только она. Грамарина Наталья. В том, что в соседней комнате лежит именно она, сомнений уже не оставалось. Риск? Куда уж серьезней! Они уже ищут его. Промедление — это не риск, это отсроченная гарантия пули в затылок в темном подъезде. Он вдруг понял, что уже не просто на краю пропасти. Он уже в капкане. И единственный способ выбраться — понять, как он в него угодил. Поэтому он дождется ее пробуждения. А дальше — по обстоятельствам. Роль загоняемого зверя его категорически не устраивала.
Оглушительный, пронзительный свист чайника разорвал тишину. Олег вздрогнул, его рука инстинктивно метнулась к поясу за пистолетом, которого там не было. Пустота на месте кобуры отозвалась ледяным холодком в животе. Он, весь в своих черных думах, совершенно забыл про чайник.
Кофе показалось чрезмерно пережаренным, но кофеин сделал свое дело, прогоняя остатки сонной тяжести. Сидеть и ждать было худшей пыткой. Олег встал. Раз уж он в этом болоте, то должен знать, насколько оно глубокое. Квартира была его единственным источником информации. Он начал методично, как на месте преступления. Первым делом — одежда, которую он с нее снял. Спортивные брюки, футболка. Он аккуратно прощупал все швы и карманы. Пусто. И все же в крошечном, почти незаметном внутреннем кармашке у пояса, зашитом одной ниткой, его пальцы наткнулись на нечто твердое и продолговатое. Он подцепил нитку ногтем, надорвал ткань. На ладонь выпал небольшой пластиковый брелок без единого опознавательного знака. Колпачок снялся с легким щелчком. Под ним скрывался металлический штекер. Что это? Повертел в руках и положил обратно в карман.
Дальше — комната, где она спала. Квартира была стерильно чистой, безликой. Ни фотографий, ни книг, ни сувениров. Профессионально подготовленное убежище. Он проверил под диваном, за шкафом — только пыль и пустота. В комоде, откуда он брал плед, лежало несколько комплектов безликого постельного белья в заводской упаковке.
Его внимание привлек ноутбук на журнальном столике. Массивный, с потертыми углами, но безошибочно породистый — Toshiba Satellite. Олег мысленно присвистнул. В начале двухтысячных такая машина стоила как его пять милицейских зарплат, если не больше. Целое состояние, небрежно брошенное посреди безликой конспиративной квартиры. Этот контраст между спартанской обстановкой и баснословно дорогой техникой говорил о многом. Он поднял тяжелую крышку. Загорелся экран, система запросила пароль. После первой же попытки ввода комбинации «12345», жесткий диск внутри тревожно застрекотал, и на экране появилась лаконичная надпись на английском: «Data Erased. Formatting drive C:\»
. Олег с ругательством захлопнул крышку. Тфу ты! — в сердцах плюнул он прямо на крышку дорогого портативного компьютера.
Кухня. Он уже знал, что в холодильнике пусто. Но теперь он открыл морозильную камеру. За окаменевшим пакетом с пельменями лежал герметично запаянный пакет. Внутри — аккуратная пачка стодолларовых купюр. Не огромная сумма, но достаточная, чтобы исчезнуть на пару, тройку месяцев.
Последним пунктом была ванная. Он уже был там, но теперь осматривал ее с другой целью. За плоским зеркалом  — стандартный тайник. Он подцепил край зеркала. Оно отошло, открывая неглубокую нишу в стене. Сначала показалось, что там пусто. Но проведя пальцами по задней стенке, он нащупал приклеенный скотчем тонкий пластиковый конверт. Внутри было не то, что он ожидал. Не паспорт. Служебное удостоверение, «корочка», на имя Грамариной Натальи. Фотография не оставляла сомнений. Должность: «Научный сотрудник, НИИ Прикладной Биомеханики».
И под этим удостоверением, как зловещее послесловие, лежала одна-единственная, последняя ампула. Синяя. Точно такая же, как из оранжевого футляра. Полная. Олег воровато озираясь по сторонам взял маленькую запаянную колбочку и спрятал в карман. Все остальное положил на место и закрыл тайник.
 Ни этим утром, ни на следующий день она не очнулась. Ее дыхание оставалось ровным, почти механическим, а на губах застыла странная, безмятежная полуулыбка, которая в этом мертвом доме выглядела жутко. Она не спала — она находилась где-то там, за гранью, куда его не пускали. Голод перестал быть просто ощущением. Он стал физической болью, тупым, ноющим спазмом в пустом желудке. Выйти из квартиры было равносильно самоубийству — без денег и с маячащей за спиной тенью тех, кто не промахивается. По телевизору — оглушительная тишина. Ни единого упоминания о стрельбе в центре города, словно ничего и не было. Словно его, Олега, и всю эту историю просто стерли ластиком. Он старался обмануть организм, проваливаясь в тяжелый, вязкий сон без сновидений. Следующие четверо суток превратились в калейдоскоп рваных, повторяющихся кадров. Время перестало быть единым целым, оно рассыпалось на острые, несвязанные осколки. Вот он, как лунатик, ходит по кухне, снова и снова открывая пустые дверцы шкафов. Вот сидит на полу у дивана, наблюдая за неподвижным телом. Вот лежит в немыслимой позе перед телевизором, впитывая бессмысленное мерцание экрана, пока оно не въедается под веки. На пятое утро он вынырнул из липкого, тяжелого забытья около девяти. Голова раскалывалась, будто в затылок вбили гвоздь. Он прошаркал в туалет и, упершись лбом в холодный кафель, долго стоял над унитазом, борясь с тошнотой. Водой он пытался обмануть бунт в собственном теле. Острые спазмы первых дней сменились тупой, всепоглощающей апатией. Он прошел на кухню, совершил привычный ритуал с чайником, а затем заперся в ванной. Вторая, нетронутая зубная щетка в упаковке казалась артефактом из другой жизни. Бриться было нечем. Ненавистная щетина, колючая и чужая, покрывала подбородок и щеки, напоминая, что он больше не принадлежит себе. Ополоснув лицо ледяной водой, он, по пояс раздетый, по привычке направился в комнату — проверить ее.
Она лежала на животе, разметавшись во сне. Одеяло сбилось и валялось на полу. С отеческой заботливостью, которая его самого удивила, Олег покачал головой, поднял его и уже собирался укрыть ее. Его пальцы, уже опуская одеяло, мимоходом скользнули по ее коже.
Она была ледяной!
Он уже ничему не удивлялся. Дышит, значит живая.  Олег пожал плечами и пошел на призыв чайника, который разрывал воздух пронзительным свистом.
— Лю-бо, братцы, лю-бо… — бормотал он себе под нос, пытаясь собрать в кучу слова старой казачьей песни, которую, как говорили, любил еще Батька Махно. Голод и усталость путали мысли, и текст рассыпался. — Любо, братцы, жи-ить… С нашим атама…
Он осекся на полуслове. Это было не просто ощущение. Это был внезапный холодок, поползший по спине. Ледяное дыхание затылком. Воздух в квартире сгустился, стал тяжелым. Он замер, а потом медленно обернулся, все еще сжимая в руке бурлящий, плюющийся паром чайник. На пороге кухни стояла она. Волосы, спутанные касались плеч, обрамляя бледное лицо. Закутанная в одеяло, как в кокон, из которого только что выбралась, она казалась хрупкой и нереальной. Но это была не полумертвая девушка, которую он пять дней назад притащил сюда, истекающую кровью. Это было невозможно.  С такими ранениями она не должна была стоять на ногах. Она не должна была жить.
Но она жила. И ясные, живые изумруды ее глаз смотрели на него — не сонно, не затуманено, а с пугающей, осмысленной ясностью. Весь его самоконтроль, вся его милицейская выдержка испарились в один миг. Он, смотревший в лицо смерти, выстоявший под пулями, превратился в мальчишку.
— Ч-ч-чаю? — выдавил он из себя, заикаясь. Дыхание перехватило. В нелепом, идиотском жесте он протянул в ее сторону раскаленный чайник.
— Кофе, — ее голос прозвучал, как шелест сухих листьев, но это был приказ. Дверь захлопнулась. Через мгновение из-за нее донесся ровный шум воды.
Олег медленно, словно во сне, опустился на табурет. «О-бал-деть…» — выдохнул он в пустоту. «Кофе». Простое слово, которое только что перевернуло все законы природы. Он поставил чайник на конфорку, и его руки слегка дрожали.
Он достал две странные, но приятные на вид чашки: бежевые снаружи, но с внезапной, иссиня-черной глубиной внутри. Замер с ложкой растворимого кофе над ее чашкой. «Можно ли ей? Не вредно после такого?» Секундное колебание — и он опрокинул гранулы внутрь. Потом, решив, что слабый кофе — это издевательство, добавил еще полторы. Себе насыпал столько же, мысленно готовясь к бунту в изголодавшемся желудке. Прошло минут сорок. Целая вечность, наполненная лишь монотонным шумом душа и стуком его собственного сердца. Вода в чайнике давно остыла. Олег машинально вылил ее, набрал свежей и снова поставил на огонь. Пламя начало облизывать дно, когда дверь ванной наконец распахнулась. Из облака пара в комнату беззвучно проплыло нечто, закутанное в клетчатое одеяло.
Он разлил кипяток. В чашках закружились темные вихри. Через минуту она вернулась — переодевшись в белый махровый халат, какой бывает в гостиницах, — и села напротив. Халат был ей велик и делал ее еще более хрупкой и потерянной. Мокрые волосы огненными прядями-сосульками прилипли к щекам и шее.
Он молча пододвинул ей чашку.
И тогда из безразмерного, почти монашеского рукава выскользнула тонкая кисть. Изящные пальцы с безупречным, нездешним французским маникюром обхватили горячий фарфор. Этот маникюр на фоне всего пережитого, на фоне смерти и воскрешения, выглядел самой невероятной, самой абсурдной деталью.
«Как он уцелел?» — пронеслось в голове у Олега, когда он смотрел на ее безупречные ногти. Этот маникюр на фоне их кровавого приключения на пыльной крыше казался деталью из другого, невозможного мира. И только тут он, словно ошпаренный, осознал, что сидит перед ней по пояс голый, с трехдневной щетиной и следами усталости на лице. Ему стало невыносимо неловко.
— Я, это… — он неопределенно ткнул пальцем в сторону комнаты, — сейчас.
Вскочив, он прошлепал босыми ногами по холодному линолеуму. В комнате схватил с тумбочки свою выстиранную футболку с классическим «приветом из девяностых» — воющим на луну волком. Натягивая ее, он поморщился: тупой, ноющий гвоздь в спине напомнил о ранении. Вернувшись на кухню, он снова сел за стол, чувствуя себя чуть более защищенным.
— Как самочувствие? — его голос прозвучал на удивление ровно.
— Очень хорошо, — ответила она, спокойно отхлебывая черный напиток. Это «очень хорошо» было сказано так, будто она вернулась с утренней пробежки, а не с того света.
— Вы, я так понимаю, Грамарина Наталья?
Она оторвала взгляд от чашки, и в ее глазах на мгновение что-то блеснуло.
— Допустим.
— Что ж. Олег Чурсинов. — Он поднял свою чашку в шутливом, неуклюжем салюте. — Будем знакомы.
— Да, знакомство вышло... запоминающимся, — произнесла она без тени улыбки и плотнее запахнула халат.
Он неверно истолковал этот жест.
— На вас оставалась одежда, — поспешно заверил он. — И я просто пытался помочь.
— Я не о том, — ее голос был обволакивающим, но с ледяной сердцевиной. — А за помощь ты получишь достойную награду.
«Награду?» Откуда эта глупая бравада? Голодный бред?
— Я согласен на один поцелуй королевы, — игриво улыбнулся он, сам удивляясь своей наглости.
Ее губы едва заметно дрогнули в подобии улыбки.
— Поцелуи подождут. Лучше расскажи, что ты делал в той квартире.
— Я пришел поговорить с твоим братом. С Незваным, — Олег легко перешел на «ты», отбросив формальности. — Впрочем, теперь это уже неважно.
— Почему же? — она вскинула бровь, изображая почти театральное удивление.
— Потому что в той квартире мне пересчитали все кости, — жестко ответил он. — И забрали не только мои вещи, но и цепочку твоего брата. С созвездием. Один из тех верзил сказал, что его убила некая Эрика.
Наталья отставила чашку. В ее глазах впервые промелькнул живой, хищный интерес.
— Ты, я погляжу, силен в астрономии.
— Мне подсказали.
— Что еще они говорили?
— Ничего. Просто били и стреляли, — отрезал Олег. — Теперь твоя очередь. Что это, черт возьми, было?
Она молча поднялась и вышла. Он остался один на один с гудящей тишиной и запахом дешевого кофе. Он не знал, чего ждать: что она вернется с пистолетом или просто исчезнет через черный ход, оставив его в этой квартире-ловушке.
Через пару минут на стол перед ним с глухим, тяжелым стуком легли четыре плотные пачки американских долларов. Зеленая стена денег, выросшая из ниоткуда. Но точно не из морозилки.
— Здесь двести тысяч. «Ровер», на котором мы приехали, — твой. Думаю, этого достаточно. Ты проводишь меня до одного места, а потом исчезнешь.
Олег ошарашенно смотрел то на деньги, то на нее. Сумма была настолько абсурдной, что казалась фальшивой.
— Исчезну? Куда?
— Куда хочешь. Другой город, другая страна. Неважно.
Что-то внутри него взбунтовалось. Презрение, гордость, злость.
— А если мне нравится моя страна? — он медленно поднялся, нависая над ней. Она была на голову ниже, но не отступила ни на шаг.
— Тогда, скорее всего, ты умрешь, — бросила она через плечо и направилась по коридору в сторону прихожей.
— Ну спасибо за прямоту! — ее хладнокровие бесило. Он шагнул следом. — Кто они были?
Она остановилась у шкафа-купе. Одним движением распахнула дверцы и, не глядя на него, сбросила с плеч махровый халат.
Олег инстинктивно отвел глаза.
— Черт возьми… — он тяжело оперся рукой о косяк, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — И это всё? Просто выбросить свою жизнь? Почему они хотели убить тебя? Почему ты до сих пор жива? Что это за… — он сделал беспомощное волнистое движение рукой, пытаясь описать невозможное, — …за магия, которая ставит на ноги после таких ран?! Почему ты даже не спрашиваешь, кто я такой?
Короткие, злые вопросы посыпались из него, как пулемётная очередь, но разбивались о стену ее безразличия.
Она натянула белоснежную рубашку. На бледной коже, там, где должна была быть смертельная рана, алел свежий, неестественно быстро затянувшийся шрам — единственное напоминание о случившемся.
— Ты — Олег Чурсинов. — Ты — милиционер, который работает в сельском отделении, работой особо не перегружен, как и все, жалуешься на невыносимые условия и низкую заработную плату. Но, как здравомыслящий человек, понимаешь, что работа в органах настолько специфична, что производительность не зависит от количества денег. Они нужны просто, чтобы достойно существовать, впрочем, как и большинству людей. — Она повернулась к нему лицом, держа в руках широкие брюки черного цвета. Олег стоял с раскрытым ртом. У него в голове роились точно такие же мысли, но только в голове, вслух он их никогда не озвучивал.
— Кто… эти люди? — наконец выдавил он.
Она невозмутимо просунула тонкую ногу в брючину.
— Обыкновенные люди. Они занимаются любимым ремеслом. Занимались им на протяжении сотен лет, почти без перерывов. И до недавних пор не причиняли «Нам» особого вреда. При этом они искренне верят, что действуют во благо рода человеческого.
— Они и сами уже вряд ли помнят, с чего все началось, — продолжила она, застегивая пуговицы на рубашке. — Они — как побочный эффект. Вот только никто не предвидел, что этот эффект окажется смертельным.
«Девочка тронулась умом после ранения», — пронеслось в голове у Олега. Он заставил себя нацепить снисходительную улыбку и медленно кивнул, словно соглашаясь с бредом пациента.
— То есть, ты — слуга дьявола? А они были Великими Инквизиторами? — спросил он, уже прикидывая, не схватить ли деньги и не оставить ли ее наедине с ее фантазиями. Неужели все так банально? Банальная война сатанистов и святош, дошедшая до перестрелок в центре города?
— Нет, — она закончила одеваться и повернулась к нему. Идеально скроенный черный брючный костюм. Снежно-белая рубашка. И скептическая, чуть насмешливая улыбка на губах. — Я — порождение дьявола.
И она действительно была чертовски красива в этом образе.
— Красивая… — вырвалось у него. — Ты, наверное, вампир? — осторожно спросил Олег, делая какие-то совершенно неуместные пассы рукой и кривя губы. Он не хотел потревожить нестабильную психику девушки. Но его так и распирало задать этот вопрос.
Она не рассердилась. Она почти рассмеялась, глядя на его кривляния.
— Почему именно вампир?
— Да потому! — его прорвало. Усталость, голод и страх последних дней выплеснулись наружу. — Ты холодная. Красивая до жути! Раны на тебе заживают, как на бешеной собаке! Ты не ешь! Может, пить хочешь? — он картинно схватил себя за горло. — Хватит мне втирать про демонов и инквизицию! Я сам видел ту таблетку! Те ампулы! — он выставил вперед ладонь с тремя растопыренными пальцами. — Это не магия, это наука! Какая-то медицина, о которой таким, как я, даже не положено знать!
— Но это же двадцать первый век, а не Средневековье! — его голос сорвался. — Даже в нашей отмороженной стране никто не станет палить по людям среди бела дня! Не думаю, что инквизиторы, если они вдруг завелись, были бы настолько безрассудны.
— Хм… — Она усмехнулась и сделала медленный, почти хищный шаг к нему.
Олег инстинктивно попятился. Внезапно вся его бравада испарилась, сменившись первобытным, липким страхом. Ему вдруг показалось, что эта хрупкая на вид девушка — действительно кровожадное существо из ночных кошмаров, герой жутких фильмов, в которых он никогда не верил. Взгляд невольно прилип к ее рту, к ослепительно белым, идеальным зубам. Клыки — теперь он видел это ясно — были чуть длиннее и острее остальных. В голове, как вспышка молнии, ударила мысль: «Точно вампир!»
Она подошла вплотную, вытесняя его из кухни в тесный коридор.
— Я не вампир. — В ее зеленых глазах открыто плясали смешинки; его страх, очевидно, был написан на лице крупными буквами. — Ты почти во всем разобрался сам. Спасибо еще раз.
Она развернулась, прошла к двери, на ходу набрасывая тонкую удлиненную кожанку и легко всовывая ноги в ботинки.
— Ты… ты уходишь? — опешил Олег. — Совсем?
— За продуктами. Я есть хочу! — Она ухмыльнулась, и вся ее дьявольская аура исчезла, сменившись обыденной усталостью. Она открыла дверь. — Если не вернусь через час — бери деньги и уезжай. — Ее палец ткнул в экран домофона. — Здесь вывод с четырех мини-камер на площадке. Позвоню — они включатся. Внимательно осмотрись.
— Я с тобой.
— Сиди, Ты плохо выглядишь.— она мягко, но решительно захлопнула перед ним дверь.

ГЛАВА 3

Эти полчаса Олег провел как на раскаленных углях. Разум подсказывал, что она не хочет или не может ответить на его вопросы. Но если она вернется — мысль, в которую он почти не верил, — это будет означать одно: он ей для чего-то нужен. Но для чего? В качестве свидетеля, которого нужно убрать? Или как инструмент? Не разумнее ли схватить деньги и бежать, пока еще не слишком поздно?
Но проклятое любопытство, однажды уже подставившее его под пули, и в этот раз парализовало волю. Он не мог поверить, что за банальной перестрелкой стоят какие-то сектанты. Те люди в квартире, с их отточенными движениями и холодными глазами профессионалов, никак не вязались с образом безумных фанатиков. Олег решил, что час ничего не изменит. Он подождет. Возможно, это была его самая главная ошибка.
А пока он сидел на табурете, тупо уставившись на четыре плотные пачки денег. Безмолвное зеленое обещание другой жизни, лежавшее на старом кухонном столе. Он мог уйти, а мог остаться. Два решения, каждое из которых гарантированно ломало его жизнь об колено.
— Прямо как две таблетки в «Матрице». Где же ты, Морфеус? — Олег криво ухмыльнулся и уронил голову на стол, упершись лбом в холодную столешницу.
На удивление, не прошло и сорока минут, как короткий, мелодичный звон домофона полоснул по натянутым нервам. Олега подбросило со стула. Через мгновение он уже впился взглядом в экран. Четыре холодных черно-белых квадрата показывали лестничную клетку. На пороге стояла Наталья. Одна. Руки пусты. Ни пакетов, ни сумок.
Он нажал на кнопку. Она вошла, и щелчок замка, который она заперла за собой, прозвучал в оглушительной тишине квартиры как выстрел.
— Нас вычислили. Нужно уходить. Одевайся. — Ее голос был плоским, констатирующим факт, будто она сообщала, что за окном пошел дождь.
— Ты всё-таки вернулась, — выдохнул он, и в груди странно, тепло заныло. Не от новостей. От того, что она не бросила его.
— «Ровер» заминирован.
— Что? — его возмущение было почти детским, нелепым на фоне грозящей смерти. — Мой «Ровер»?!
— Да.
Кряхтя от боли в спине, Олег ринулся в комнату, лихорадочно, наощупь натягивая одежду.
— Как ты узнала?! — крикнул он, борясь с непослушным рукавом свитера.
— Посмотрела, — донесся до него ее невозмутимый ответ.
— Молодец! — Он вылетел в прихожую, застегивая куртку на ходу. — Так почему ты меня не бросила?
— Не знаю.
— Зато я знаю, — криво усмехнулся он. Его растерянность мгновенно утонула в безрассудной, глупой браваде. — Нравлюсь я тебе. Вот и всё.
— Ха! — бросила она, отворачиваясь к мерцающему экрану домофона.
Но Олег мог бы поклясться, что в уголке ее губ мелькнула тень настоящей улыбки.
Внутри него что-то вспыхнуло. Теплое, безрассудное чувство, которое делало невидимую угрозу за дверью чем-то почти незначительным. «Если ты нравишься такой девушке», подумал он, «то и умереть, в общем-то, не страшно.»
Они бесшумно выскользнули на площадку. Наталья, не колеблясь, шагнула вверх по лестнице.
— Опять на крышу? — прошептал он.
— Нет, — ее голос был тверд. — На пожарную.
— Бо—о—ольшая разница! —— заворчал Олег.
Холодный металл пожарной лестницы обжег ладони. Она напоминала ржавый скелет, приросший к позвоночнику старого дома. Внизу, в колодце двора, царил мрак, подсвеченный лишь редкими желтыми прямоугольниками окон. Наталья двигалась вниз с грацией хищника — бесшумно, быстро, сливаясь с тенями.
Олег старался не отставать, но каждое движение отзывалось тупой, ноющей болью в спине и ребрах. Ледяной ветер пробирал до костей, заставляя его морщиться и сдерживать стон.
— Тише, — прошептала Наталья, замирая на площадке между этажами.
Он замер рядом, вслушиваясь. И услышал.
Сначала — глухой удар, будто выбили дверь подъезда. А через секунду — отчетливый металлический лязг откуда-то сверху, с крыши. Затем еще один, уже ниже. Чужой, торопливый перестук ног по ступеням лестницы, по которой они только что спускались. Их нагоняли.
— Черт, — выдохнул Олег.
Наталья не ответила. Она посмотрела вниз, в непроглядную темноту аллеи, куда выходила лестница. Ее взгляд был похож на взгляд ночного хищника, оценивающего расстояние до жертвы.
— Быстрее, — скомандовала она и буквально соскользнула на следующий пролет.
Они спускались уже не таясь, грохот их ботинок по металлу отдавался гулким эхом. Олег чувствовал, как бешено колотится сердце — от нагрузки, от страха, от адреналина, голода. Город внизу казался огромным, равнодушным зверем, усыпанным огнями, как рассыпанное ожерелье. А они были лишь двумя букашками, ползущими по его шкуре, спасаясь от таких же, как они. Когда до земли оставалось два пролета, Наталья резко остановилась, вжав Олега в стену. Он проследил за ее взглядом. Из-за угла во двор медленно вполз черный седан без номеров. Он остановился точно под выходом с лестницы, погасив фары и превратившись в зловещую тень. Ловушка захлопнулась.
— Они внизу, — просипел Олег. — И сверху.
Наталья кивнула. Ее лицо было абсолютно спокойным, словно она решала математическую задачу. Она указала на противоположную сторону двора, где в полумраке угадывался массивный мусорный контейнер. До него было метра четыре пустоты.
— Прыгаем, — сказала она.
— Ты сумасшедшая, — прошептал Олег, глядя в темную пропасть.
— У тебя есть другие идеи? — в ее голосе не было ни страха, ни сарказма, только ледяная логика. Сверху снова донесся грохот — преследователи были уже на следующем пролете.
Наталья не стала ждать его ответа. Она оттолкнулась от перил и черной молнией метнулась через двор. Олег услышал глухой звук приземления и сдавленное шипение. Она сделала это.
— Давай! — донесся ее призрачный шепот из тени.
Олег закрыл глаза. В голове пронеслись и деньги на столе, и ее насмешливая улыбка, и обещание смерти. Он разбежался, насколько позволяло узкое пространство площадки, оттолкнулся, чувствуя, как боль пронзает спину, и прыгнул в темноту. Удар о край контейнера был жестким, почти выбившим дух. Он неуклюже скатился вниз, за мусорные баки, и замер, тяжело дыша и борясь с тошнотой.
Наталья была уже рядом, зажимая ему рот ладонью.
Ледяной ветер резал открытую кожу, и адреналин, державший Олега на ногах последние полчаса, начал отступать, уступая место глубокому, костяному холоду. Его начала бить мелкая, нервная дрожь — то ли от мороза, то ли от пережитого ужаса. Наталья уверенно вела его через темный двор к припаркованной в тени старой пятиэтажки видавшей виды «десятке».
Она без лишних слов села за руль. Он рухнул на соседнее сиденье.
— Обширный у тебя автопарк! — криво ухмыльнулся он, пытаясь скрыть стук зубов.
— Нормальный.
Темно-зеленая «десятка» рванула с места и нырнула в лабиринт сонных, забытых переулков.
— Они тебя видели? — спросил Олег, упираясь рукой в дребезжащую панель, чтобы не биться о стекло на поворотах.
— Конечно.
— Чудом ушли… — Он выдохнул, и изо рта вырвался клуб пара. — А-а-а! Значит, я сегодня останусь без обеда. А ты не попьешь.
— Шутку поняла. — Она мельком взглянула на него, и на ее губах промелькнула усталая, но искренняя улыбка. — Я тоже есть хочу.
— Осторожней! — крикнул Олег, инстинктивно вцепляясь одной рукой в ремень безопасности, а другой — в торпеду.
Машина, вырвавшись из тесного переулка, вылетела на ревущий огнями проспект, вклинившись в поток машин с отчаянной наглостью. Когда движение немного выровнялось, Олег наконец смог сформулировать главный вопрос:
— Так чего им вообще надо?
Она вела машину, ее взгляд был прикован к дороге, а голос звучал ровно и отстраненно, будто она читала лекцию по истории.
— Эти люди служат тайному ордену. «Бней-Брит». И цель у них одна — уничтожить сердце Руси.
Наталья не сбавила скорость. Ее пальцы спокойно лежали на руле, пока за окном проносились огни спящего города.
— А это случаем не еврейская организация? Они то каким боком? И что значит «уничтожить сердце Руси»?
— Забудь всё, что ты читал в газетах или видел по телевизору, — ее голос стал еще тише, но в тесном салоне автомобиля звучал оглушительно. — Та организация, о которой ты говоришь, — это лишь современная, публичная ширма. Декорация. Настоящий орден, который их породил, гораздо древнее. Они меняли имена, как змеи меняют кожу, на протяжении тысяч лет. «Бней-Брит», «Сыны Завета» — это лишь одно из названий, удобная маска последних столетий. Их истинный завет — это не благотворительность и не защита прав. Их завет — это «исправление» мира. Уничтожение того, что они считают «ошибкой».
Она сделала паузу, объезжая припозднившийся автобус.
— А мы... и есть эта ошибка. Русь. «Сердце Руси» —Это... источник. Аномалия. Особенность этой земли и крови, которая течет в ее людях. Сила, которая и позволяет рождаться таким, как я. Они считают эту силу первородным дефектом, генетическим и духовным изъяном, который мешает человечеству стать «чистым» и «единым» под их контролем. Они — врачи, которые пришли вырезать «опухоль». А Сердце — это то, что позволяет этой «опухоли» расти. Они хотят уничтожить источник, чтобы такие, как я, ты больше никогда не появлялись на свет.
— Я? — Олег удивленно изогнул брови.
— Да все русские. Мы им мешаем.
— Смахивает на бредни про масонов, — высказал Олег предположение, которое казалось ему единственным логичным объяснением этому потоку конспирологии.
— Это глубже. Масонство в масонстве, — подтвердила она, и ее спокойствие пугало больше, чем любая паника. — Весьма радикальное крыло, считающее остальных братьев слишком... мягкотелыми.
— И чем им Россия так помешала? — Олег понимал всю геополитическую подоплеку, вечную борьбу за ресурсы, в которой его страна была лакомым куском. Но он привык мыслить категориями государств, а не тайных обществ. — У нас, знаешь ли, ракеты делают, — с кривой усмешкой процитировал он известного политика. — Кишка у них тонка для открытой войны.
— Неужели ты не видишь? — она впервые посмотрела на него с тенью разочарования. — Война давно идет. Просто она тайная. По их представлению, Бог — лишь Великий Архитектор Вселенной, а они — «вольные каменщики», которые должны довести его проект до совершенства. Перестроить мир по своему чертежу.
— Ну, слышал я что-то такое, — отмахнулся он, как от назойливой мухи. — И что? Нас-то это каким боком касается…
— Как при Горбачеве назывался новый политический курс? — внезапно, остро перебила она, не дав ему закончить.
Вопрос ударил своей неуместностью.
— Пере… — начал было Олег, и тут его будто током прошибло. Слово, знакомое с детства, застряло в горле, обретая новый, чудовищный смысл. — Пере-стройка… Черт побери!
Он осекся, пораженный догадкой, простой и до абсурда ужасающей. Он посмотрел на нее широко раскрытыми глазами.
— Неужели?..
— Именно так. Это был их первый по-настоящему удачный ход, захват плацдарма на Русской земле. В восемьдесят девятом, с личного разрешения Горбачева, в ключевых городах Союза были учреждены отделения «Бней-Брит».
Она говорила это так обыденно, будто сообщала сводку погоды.
— Была попытка и раньше — Октябрьская революция. Но тогда их предали свои же. План провалился. Они не смогли пустить корни в послереволюционной России, а новая власть, не понимая, с кем имеет дело, но чувствуя угрозу, ответила слепым, животным ужасом. Лагеря, расстрельные команды… Они в панике выжигали целые пласты общества, перемолов миллионы невинных в своей паранойе.
Она сделала паузу, умело вписываясь в поворот.
— Эта тайная война будет идти до последнего. До тех пор, пока они не доберутся до Сердца. А как только они это сделают, когда источник будет в их руках или уничтожен, — маски будут сброшены. И тогда в дело вступят авианосцы, «Стелсы» и «Абрамсы».
— Так что это за Сердце? — спросил Олег в лоб, устав от намеков.
— Этого я не могу сказать. — Она на мгновение отвела взгляд от дороги. — Потому что не знаю. Я не вхожу в ближний круг посвященных. Мне известно лишь то, что лежит на поверхности, то, что знаешь даже ты.
— Мне ничего не известно, — огрызнулся Олег. — Слушай, может, хватит загадок? Есть же простое решение. — Он повернулся к ней, его голос был полон отчаянной, здравой логики. — Давайте вы просто забудете, где находится это ваше Сердце. Распустите свою контору по домам, и пусть эти «Бней-Брит» ищут его до морковкина заговенья. Проблема решена.
В ответ Наталья неожиданно улыбнулась — не устало, а остро, хищно. И тихо напела:
— «Пятнадцать человек на сундук мертвеца…»
— Не понял? — Олег озадаченно уставился на нее.
— Ты предлагаешь зарыть сокровища, — пояснила она, снова глядя на дорогу. — И похоронить рядом всех, кто знает, где они зарыты.
— Ну, я не предлагал «настолько» радикально, — пожал плечами Олег.
— Но ты забываешь главное в этой истории, — продолжила она, не обращая внимания на его попытку смягчить тон. — Флинт был не единственным, кто приложил руку к сокровищам. Был еще одноногий Джон Сильвер. И было кое-что еще. То, что делало сокровище уязвимым.
— Карта! — наугад брякнул Олег.
— Именно. Карта. — Наталья коротко кивнула, и это простое движение придало его догадке вес непреложного факта.
— Ладно. Карта. Но ты сказала, что даже «Я» что-то об этом знаю. Что именно? У меня нет никаких карт сокровищ.
Наталья иронично изогнула бровь.
— Неужели ты никогда не слышал про остров Буян?
— Это же сказка! — фыркнул Олег, в его памяти тут же всплыли пушкинские строки. — Там еще белка орешки грызет, изумруды вынимает…
Наталья звонко, по-настоящему весело рассмеялась. Смех на мгновение согнал напряжение в тесном салоне автомобиля.
— Ну ты выдал! — выдохнула она, отсмеявшись. — Нет.
Ее голос внезапно утратил всю иронию, став глубже, древнее, словно из динамиков зазвучал не он, а гул веков. Она произносила слова медленно, чеканно, и они ложились на душу холодом.
— «На море на Окияне, на острове на Буяне лежит бел-горюч камень Алатырь. Под тем камнем сокрыта сила могучая, и той силе конца нет…»
Олега пробрало. Это были не стихи, а заговор. Древняя формула, от которой по спине поползли мурашки, а перед глазами на миг встали не огни проспекта, а дремучие леса и дым костров.
— Получается, это просто... легенда? — прошептал он, пытаясь уцепиться за привычную реальность. — Миф?
— Это не легенда. Это — факт, — ее голос снова стал жестким и деловым. — Факт, который влияет на само существование земли, по которой мы едем. И долгое время моя организация делала всё, чтобы он оставался легендой. Мы уничтожали любые упоминания, стирали следы, заставляли забыть.
А риелторов, которые успешно отжимали Детский дом на Болотной, пять лет назад, вы тоже стерли? Они тоже были масоны? — в лоб спросил Олег.
Пауза, повисшая в тесном салоне, стала плотной, почти осязаемой. Двигатель «десятки» тихо урчал, за окном проплывали размытые огни города, а в этой тишине вопрос Олега прозвучал как выстрел.
Наталья не повернула головы. Ее пальцы чуть сильнее сжали потертый пластик руля.
— А ты и в правду малый — разумник. — она улыбнулась. Не даром сестра на тебя запала.
— Что? Какой еще разумник. Что за сестра? — Олег вперил в ее профиль гневный взгляд. 
— Тех захватчиков… — медленно произнесла она, резко возвращаясь к теме захвата Детского дома.  — Они не были масонами. Они были инструментом. Грязным, одноразовым.
Она резко переключила передачу.
— И это давно уже не детский дом, а музей. Им нужна была недвижимость. Само здание. Земля под ним.
— То есть, вы ликвидировали бригаду «черных риелторов»? — Олег недоверчиво хмыкнул. — Из-за участка рядом с метро? Перебор даже для городских легенд о народных мстителях.
— «Черные риелторы» — это шакалы, которые отжимают квартиры у стариков. А это были волки. — Тепло покинуло ее голос, оставив после себя холод полированной стали. — За ними стояли люди, для которых человеческая жизнь — просто графа «побочные издержки» в бизнес-плане. Их задачей было за бесценок получить эту землю, чтобы возвести на ней очередной стеклянный надгробный камень под видом бизнес-центра.
— Но при чем здесь вы? — не понял он. — Какая вам разница до строительных войн?
— Потому что это, эта земля, — не просто участок. Это один из узлов. Точка на карте, где эхо Сердца звучит особенно громко. Они знали это. И они не могли действовать открыто — любая официальная активность на этом месте привлекла бы наше внимание. Поэтому они решили его «очистить» кровью.
— Мы не могли этого допустить. — Ее взгляд был прикован к дороге, но Олег чувствовал, что сейчас она видит не асфальт, а ту самую картину пятилетней давности. — Но наша задача была не просто остановить их. Нужно было убедиться, что ни один из тех «сносчиков» не уйдет живым. Чтобы он не смог рассказать своим нанимателям, «почему» у них ничего не вышло. Чтобы они испугались не нас, а самого этого места.
— Что это за «узлы» такие? И сколько их по стране?
Наталья молчала пару кварталов, проносясь под тусклыми фонарями. Она словно выстраивала в голове схему, как объяснить слепому, что такое цвет.
— Это не просто точки на карте, Олег, — наконец произнесла она. — Представь живой организм. Есть мозг, и его трогать нельзя. Даже думать о том, где он, — уже опасно. Это и есть Сердце Руси. Его местонахождение — не тайна. Это абсолют. Последний рубеж. Информация, ради сокрытия которой моя организация и существует. Потеряем его — потеряем все.
Она объехала яму на дороге, не сбавляя скорости.
— От этого «мозга», как главные артерии, отходят ключевые узлы. Их, может, два-три десятка по всей стране. Это места огромной силы, известные с древности: старые городища, некоторые монастыри, священные рощи, о которых давно забыли, или места великих битв, пропитанные кровью и волей. Их координаты — следующая по важности тайна, и за них идет основная, хоть и скрытая, война.
Машина вильнула, вписываясь в поворот.
— А есть капилляры. Малые узлы. Их сотни, если не тысячи. Они могут проявиться где угодно: под старым домом в центре города, на перекрестке забытых дорог, в центре заброшенного завода. Их сила нестабильна, она «пульсирует». Они — наша постоянная головная боль... и передовая. Именно их ищут наши враги. Они для них — как лабораторные мыши. На них можно ставить эксперименты, оттачивать методы, пытаться «отравить» кровь всей системы по капле, не рискуя вступать в бой за ключевой узел. Тот «детский дом» стоял как раз на таком капилляре очень сильном и крупном.
— Так что они делают с этими узлами, когда находят их? Просто «отравляют»? Или пытаются использовать эту силу для себя?
— Это не одно или другое, Олег. Это и то, и другое. И даже хуже.
Наталья не отрывала взгляда от дороги, но голос ее утратил все живые интонации. Он стал ровным и сухим, как протокол вскрытия, зачитываемый над телом, которое она видела уже сотни раз.
— С малыми узлами, с «капиллярами», они работают как в лаборатории. Это их испытательные полигоны.  Они привозят аппаратуру, которая способна препарировать саму душу места. Улавливают частоты, замеряют воздействие на материю, на человеческую психику... Пытаются разложить чудо на химическую формулу.
 Если узел достаточно силен, они пытаются его оседлать. Представь себе ретранслятор... или скорее, излучатель помех. Они устанавливают оборудование, которое не просто глушит энергию. Оно ее извращает. И вот уже в радиусе нескольких кварталов возникает зона... ментальной токсичности. Люди становятся злее, подозрительнее, их сжирает беспричинная тревога. А ты спишешь это на стресс и магнитные бури. Даже не догадываясь, что кто-то включил рубильник, который медленно сводит город с ума.
 Если скальпель и излучатель не сработали, —  отравление. Самый примитивный и грубый способ. Они строят на этом месте что-то мертвое, чужеродное. Безликий офисный центр, огромную парковку... Что-то, что своей мертвой массой просто задавит, закупорит «родник». Превратит живое место в энергетическую пустыню. Возведет стеклянный саркофаг на месте источника.
Она сделала паузу.
— Но это все касается только малых узлов. С ключевыми все гораздо страшнее. Их не пытаются «использовать». Их пытаются инвертировать. Представь, что можно не просто перекрыть артерию, а заставить ее гнать по венам яд. Они стремятся не уничтожить такой узел, а взломать его, перепрограммировать. Превратить место силы, которое веками питало землю, в чумной очаг, который будет ее отравлять, искажая само сознание людей, живущих вокруг. Если им удастся инвертировать хотя бы один ключевой узел, последствия будут катастрофическими. Целые области могут погрузиться в апатию, безумие или гражданскую войну. Это оружие пострашнее ядерного.
Олег молчал, переваривая услышанное. Опять заболела голова. И больную голову озарило.
— Значит, мы сошлись на том, что сердцем Руси является какой-то мифический камень? — Олег свёл брови на переносице, пытаясь уложить невероятную информацию в рамки здравого смысла.
— О Камне, — поправила Наталья, и одна лишь заглавная буква в ее голосе придала слову вес целой горы. Она снова процитировала, словно читая с невидимого свитка: «...всем камням отец, что с неба пал, и на нем предвечные законы высечены...»
— И что, этот... артефакт держит на себе целую страну? — в голосе Олега недоумение боролось с сарказмом.
— Закон прост, — отчеканила она. — Извлечь, переместить или осквернить Камень — и земля, для которой он служит якорем, распадается.
— В смысле «распадается»? — удивился Олег. — С карты исчезнет?
— Именно. — Взгляд Натальи стал жестким. — Этот Камень был якорем для многих. Шумер, Египет времен фараонов-завоевателей... Как только его покидали их земли, империи, казавшиеся вечными, осыпались в прах. Не за века, Олег. За одно-два поколения. Память о величии оставалась, а силы, что его питала, — уже нет.
— Значит, это что-то вроде... государственного талисмана на удачу?
Наталья устало кивнула.
— Можно и так сказать. Если тебе это упростит понимание.
— Ну теперь все ясно! — Олег картинно хлопнул себя по коленям, и в его голосе зазвенела откровенная насмешка. — Наши заклятые враги хотят его похитить, увезти к себе... и  стать великой державой, я правильно понимаю?
— Напрасно иронизируешь, — ее голос был ровным, почти уставшим. — Этот Камень им не нужен они хотят его уничтожить.
— Как это? Ты же сама сказала, он дает непобедимость.
— В двадцать первом веке появились идолы посильнее. И куда менее требовательные.
— И что же это? — Олег вскинул брови.
Она произнесла это буднично, как прогноз погоды:
— Ядерные ракеты. И доллары.
— Хм... — Олег задумчиво потер подбородок. — Интересный поворот.
Он помолчал, переваривая.
— И что же он требует взамен этой... непобедимости?
— Равновесия, — просто ответила она. — Платой за внешнюю силу становится внутренний разлад. Народ, который владеет Камнем, никогда не будет по-настоящему счастлив и сыт.
— Постой, ты хочешь сказать, что все сто сорок миллионов человек в этой стране... несчастны? — Олег был ошеломлен этим вселенским обобщением.
Наталья впервые за долгое время повернула к нему голову. Ее взгляд был прямым и безжалостным.
— А ты счастлив?
— Ну... — Олег запнулся. — Смотря что под этим понимать.
— Подразумевай как равновесие благосостояния и духовного спокойствия.
— Не знаю... — Олег инстинктивно вцепился в дверную ручку, когда «десятка», завизжав изношенной резиной, влетела в крутой поворот. Его слегка мотнуло.
Немного придя в себя, он выдохнул:
— Знаешь... если бы я не видел собственными глазами, — он ткнул в сторону своего лица двумя пальцами, сложенными «вилкой», — всё, что творилось эти шесть дней, я бы решил, что ты сбежала из дурдома и угнала машину. Но мне вот что интересно... если бы в той квартире оказался не я, а кто-нибудь другой... что тогда?
Уголок ее губ едва заметно дрогнул в усмешке.
— Это ты сейчас напрашиваешься на комплимент? Хочешь услышать, что только ты, избранный, мог спасти мир?
— Издеваешься? — Олег обиженно сложил руки на груди.
— Не обижайся. Это была почти шутка. Моя версия, — сказала она, не меняя выражения лица. — Но если серьезно: окажись в той квартире или на той крыше кто-то другой, его история закончилась бы там же. Я бы не стала рисковать.
— Ага, конечно… — недоверчиво проворчал Олег.
— Приехали, — буднично бросила она, и старая «десятка», так нелепо смотревшаяся в этом респектабельном переулке, свернула к глухим, массивным воротам.
— Где это мы?
— В Озерках.
Олег недоуменно завертел головой. Перед ними беззвучно поплыли в стороны тяжелые створки, открывая вид на идеальную дорожку из гранитной крошки. Впереди, в десятке метров, сиял мягким светом окон белый трехэтажный особняк.
— Если они за нами следят, то это уже второе убежище, которое мы им «сдали», — с тревогой в голосе произнес Олег.
— Во-первых, мы оторвались. Во-вторых, этот дом они будут искать долго. А в-третьих, это не убежище. И не мой дом. — Наталья заглушила мотор. — Знакомый один. Пару лет как в Штатах, по березкам скучает. Так что особняк пустует.
— А-а… — это было все, что смог выдавить из себя Олег, разглядывая приближающуюся к ним пару мужчин в безупречной униформе частной охраны.
«Десятка» замерла на вымощенном пятачке.
Наталья вышла первой и, не дожидаясь, пока Олег будет выкарабкиваться из низкого салона, направилась прямо к парадному входу.
— Надолго? — вежливо поинтересовался один из охранников, смерив Олега цепким, оценивающим взглядом.
— Сутки. Может, двое, — не сбавляя шага, бросила она. У резной дубовой двери ее пальцы порхнули над сенсорной панелью замка. Дверь тихо щелкнула. Наталья замерла на освещенном пороге, обернувшись в ожидании своего медлительного спутника.
Олег вовсе не медлил. Он преодолевал. Каждый шаг — предательский прострел от бедра до самой пятки. Спина горела одним сплошным синяком, а под одеждой разливался лихорадочный жар, затуманивая мысли.
— М-да… — Она окинула его взглядом, каким врач смотрит на рентгеновский снимок с очевидным переломом. — Плохо дело.
— …призывник! — с кривой усмешкой выдохнул Олег, отдуваясь. Это была цитата, последнее, на что хватило сил — осколок юмора из другой жизни, где особист-контрразведчик в неподражаемом исполнении Охлобыстина ставил диагноз.
— Какой еще призывник?
— Неважно... Кино, — он отмахнулся и, опираясь о стену, проковылял мимо нее внутрь.
— Ладно, не напрягайся. Потом расскажешь.
— Угу... — просипел он.
— Сейчас налево.
Олег толкнул дверь и замер. Перед ним раскинулась огромная, гулкая пустота, которую называли то ли гостиной, то ли столовой. Он, вечный обитатель квартир-маломерок, где каждый метр был на учете, растерялся в этом пространстве, в котором его собственная теснота казалась чем-то неприличным.
— А куртку куда?
— Бросай на диван. — В подтверждение своих слов она метнула свою невесомую ветровку на низкий кожаный диван. Она легла почти беззвучно.
Мгновение спустя его тяжелая, рваная куртка с глухим стуком рухнула рядом, измученным и грязным комом.
— Устраивайся, я сейчас. — И она выскользнула обратно в коридор, оставив его одного в гулкой тишине.
Олег, хромая, медленно двинулся по комнате, скорее ощупывая ее взглядом, чем разглядывая. Здесь царила власть дерева, кожи и камня, и во всем чувствовалась рука профессионального дизайнера, доводящего совершенство до стерильности. Уютная, дорогая мебель стояла с такой незыблемой правильностью, словно сначала здесь расставили ее, и лишь потом вокруг нее выросли стены. Взгляд уперся в невероятных размеров камин, в холодном зеве которого была сложена идеальная, словно для витрины, поленница из сухих березовых дров. Кирпичная кладка и массивная чугунная решетка выглядели абсолютно новыми. Скорее всего, этот очаг никогда не знал огня.
Он не успел дойти до противоположной стены, как вернулась Наталья. И это было хорошо, потому что, впитывая эту чужую, безупречную жизнь, Олег почувствовал, как в нем просыпается едкая смесь жалости к себе и черной, колючей зависти. Странно, раньше он за собой такого не замечал.
«Хотя нет, вру, — криво усмехнулся он про себя. — Замечал».
Мысль обожгла внезапной догадкой.
«Вот оно. Равновесие благосостояния и духовного спокойствия. Точнее, его отсутствие».
— Заскучал? — она изучающе смотрела на его кислое выражение лица.
— Да нет, — он провел рукой по спинке кожаного кресла. — Просто вдруг очень ясно понял, что такой дом — не из моей вселенной. Да и любой другой, где есть что-то помимо голых стен, — тоже.
— Всё будет, — улыбка, редкая и быстрая, тронула ее губы. — Не раскисай.
— Сильно сомневаюсь. Разве что в следующей жизни. Если, конечно, переживу эту… — он криво усмехнулся. — А если переживу, первым делом вернусь за той «котлетой». Той самой, что я так глупо оставил на кухонном столе.
Она лишь пожала плечами.
— Забирай. Они твои. Заслужил.
— Да «дружки» твои все подчистили сто процентов.
—  Я же сказала отблагодарю. Спину. — Она властно кивнула на его свитер. — Снимай.
— С удовольствием. Могу и остальное.  «Господи да что я несу» — подумал Олег.
— Пока обойдемся.
Кряхтя, Олег стянул свитер через голову. Засохшая ткань отошла от спины с мерзким треском, словно присохший к ране бинт. Боль была такой острой, что перед глазами на миг поплыли темные круги.
Она зашла ему за спину. Он стоял, опустив голову, ожидая приговора.
— Ну что там? Ужасно, да?
— Жить будешь, — ее голос был до странности спокоен. Она помолчала. — Хотя в другом климате я бы не была так уверена. Просто сильное воспаление.
— И на том спасибо.
— Сиди так. Я сейчас.
Она удалилась, но на этот раз вернулась почти мгновенно, держа в руках внушительный медицинский баул с красным крестом на боку.
— Это еще откуда? — изумился Олег.
— У здешней охраны строгий протокол. Аптечки всегда в полной готовности.
Она опустилась на колени и принялась деловито рыться в содержимом, со звоном перебирая склянки. В ее пальцах на миг сверкнули зажимы и скальпель, и Олег невольно напрягся.
Что-то коснулось его спины. Он вздрогнул, готовый к боли, но вместо этого по коже разлился влажный, успокаивающий холод. Боль не вспыхнула, а наоборот — начала отступать. Затем спины коснулось что-то мягкое и теплое, и холод сменился ласковым, проникающим жаром, который вытягивал и растворял воспаление. Когда она, наконец, принялась бинтовать его спину, Олег понял, что не чувствует вообще ничего — ни боли, ни малейшего дискомфорта.
— Ты… волшебница, — выдохнул он. — Все бы врачи так лечили…
— Это был комплимент? — в уголках ее губ снова промелькнула улыбка. — Засчитано.
Она начала собирать склянки и бинты обратно в сумку. И в этот момент, в полумраке комнаты, Олегу показалось, что ее ладони окутывает едва заметное, призрачное сияние — холодный, голубоватый свет.
Он бросил взгляд на свой «Ориент».
— Постой… — его глаза изумленно расширились. — Пока ты возилась со спиной, прошел целый час?
— Какая разница? — отмахнулась она. — Главное, что завтра будешь как новый.
— Прости, это я по инерции удивляюсь. Хотя пора бы уже и привыкнуть к чудесам.
— Для обычного человека у тебя удивительно устойчивая психика. Честно говоря, я ждала полноценной истерики и бегающих глаз.
— Ну скажешь тоже, — фыркнул он, стараясь выглядеть оскорбленным.
В дверь робко постучали. Почти сразу она распахнулась, и на пороге возник охранник с двумя огромными пакетами из супермаркета.
— Вот, — коротко произнес он, ставя ношу на пол и замирая в нерешительности.
— Спасибо. Можете идти, — Наталья двинулась к пакетам, и охранник тут же бесшумно испарился за дверью. С обескураживающей легкостью она подхватила оба, казалось, неподъемных мешка и вышла из комнаты.
Олег запоздало вскочил, намереваясь помочь, но ее след уже простыл.
— Джентльмен хренов, — пробормотал он себе под нос и потащился следом.
Он толкнул дверь, в которой скрылась девушка, и оказался в длинном коридоре. В дальнем его конце он успел заметить мелькнувший угол знакомого полиэтиленового пакета. По бокам темнели еще несколько дверей. Старинные бронзовые бра на стенах источали теплый, медовый свет. Вдоль обеих стен, на высоте колена, тянулись изящные кованые решетки, похожие на декоративный заборчик, предназначение которого было совершенно непонятно.
Толкнув дверь в конце загадочного коридора, Олег замер на пороге. Он очутился на огромной, профессионально оборудованной кухне, где, подпоясавшись нелепым фартуком, среди сверкающих сталью кастрюль и сковород воевала Наталья.
— Ты еще и готовить умеешь? — выдохнул он со стоном, в котором смешались усталость от сюрпризов и откровенное изумление.
— Конечно! А чем, по-твоему, я занималась последние сто лет? — бросила она через плечо.
— Ну, я думал, кровь беззащитных младенцев пьешь.
Она фыркнула, и этот звук — непривычно живой и настоящий — заставил ее на миг прикрыть рот ладонью в огромной прихватке.
— С тобой не соскучишься, — сказала она уже серьезнее. — Я и забыла, каково это — смеяться.
— Да, я такой, — его привычная бравада вдруг дала трещину. — Слушай… когда мы всех этих… супостатов… уделаем, и мир спасем… ты не исчезай сразу, ладно? Я… — он запнулся, ища слова и не находя их. — В общем… да ладно. — Он досадливо махнул рукой и плюхнулся на высокий табурет.
— Поживем — увидим, — вздох ее был тяжелым, полным невысказанного. Она резко повернулась и принялась суетиться, вытряхивая содержимое пакетов на стальной разделочный стол. — Иди пока, не мешай. Телевизор посмотри.
— Слушаюсь! — Олег попытался щелкнуть каблуками, как заправский офицер, но вместо бравого звука получилось лишь жалкое, болезненное шарканье.
Он вернулся в холл и, преодолевая ступеньку за ступенькой, поднялся по парадной мраморной лестнице. За первой же дверью его ждал еще один короткий коридор и две двери напротив. Он толкнул левую.
За ней оказалась детская. Идеальная и неживая. С крошечной кроваткой под белоснежным балдахином, потолком, расписанным под звездное небо, и пастельными, безупречно гладкими стенами. Скорее всего, это была комната для самого маленького члена семьи — стерильная и нетронутая. Олег медленно прикрыл дверь, чувствуя себя осквернителем чужой несбывшейся мечты, и повернул ручку двери напротив.
И замер. Это было совсем другое. Повинуясь какому-то внутреннему чутью, он стянул ботинки и шагнул внутрь. Его взгляду открылось настоящее мужское убежище, берлога. В центре пространства царила исполинских размеров кровать, а пол утопал в густом мехе бурых медвежьих шкур. В дальнем углу потрескивал дровами большой, настоящий камин, отбрасывая теплые блики на стены. Олег подошел к кровати и, протянув руку, утопил пальцы в мягкости перины.
О, в этом он был полностью солидарен с невидимым хозяином. Кровать — для сна. Все эти бредни о пользе досок под простыней он считал изощренной формой мазохизма. То, как ты провалишься в сон, определяет, каким ты встретишь новый день. А для всего остального… он бросил взгляд на мягкое бурое море у камина. Места хватит.
Мягкий свет от светильников, собранных будто из лесных коряг и оленьих рогов, наполнял комнату первобытным уютом. Казалось, вот-вот скрипнет дверь, и на пороге возникнет не просто женщина, а валькирия — высокая, светловолосая, хозяйка этого северного рая.
На прикроватной тумбочке, среди идеального порядка, что-то нарушало выверенную геометрию. Одинокая фоторамка. Она лежала снимком вниз — не случайно упавшая, а намеренно, почти с отчаянием, спрятанная от чужих глаз.
Незримая сила, имя которой было любопытство, заставила Олега протянуть руку. Словно подглядывая в замочную скважину чужой души, он поднял рамку и перевернул ее.
Старый, выцветший снимок. С него смотрел счастливый, уверенный в себе молодой мужчина, широко улыбаясь. Хозяин жизни. Хозяин этой берлоги. А он обнимал... Наталью. И в этот момент что-то горячее и злое поднялось от живота к горлу. Это была ревность. Внезапная, нелепая, иррациональная, собственническая злость на этого незнакомца из прошлого. На этом снимке была не та Наталья, что внизу, не отточенный клинок в человеческом обличье. Здесь смеялась обычная, живая девчонка с растрепанными светлыми волосами, в простом летнем платье. Она щурилась от счастья, которое, казалось, било из самого снимка и принадлежало целиком и полностью ему — этому светловолосому, улыбчивому мужчине. Олег, грязный, изломанный пришелец в этом чужом раю, вдруг ощутил себя вором, который посягнул не просто на чужую вещь, а на чужой мир, где ему никогда не было и не будет места. И эта умиротворяющая комната, эти шкуры, этот камин — всё это было их общим пространством. Уютное гнездо, из которого его сейчас мысленно вышвырнули. Фотография в его руке перестала быть просто снимком. Она стала беспощадным свидетельством чужого, недосягаемого счастья. С глухим стуком он опустил рамку обратно на полированную поверхность, снова пряча от себя лицо соперника. Уютное очарование комнаты испарилось, оставив после себя лишь холод и горький привкус того, что он здесь лишний.
— Да пошло оно всё.  —  Сам себе буркнул под нос Олег. — не мое дело. Она мне никто.
Он вернулся обратно и сел на прежнее место.
Единственной аномалией, чужеродным пятном в этой первозданной гармонии был черный прямоугольник плазменной панели над камином.
— Не плавится ли он там? — пробормотал Олег себе под нос, но тут же отмахнулся от дурацкой мысли. Раз повесили, значит, продумали.
Пульт нашелся на тумбочке, рядом с тем местом, где лежала проклятая фотография. Олег ткнул в кнопку, и черный прямоугольник взорвался миллионами цветов. Бегло щелкая кнопками, он нашел какой-то музыкальный канал. Из динамиков полилась незатейливая, до тошноты заезженная попса. Он сполз на пол, прислонился спиной к мягкому краю кровати и запрокинул голову. Мысли были так далеки, что он даже не осознал главного — спина больше не болела. Минуты тянулись, склеиваясь в безликое, тягучее время. Когда он решил, что просидел так целую вечность, оказалось, что прошло меньше часа. Ведомый нетерпением и проснувшимся звериным голодом, он отправился на кухню.
Стоило ему приоткрыть дверь, как на него обрушилась лавина запахов — густых, пряных, мясных. Голод, до этого дремавший где-то на задворках сознания, ударил под дых с такой силой, что в глазах потемнело. Он буквально ввалился в кухню и рухнул на стул. Перед ним тут же материализовалась глубокая тарелка с дымящимся куриным бульоном.
Забыв обо всем на свете, он вцепился в ложку и начал забрасывать обжигающее, божественное варево в рот, почти не жуя. Сквозь туман голода до него доносился чей-то веселый, кристально чистый смех. В какой-то момент ложка показалась ему до смешного медленным, неэффективным инструментом. Отбросив ее со стуком, он обхватил горячую тарелку обеими руками и просто выпил остатки, запрокинув голову. Желудок благодарно заурчал. И только тогда, в наступившей тишине, до него дошло, что он натворил. Краска стыда залила лицо. Медленно, словно признавая поражение, он опустил пустую тарелку на стол.
— Ну что, насмотрелась? — буркнул он, не поднимая глаз, глядя на нее исподлобья.
— Весьма занимательное зрелище. Не переживай, я и не такое видела, — ее губ коснулась откровенная, беззлобная усмешка. Она, кажется, искренне веселилась.
— Спасибо, — глухо сказал он. — Что не дала сдохнуть с голоду.
— Не за что. Держи добавку.
На этот раз Олег постарался усмирить зверя внутри, ел медленно, вдумчиво, смакуя каждый кусок и пытаясь угадать незнакомые специи.
Наталья бесшумно села напротив и тоже принялась за еду. На второе была какая-то немыслимая, тающая во рту рыба — то ли вареная, то ли припущенная, но невероятно вкусная. Хрустящий салат из свежих овощей был идеальным дополнением.
Спустя полчаса Олег сыто откинулся на спинку стула. По телу разлилось приятное тепло, отгоняя остатки боли и усталости. Дышалось полной грудью. Внезапно мир снова показался чертовски хорошим местом.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— Можно вопрос?
— Конечно, — ответила она легким, почти незаметным жестом плеч.
— В квартире у Незваного я видел портрет. Мужчина на фоне разрушенного замка. Похоже на старинную картину, или очень искусную имитацию.
— И? — ее бровь слегка изогнулась.
— Так вот, человек на портрете невероятно похож на самого Незваного…
— Это его предок. И картина подлинная, — ровным голосом подтвердила она. — Она была написана вскоре после падения последнего оплота альбигойцев.
— Монсегюр! — щелкнуло у него в памяти. — На картине была подпись.
— Верно.
— Тогда получается, он француз? Этот его предок? Но ведь Альбигойские войны — это же Франция.
— Нет, он русский. А ты, оказывается, неплохо знаешь историю, — в ее голосе прозвучали теплые нотки.
— Как же русский мог оказаться во Франции?
— Предполагаю, на лошадях, — в ее глазах снова зажглись насмешливые огоньки.
— Это-то понятно, — отмахнулся Олег. — Я не пойму, с какой стати русичу впрягаться в чужие, по сути, французские разборки?
Она подалась вперед, и ее улыбка стала шире, почти хищной.
— Открою тебе великую тайну, Олег. Катарская ересь, из-за которой и началась та война, зародилась именно на славянских землях.
— Опять издеваешься? — вспыхнул он, чувствуя, как его снова водят за нос.
— Я и не издеваюсь, — ее улыбка погасла, сменившись серьезным, почти лекторским выражением. — История — это не только то, что пишут в учебниках для школьников. Катаризм, который ты называешь альбигойской ересью, был, по сути, западной ветвью гораздо более древнего и широкого учения — богомильства.
Она сделала паузу, давая ему осознать сказанное.
— Богомильство зародилось в X веке в Болгарии, на славянских землях. Его основателем считают священника по имени Богомил. В основе учения лежал строгий дуализм. Богомилы верили, что существует два мира и два бога. Первый — это добрый, истинный Бог, создатель всего невидимого, духовного. А второй — это злой бог, Сатанаил, который создал весь видимый, материальный мир, включая человеческие тела, которые они считали темницей для души.
Она наблюдала за его реакцией, и, видя, что он слушает с напряженным вниманием, продолжила:
— Тебе это ничего не напоминает? Богомилы, а вслед за ними и катары, отрицали Ветхий Завет, считая, что описанный в нем жестокий и мстительный Иегова — это и есть тот самый злой творец-демиург. Они отвергали крест как символ мучений, иконы, мощи, церковную иерархию, таинства — всё, что было связано с «материальным» миром. Они верили, что Иисус был не человеком из плоти и крови, а духовным существом, посланником доброго Бога, который лишь казался человеком. Их целью было освободить свою бессмертную душу из тюрьмы тела и материального мира.
Она отпила воды из стакана, давая ему переварить информацию.
— Как вирус, эта идея распространялась по торговым путям, с бродячими проповедниками, купцами. Из Болгарии она перешла в Сербию и Боснию, где на какое-то время Боснийская церковь стала фактически государственной религией богомилов. Оттуда учение проникло в Северную Италию, а затем — в Южную Францию, в Лангедок, где и расцвело под именем катаризма. Местные называли их просто «les bons hommes» — «добрые люди».
Она посмотрела на Олега в упор.
— Так что, когда предок Андрея, будучи русским, оказался во Франции и стал на защиту катаров Монсегюра, он защищал не какую-то чужую веру. Вполне возможно, он верил, что защищает самые истоки, изначальную, «чистую» веру, пришедшую с земель, близких его родине. Он бился за своих. —Непобедимый воин, которого звали Аника-Богатырь.
— Непобедимый? — в голосе Олега зазвенела язвительность, и он подался вперед, опираясь локтями о стол. — Так почему же он не победил? Насколько я помню, всех этих альбигойцев пустили в расход, как на скотобойне.
Наталья посмотрела на него так, будто объясняла ребенку, почему нельзя совать пальцы в розетку.
— Олег, скажи, сколько людей ты можешь убить за один бой?
— Не знаю, — он запнулся, не ожидая такого поворота.
— Сознание — очень хрупкая вещь, — вздохнула она, отодвинув свою тарелку. — А убийство подобного тебе существа — это короткое замыкание. Оно выжигает часть тебя, необратимо. Представь, что твое сознание — это батарейка. С каждым отнятым у другого зарядом, твой собственный предельный уровень падает. Поначалу это происходит быстро. Потом, когда твой «заряд» падает до, скажем, шести процентов от изначального, ты перестаешь чувствовать последствия. Убийство становится рутиной. И деградация замедляется, застывая где-то на отметке в два-три процента. Любое нарушение заповедей приводит к постепенной деградации.
— Хочешь сказать, что у большинства населения Земли сознание работает на три процента? — фыркнул Олег. Кто соблюдает эти заповеди вообще? Один? Два процента?
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— А ты как думал? Это и есть Ад.
Мир Олега, только что казавшийся таким привлекательным и понятным, треснул и поехал. Он ошарашенно моргнул.
— Заповеди, — ее голос стал тихим и твердым, как сталь, — это не моральный кодекс, Олег. Это техническая инструкция по безопасности.
—  Можно ли «перезарядить» это сознание? Есть ли способ восстановить то, что было выжжено? — Олег неожиданно начал понимать.
Наталья надолго замолчала, медленно помешивая в своей чашке давно остывший чай. Ее взгляд был устремлен куда-то сквозь Олега, сквозь стены этой кухни, в глубину веков.
— «Перезарядить» — неверное слово, — наконец произнесла она тихо. — Ты не просто разряжаешь батарейку, когда убиваешь. Ты выжигаешь саму плату, саму схему, по которой течет энергия. Образуются черные, мертвые дыры. И их нельзя просто залить новым зарядом. Электричество туда больше не потечет.
Она подняла на него глаза, и в их глубине таилась безмерная усталость.
— Но можно попытаться залатать эти дыры. Это медленный, мучительный процесс. Если убийство — это акт отнятия, разрушения, эгоистичного утверждения своей жизни за счет чужой, то исцеление лежит в прямо противоположном. В созидании. В самопожертвовании. В эмпатии.
Она подалась вперед, и ее голос стал почти шепотом.
— Каждый раз, когда ты ставишь чужую жизнь, чужую боль выше своей собственной. Каждый раз, когда ты не просто жалеешь, а по-настояшему «чувствуешь» чужое страдание как свое. Каждый раз, когда ты создаешь что-то — не важно, что, спасаешь раненого зверя, сажаешь дерево, помогаешь подняться тому, кого сбили с ног, — ты по капле, по крошечному волокну наращиваешь новую ткань на краях этих выжженных пустот. Ты не восстанавливаешь старое — это невозможно. Ты строишь мосты над пропастью внутри себя.
Она откинулась на спинку стула, словно этот короткий монолог отнял у нее все силы.
— Это путь длиной в жизнь. Или в несколько жизней. Память о содеянном остается шрамом, который будет ныть всегда. Но можно научиться жить с ним, превратив его из зияющей раны в напоминание о цене, которую ты заплатил. Аника-Богатырь… он защищал то, во что верил. Но цена защиты оказалась слишком высокой. Он не проиграл битву. Он проиграл войну внутри себя.



Глава 4

Олег молчал. Новая информация была слишком чужеродной, слишком огромной для его потрепанного сознания. Все, что он мог — это упаковать ее, как опасный груз, и отбросить в самый темный угол своих «трех-четырех процентов». Он даже позабыл, с чего, собственно, начался этот странный разговор.
Наталья не нарушала его молчания. С непроницаемым видом она тихо попивала хорошее французское вино, будто наблюдая со стороны за занимательным экспериментом. Олег последовал ее примеру. Он залпом осушил свой бокал, затем налил еще один. Вино, на вкус обманчиво легкое и слабое, через некоторое время властно ударило не в голову, а в тело. Оно разлилось приятной тяжестью по конечностям, развязало язык и стерло острые углы тревоги. Набрав в легкие побольше воздуха для храбрости, Олег произнес:
— Знаешь, Наташа, а наверху я обнаружил совершенно чудесную комнатку…
— Я знаю, — ровным голосом ответила она. — Когда-то я ее тоже обнаружила.
— Ну и… что мы будем делать? — осведомился Олег, сощурив глаза с хитростью мартовского кота, греющегося на холодном солнце.
— Ты сейчас пойдешь в ту самую, приглянувшуюся тебе комнату, — ее тон не допускал возражений, хотя в нем и слышалась усмешка, — и ляжешь спать. Потому что после полуночи нам предстоит небольшая поездка по местам боевой славы.
— Ну вот! Ты все испортила, — пробормотал Олег, притворяясь сокрушенным. — Я, конечно, не рассчитывал, что такая красавица обратит внимание на простого смертного, но надежда…
— Иди уже, герой-любовник, — она открыто улыбнулась, и в ее глазах снова заплясали озорные огоньки.
— Да я так, вообще-то… пошутить пытался, — Олег обезоруживающе улыбнулся в ответ. — Ладно, я пошел.
В комнате он, не раздеваясь и даже не снимая ботинок, просто рухнул ничком на исполинскую кровать. Мягкая перина приняла его безвольное тело, и он почти мгновенно провалился в тяжелую, вязкую темноту без сновидений.
— Вставай. — Голос прозвучал не снаружи, а будто прямо в черепной коробке. — Нам пора.
— Что? Уже?.. — Олег осторожно, с опаской, приподнял голову, ожидая неминуемого удара боли, похмельной тошноты и ломоты в костях.
Но ничего не было. Абсолютно. Тело было легким, послушным и удивительно отдохнувшим. Ничего не болело. Он открыл глаза.
И замер.
Наталья лежала рядом, на его половине кровати. Подперев голову рукой, она смотрела на него в упор, и в ее взгляде не было ни капли сна.
Он начал медленно, осторожно, почти на ощупь собирать себя воедино. Опираясь на локти, он попытался приподняться, но его левая ладонь встретила прохладу чужой кожи, тонкие пальцы, неподвижно лежавшие на бархатном покрывале.
Его пронзил разряд тока — не болезненный, а наоборот, оглушительно-теплый. В груди, там, где до этого были лишь пепел и усталость, мгновенно распустился тугой, горячий бутон незнакомой, всепоглощающей нежности. Это чувство было настолько мощным и чистым, что испугало его. Он отдернул руку, словно обжегшись не холодом, а самим этим чувством, и рывком оказался на ногах, отступая от кровати.
— Ты… — начал он, и голос его надломился. — Ты на меня как-то... очень сильно действуешь. — Он отчаянно рылся в привычном арсенале своего цинизма, но находил лишь пошлую, стертую до дыр монету, которой было невозможно заплатить за то, что сейчас происходило.
— Знаю, — ее голос был спокоен, но в нем слышалась тень улыбки. — Тебе не было неприятно? Моя кожа всегда холодная.
Он наконец нашел спасение, ухватился за знакомую территорию шутовства, выставляя его вперед, как щит.
— Разве такая мелочь может повлиять на глубокие, искренние чувства?
— Сразу, может, и нет, — она невозмутимо пожала плечами, глядя на него снизу вверх. — А вот лет через пару… вполне может стать проблемой.
Слова ударили с силой пощечины, но не обидной, а отрезвляющей. Его шутовской щит рассыпался в пыль. «Лет через пару». В этой простой фразе прятался головокружительный намек на будущее, которого у него никогда не было, на которое он не смел даже надеяться. Весь его мир, состоявший из выживания и боли, вдруг накренился, открывая вид на что-то простое, теплое и невыразимо желанное.
Он медленно, почти не осознавая движения, опустился на одно колено у кровати, словно древний рыцарь, приносящий клятву.
— То есть… — он сглотнул, и голос его прозвучал глухо, полным мальчишеской надежды. — Ты хочешь сказать… что мы когда-нибудь… сходим куда-нибудь? Может быть… даже в кино?
В ответ она запрокинула голову и рассмеялась. И этот чистый, звонкий смех, свободный от боли и страха, был единственно возможным ответом на все его невысказанные вопросы.
— Я лишь привела пример из личного опыта, — ее улыбка угасла, но взгляд остался теплым. — Но «куда-нибудь» мы обязательно сходим.
Свечение в его взгляде погасло так же быстро, как и зажглось.
— Ладно, проехали, — буркнул он, отводя глаза. Хрупкий, едва наклюнувшийся росток надежды был вырван с корнем. Ему стало неловко за свою минутную слабость. — Пойду в душ. Есть в этом чертовом доме душ?
— Конечно. Вверх по лестнице, до конца коридора.
Олег вышел, и его плечи, только что расправленные, снова поникли. Он побрел по лестнице, как солдат, возвращающийся с проигранного парада.
Когда его шаги стихли наверху, Наталья тихо выдохнула: «Ах…». Ее ладонь легла на живот, и она устремила взгляд в потолок, будто читая там ответ на невысказанный вопрос.
Просторная ванная комната была царством хрома и белоснежной керамики. В центре возвышалась гигантская чаша джакузи, а в углу, играя футуристическими изгибами, притаилась душевая кабина, больше похожая на телепортационную капсулу. Олег решил, что нежиться в пузырьках ему пока не по статусу, и направился к кабине.
Но и просто ополоснуться оказалось нетривиальной задачей. Сконцентрировав все остатки своих «трех-четырех процентов», он почти четверть часа вел неравный бой с сенсорными панелями и хромированными рычажками. Наконец, после череды случайных нажатий, вода полилась из нужного места и с правильным напором.
Десять минут под ледяными, хлесткими струями смыли с него остатки винной неги и несбывшихся надежд. Он вышел оттуда обновленным и собранным. Готовым ко всему. Ну, или «почти» ко всему. Врожденная осторожность не позволяла ему избавиться от этого спасительного «почти».
Спустившись вниз, в ту самую комнату, с которой началось его знакомство с домом, он обнаружил на спинке массивного кресла аккуратно сложенную стопку темной одежды.
— Переодевайся. Твой гардероб требует немедленной утилизации.
Наталья стояла у стола, и это была уже другая Наталья. Исчезла домашняя мягкость. На ней был черный плащ из материала, отливающего жидким металлом, ниспадавший чуть ниже колен. Из-под него виднелись ноги, затянутые в высокие, плотно облегающие голени сапоги без каблуков — обувь воина, а не светской дамы. Она смотрела на него в упор, и в ее взгляде не осталось ни капли былой насмешливости. Только деловая, ледяная собранность.
— Опять «Матрица».— Невольно присвистнул Олег. Он окинул ее взглядом, в котором смешались восхищение и недоумение.
— Ну здравствуй, Тринити. Кого сегодня спасаем?
— Что? — она непонимающе вскинула бровь.
— Фильм, — пояснил он. — Культовый. Про борьбу с системой и спасение человечества в черных плащах. Неужели не смотрела?
— Нет. У меня было мало времени на развлечения.
— Напрасно, — усмехнулся Олег, принимаясь за одежду.
Он разбирал предложенный гардероб: добротная кожаная куртка, мягкий свитер из натуральной шерсти, плотные синие джинсы. Все было практичным, удобным, лишенным излишеств. Но его внимание приковали ботинки: высокие берцы на мощной, тракторной подошве. На языке каждого красовалась лаконичная, выдавленная в коже надпись: «Т-34». Олег хмыкнул. Ирония или символ? В любом случае, обувь выглядела так, будто в ней можно было пройти полмира и не заметить.
Он без лишних вопросов облачился в предложенное, оставив от себя лишь старую вязаную шапочку, торчащую из заднего кармана. Все — от куртки до ботинок — сидело как влитое, будто сшитое на заказ. Только сейчас его взгляд упал на старинные часы на каминной полке. Три часа ночи.
— Три часа! — вырвалось у него.
— Ты так сладко спал, — ее голос прозвучал мягче, чем он ожидал.
— Заботливая ты моя, — его язвительность была напускной, и он знал, что она это чувствует.
Они прошли в просторный гараж, где под тусклым светом ламп застыли три машины. На этот раз его ждала изящная, хищная «Альфа Ромео 156». Усаживаясь на пассажирское сиденье, обитое дорогой кожей, Олег не удержался вспоминая фото в спальне:
— И с кем же у тебя такие… тесные дружеские отношения? — Он обвел взглядом безупречный интерьер. — С владельцем автоконцерна?
— В каком смысле? — она повернула ключ зажигания, и двигатель отозвался низким, породистым рыком, прогоняя тишину.
— Я имел в виду, это ведь хозяйская машина, — уточнил он.
— Я умею договариваться, — она одарила его ослепительной улыбкой, в которой было что-то хищное.
Не успел он ответить, как серебристая пуля рванула с места, оставив на асфальте визжащие черные полосы.
— Куда мы так летим? — спросил Олег, которого с силой вжало в кресло. Знакомый холодок беспокойства снова пробежал по спине.
— Туда, откуда все началось, — ее голос был ровным, как поверхность замерзшего озера. — В ту самую квартиру, куда ты так опрометчиво сунул свой нос.
— А-а… — Олег с трудом заставил себя выдавить нотку фальшивой бодрости. — Ну, тогда нормально. Все подходы и отходы уже известны. — Он покачал головой, но внутри, под ребрами, уже ворочался холодный, тяжелый ком дурного предчувствия. — И что нам там нужно?
— Нам нужна карта, — буднично сообщила она. — Андрей был ее хранителем. Та самая, с местоположением камня.
— Он что, ее дома хранил?! — в голосе Олега прозвучало искреннее изумление.
— А где еще? — она в свою очередь удивленно посмотрела на него, словно ответ был очевиден.
— Ну не знаю… закопать где-нибудь в лесу, — предположил он.
— Он и должен был всегда держать ее при себе. Но в тот раз... я уловила ее след в квартире. Ее присутствие.
— Ну, тебе виднее, — согласился Олег, понимая, что спорить с ее интуицией бесполезно.
— Возьми. На всякий случай, — ее рука плавно скользнула к приборной панели и открыла бардачок. Вспыхнувший внутри свет выхватил из темноты вороненую сталь внушительного пистолета, спокойно лежащего на бархатной подкладке.
— Что это? — спросил он, и в его голосе прорезались низкие, хищные нотки, словно он увидел, знакомого зверя.
— «Викинг» господина Ярыгина. Прошу любить и жаловать.
Олег взял пистолет. Увесистая, холодная сталь приятно легла в ладонь. Он сразу почувствовал — вещь серьезнее привычного «Макарова». Надежнее. Смертоноснее.
— Там еще две обоймы и коробка патронов под ними.
— Вижу, — выдохнул Олег. Он аккуратно, почти с благоговением, разложил все это смертоносное богатство у себя на коленях. — Послушай, я все равно не понимаю. Почему он хранил бесценную вещь просто у себя дома? Мог бы положить в банковский сейф, или, как я уже говорил, закопать.
— Хранитель надежнее любого сейфа, — просто ответила она, не отрывая взгляда от летящей под колеса дороги.
— Как показали недавние события — не всегда! — Олег резко повернул голову и в упор посмотрел на нее.
Ее губы сжались в тонкую, бескровную линию. Она ничего не сказала, но напряженные костяшки пальцев, вцепившихся в руль, говорили о многом.
Молчание, тяжелое и густое, повисло в салоне. За окном проносились огни спящего города, смазываясь в длинные цветные полосы. Наконец Олег нарушил его.
— Почему Незваного убили именно так? — спросил он тише, чем собирался. — Или это тоже секрет?
— Вообще-то, был секрет. Но теперь это уже не так важно, — ответила она. Ее плечи чуть расслабились. Она бросила на него быстрый, почти неуловимый взгляд. — Как ты думаешь, сколько мне лет?
Вопрос был настолько неожиданным, что Олег растерялся. Он окинул взглядом ее точеный профиль, гладкую кожу, блеск молодых глаз в свете приборной панели.
— Ну… не знаю, — он искренне смутился. — Двадцать пять? Может, даже чуть меньше, — нисколько не кривя душой, ответил он.

Она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. Только бесконечная, вселенская усталость.
— Мне сто тридцать семь.
— Что?! — у Олега отвисла челюсть. Мир, и без того давший трещину, накренился и рассыпался пылью. Он смотрел на нее, и привычная реальность отказывалась собираться обратно. — Ты… ты шутишь?! «Мля — Кол!!! Вампир!!!!»
Наталья не стала смеяться над его вытянувшимся лицом. Она отвернулась к лобовому стеклу, и ее профиль на фоне пролетающих огней стал строгим и печальным, будто высеченным из слоновой кости. Какое-то время она молчала, давая Олегу возможность хоть немного прийти в себя.
— Мой возраст, Олег, и есть ответ на твой вопрос, — начала она тихо, но каждое слово в тишине салона звучало как удар колокола. — Место, где я родилась — это и есть тот самый узел. Одно из мест силы, где невидимые линии мира сходятся вместе, и энергия гудит прямо под кожей земли. Все мы, такие как я, рождаемся в подобных местах. Мы — дети этих узлов, отмеченные ими с самого рождения. Защитники Земли Русской
Она сделала паузу, подбирая слова.
—Он настраивает мое тело на этот особый резонанс, замедляя время внутри меня до почти полной остановки. Моя кожа холодна, потому что процессы в моем теле существуют на грани между жизнью и вечностью. Я — живая статуя, согретая лишь теплом собственной крови.
Ее взгляд на мгновение метнулся к нему и снова вернулся к дороге.
— Но эта сила нечеловеческая. Она сырая, дикая, и чтобы не быть ею поглощенной, нам нужен отрицательный заряд. А самый огромный и доступный  источник… это люди.
— Ого! — в голосе Олега прозвучал едкий, восхищенный сарказм. — Так вот оно что! Защитники земли Русской — всего лишь энергетические вампиры! Браво!
— Это не совсем так. Нам необходима только отрицательная энергия, вырабатываемая человеком, — негатив.
 Мы — братство. Воины, связанные клятвой, которая сильнее крови и дольше жизни. Мы не просто стражи — мы живой щит, удерживающий равновесие в самом сердце этих земель.  Вечные странники, только наше странствие — не по землям, а сквозь время. Мы не можем пустить корни в обычной человеческой жизни. Любовь, семья, друзья — все это обращается в прах, пока мы продолжаем идти. В этом смысле мы «увечны», искалечены своим даром. Наш дар — это и есть наш недуг. Наше бессмертие — наша хромота, не позволяющая идти в ногу с остальным миром.
— И что будет если ты заведешь семью, собаку? Детей?
Олег задал этот вопрос, и в салоне автомобиля повисла такая тишина, что, казалось, можно было услышать, как остывает двигатель. Наталья не ответила сразу. Ее взгляд, устремленный в темноту, стал отстраненным, будто она смотрела не на дорогу, а сквозь пелену лет на выбор, который никогда не смела сделать.
— Ты думаешь, я не хотела этого? — ее голос прозвучал тихо, но в нем была горечь целой эпохи. — Каждая из нас, каждый, кто идет этим путем, однажды задается этим вопросом. Представь, что ты можешь выбрать: вечность в одиночестве или мгновение настоящего счастья. Почувствовать тепло чужой руки в своей и не думать о том, что эта рука однажды станет прахом, а твоя останется такой же холодной. Услышать детский смех в своем доме и не видеть в нем лишь напоминание о мимолетности всего, что ты можешь полюбить.
Она сделала паузу, ее пальцы нервно сжали руль.
— Мой дар, моя связь с узлом, существует лишь пока я — калика, вечная странница. Она держится на моей отстраненности, на том, что я не пускаю корни в этом мире, а лишь прохожу сквозь него. Любовь, семья, дом — это самый сильный якорь из всех. Он приковывает тебя к обычному течению времени, вплетает в ткань человеческой жизни так прочно, что для другого, запредельного, просто не остается места.
Она повернула к нему лицо, и в полумраке ее глаза казались бездонными.
— Если я позволю себе это… если осяду на одном месте и впущу кого-то в свое сердце по-настоящему, связь начнет истончаться. Мой дар уйдет. Не сразу, не в один миг. Он просто начнет таять, как весенний снег под солнцем. Я начну чувствовать холод не как статичную данность, а как обычный озноб. Усталость станет не просто отсутствием энергии, а реальной тяжестью в теле. Однажды утром я посмотрю в зеркало и увижу первую морщинку. И это будет начало конца.
Ее голос сорвался, превратившись в едва слышный шепот.
— И вот тогда случится самое страшное. Мое тело, освобожденное от уз, вспомнит все. Все сто тридцать семь лет, которые оно в себе держало. Они обрушатся на меня разом, как лавина. За несколько лет, я превращусь в дряхлую старуху и рассыплюсь в прах. Мое долгое прошлое сожрет мое короткое настоящее. Так что да, я могу выбрать семью. Могу выбрать любовь. Но цена этого выбора — не просто отказ от силы. Это самоубийство. Самое прекрасное и самое страшное самоубийство, какое только можно вообразить.
— Можно ли вернуть Дар, бросив все и опять уйти в путь? — решил выяснить до конца Олег.
Наталья горько усмехнулась. Это была не усмешка, а лишь тень движения на ее бледном лице.
— Ты задаешь вопрос так, будто речь идет о том, чтобы вернуться на брошенную работу. Уйти, а потом передумать и попросить взять обратно. Это так... по-человечески. Нет, Олег. Все сложнее.
Она на мгновение замолчала, подбирая сравнение.
— Представь, что наша связь с "узлом" — это глубокий, полноводный канал, прорытый в твоей душе. Пока ты идешь по пути, ты постоянно чистишь его, углубляешь, поддерживаешь течение. Но когда ты выбираешь любовь и дом, ты не просто перестаешь за ним ухаживать. Ты сознательно начинаешь его засыпать. Камушек за камушком, день за днем. Каждый счастливый момент, каждое теплое объятие, каждый взгляд — это горсть земли, которая летит в твой канал. Постепенно он мелеет, зарастает илом обычного человеческого счастья, и вода — твоя сила — перестает течь.
Она перевела дыхание.
— И вот, ты все потерял. Твоя смертная жизнь закончилась, и ты стоишь на краю засыпанного канала, в котором вместо силы — только пыль воспоминаний. Можно ли прорыть его заново? Теоретически — да. Но ты будешь делать это не чистыми руками юного адепта, а ладонями, что помнят тепло другого человека, ушами, которые слышали детский смех. Тебе придется выгребать из своей души не просто землю, а останки твоего собственного счастья. Каждое воспоминание, которое ты будешь выкорчевывать, будет кричать от боли.
Ее голос стал тихим и жестким.
— Это не просто возвращение. Это ритуал отречения. Тебе нужно будет сознательно предать и уничтожить внутри себя все то, ради чего ты когда-то отказался от вечности. И даже если у тебя получится... канал уже никогда не будет прежним. Он будет со шрамами. Вода в нем будет мутной. Сила, вернувшаяся к тебе, будет искажена твоей болью и твоим предательством. Она станет нестабильной, злой. Ты вернешь себе дар, но потеряешь ту чистоту, которая когда-то делала тебя Хранителем. Ты станешь чем-то другим. Сломанным. Искаженным. И это, возможно, страшнее, чем просто умереть.
— И что были прецеденты? — не унимался Олег.
— Его звали Радомир. Он был одним из светлейших Аников-Лебедей своего века, почти достигший грани Богатыря. Сила в нем пела. Он встретил свою любовь в разгар войны, не нашей, а человеческой. И он выбрал ее. Медленно, осознанно, он позволил своему дару угаснуть. Он говорил, что его канал зарос не сорняками, а цветами. Он прожил с ней пятьдесят лет. Увидел своих детей, потом внуков. Радомир умер от старости, в своей постели, в окружении любящей семьи. Для нас это одновременно и величайшая роскошь, и величайшее предательство своего пути. Его история — это светлая печаль.
Слово «пятьдесят» ударило Олега, как разряд тока. Оно взорвалось в его голове ослепительной вспышкой, сметающей всю туманную фатальность, которой Наталья окутала их разговор. Пятьдесят лет. Не «несколько», не «пара». Целая человеческая жизнь.
— Постой-ка, — выдохнул он, и его голос дрогнул от внезапного, дикого озарения. — Пятьдесят… Ты хочешь сказать, что Радомир прожил с ней «половину века»? И это то, что ты называешь быстрым угасанием?
— Он был Аником-Лебедем на пике силы, — ее тон был ровным, словно она объясняла прописную истину. — Его канал был глубок, как речное русло. Потребовалось время, чтобы его занесло илом счастья.
— Мне хватит, — тихо сказал Олег. Это прозвучало как клятва.
Под недоуменным, почти тревожным взглядом Натальи он деловито нащупал рычаг и откинул спинку сиденья почти до горизонтального положения. Вытянул ноги, сбросив с них невидимые путы. Сцепил пальцы на затылке и уставился в потолок машины, но видел он не обивку, а целую, до краев наполненную жизнь. На его лице играла широкая, безмятежная, абсолютно сумасшедшая улыбка.
— Чего? — в ее голосе впервые за все время прорезалось живое, человеческое недоумение. Маска бесстрастной Хранительницы треснула, и под ней оказалось лицо просто удивленной женщины.
— Все просто, — он не смотрел на нее, продолжая улыбаться своему видению. — Мы проживем вместе эти пятьдесят лет. Будем любить друг друга, шпилится как кролики, отчего у нас внезапно появятся дети, которых ты научишь видеть в темноте, а я — менять колесо. Будем ссориться из-за глупостей. Заведем пару собак, а может, и тройку. А потом, когда мое время выйдет, когда я умру старым и счастливым в своей постели... ты оплачешь меня. А потом, — он сделал паузу, просмаковав ее, — ты выгребешь из своей души все это счастье, как ты и говорила. И вернешься на свой Путь. Снова станешь вечной. Все просто.
Она смотрела на него несколько долгих мгновений. Потрясенно. Словно на диковинного зверя, который научился говорить и предложил ей нечто невообразимое.
— Ну ты и дурашка—а—а, — наконец выдохнула она протягивая гласную, и в этом слове не было оскорбления. Только бездонное, почти материнское сочувствие и растерянность.
Она резко отвернулась и уставилась на дорогу, будто пыталась найти в разметке исчезнувшую логику мира.
— Мне хватит. — Повторил Олег и прикрыл глаза.
— Но была и другая история. Темная. О ней говорят, чтобы напугать. Чтобы показать, что бывает с теми, кто пытается обмануть сам закон. Его звали Стабор. Он тоже ушел, но его смертная жизнь оборвалась трагически. Его семью убили, а он остался один, в мире, который стал для него пустым. И тогда, обезумев от горя, он решил вернуться. Он пришел на место своей силы и начал ритуал отречения. Начал выкорчевывать из души все то, что любил. Представь себе, что ты должен возненавидеть лицо своей жены, мысленно стереть из памяти смех своего ребенка, чтобы вернуть себе холодное могущество.
— Сила вернулась к нему, но это была уже не чистая река, а ядовитое болото, застоявшееся на гнили его воспоминаний и боли. Он стал... неполноценным. «Сломанным». Он вернул себе дар, но его якорь был разбит, заземление вырвано с мясом. Он больше не мог поглощать только негатив.
Он перестал быть фильтром для скверны и превратился в бездонную воронку. Он больше не мог поглощать лишь негатив. Он начал пожирать всё без разбора: дикий ужас зверя в капкане, мимолетную радость влюбленных, саму искру жизни в траве под ногами. Он просто исчез, оставив за собой выжженную тропу. С тех пор мы знаем: дважды в одну реку не войти. Особенно, если в первый раз ты сам засыпал ее могильной землей. Веками, словно угасающий уголек, тлел слух, будто его дитя, его единственный ребенок, в ту страшную ночь каким-то чудом остался жив. Этот шепот давал надежду и сеял страх. Но шли столетия. Имена стирались, как надписи на речных камнях, битвы становились легендами. И даже древняя молва, хранящая все истории, в конце концов забыла о потерянном дитя Стабора, оставив лишь выцветшую и страшную сказку о его отце.
— А можно последний вопрос?
— Угу. — послышалось слева.
— А что значит «перестал поглощать негатив» и где его брать? Хотя его кругом полно. — Олег не открывал глаз.
Наталья сбавила скорость, словно слова, которые ей предстояло произнести, требовали тишины и особого внимания.
—  Отрицательный заряд для баланса… в тех дозах, что нужны нам,  можно найти лишь в одном месте. Рядом с церковью, мечетью, синагогой… неважно. Рядом с домом любой веры.
— Именно «рядом»? — уточнил Олег, подавшись вперед.
— Именно. Представь себе храм. Любой. Туда стекаются сотни людей. Они несут свою боль, свое раскаяние, свои страхи. Они молятся, просят, каются… и в этот момент из них высвобождается колоссальный объем негатива. Изгар их душ. И тут в дело вступает сама архитектура. Купол храма работает как линза, как гигантский акустический колокол. Он собирает всю эту боль под сводами и, словно фильтр, продавливает ее сквозь землю, даруя людям взамен чувство легкости, очищения.
Она говорила тихо, почти гипнотически.
— А то, что вышло из них — неочищенный концентрат скорби и отчаяния — собирается под фундаментом и церковным двором, словно огромная, темная и плотная капля. Постепенно она просачивается глубже, рассасываясь в толще земли. Но тот, кто способен припасть к этой земле и «выпить» эту нефильтрованную каплю до того, как она исчезнет… Тот обретает равновесие.
— Похоже на растения, — вдруг вырвалось у Олега.
— Что? — Наталья удивленно посмотрела на него. Ее маска древней воительницы вновь на миг дала трещину.
— Ну, ваши Аник-Воины, — Олег попытался облечь свою спонтанную мысль в слова. — Они как… растения наоборот. Обычные растения вдыхают то, чем мы не можем дышать, а выдыхают кислород — саму жизнь. А вы… вы вбираете в себя концентрат человеческой боли, а взамен, как ты говоришь, стережете покой этих земель.
Наталья на мгновение замолчала, а потом ее губ коснулась легкая, искренняя улыбка.
— Любопытная теория, — покачала она головой. — Только вряд ли нас можно назвать растениями.
— Почему это? — Олег шутливо надул губы, изображая обиженного гения, чью идею не оценили.
— Мы не выделяем кислород! — и она рассмеялась. Было видно что напряжение спадает.
— Так что там дальше?
— Ах да, — лицо Натальи снова стало серьезным. — Дальше… наша главная уязвимость. Во время такой подпитки Воин абсолютно беззащитен. Он погружается в транс, он слеп и глух к миру. В этот момент его можно убить одним ударом, не прилагая почти никаких усилий. Это была главная тайна Круга, известная лишь посвященным. Но каким-то образом этот секрет стал известен нашим недругам.
— Известно каким, — хмыкнул Олег, и его веселье как рукой сняло. — Предал вас кто-то.
— Это невозможно, — отрезала она, и в ее голосе прозвучала абсолютная, почти религиозная убежденность.
— Но это факт! — почти выкрикнул Олег, обрубая ее мистическую веру своей прямолинейной логикой.
Его мозг уже не просто скрипел, он дымился от обрушившейся на него информации. Всю оставшуюся дорогу они молчали. Стинг, доносившийся со всех сторон из колонок, казалось, пел о чем-то своем, таком же древнем и печальном. Он снова закрыл глаза.
Когда серебристый болид замер беззвучно, будто растворившись в ночном воздухе, Олег открыл глаза. Привычный пейзаж двора утонул в обманчивых тенях, став незнакомым и чужим. Кодовый замок на подъездной двери был на месте, но для Натальи он оказался не препятствием, а лишь узором на металле. Легкое касание — и сухой щелчок отпустил затвор. В полумраке холла зловеще пустовало кресло консьержки, и эта пустота добавляла тишине тревожного веса. Олег ступил на первую ступеньку, и его пальцы инстинктивно крепче стиснули холодную, успокаивающую рукоять «Викинга». Свою дверь он узнал бы из тысячи — не по номеру, а по фантомной боли в затылке. Воспоминание, впечатанное в память тупым ударом. Наталья достала из кармана ключи и бесшумно отомкнула замок.
Олег шагнул было вперед, выставляя оружие в густеющую темноту, но его тут же остановила тонкая, но стальная хватка.
— Здесь пусто. Иди за мной.
— Откуда?.. А, ну да, конечно… — Олег с видом посвященного в тайну кивнул в пустоту, уступая дорогу этому, как он успел подумать, «легкомысленному созданию». — Может, хоть свет включим?
— Нет, — ее ответ прозвучал коротко и абсолютно.
Он двигался за ней, как слепой котенок, постоянно натыкаясь на призрачные углы мебели. Единственным ориентиром в этом бархатном мраке был едва заметный мерцающий отблеск ее плаща. Постепенно глаза привыкли. Из небытия начали проступать смутные очертания комнаты — его собственной комнаты, которую он совершенно не узнавал. Впрочем, в прошлый раз его познавательное путешествие по квартире было прервано самым несознательным образом.
— Ну и что теперь… — нетерпеливо начал он, но слова застыли в горле, не успев сорваться с губ.
Наталья бесшумно пересекла комнату и замерла у его старого, потертого кожаного кресла. Она коснулась ладонью вытертого подголовника, где когда-то была грубо нашита заплатка. И в тот же миг ткань под ее пальцами вспыхнула. Нежным, живым золотом начали проступать светящиеся нити, вплетенные в старую кожу, отзываясь на прикосновение.
— Что это? — Олег подался вперед, прикованный к загадочному свечению.
— Это? — С жестом, полным небрежной грации, она отделила ткань от старой кожи кресла. — Это и есть то, что мы ищем. Карта Сердца Руси.
— Похоже на широкий пояс, — пробормотал он, завороженно разглядывая светящийся в ее руках артефакт.
Это действительно был пояс, шириной сантиметров в пятнадцать и длиной чуть больше метра. На первый взгляд — грубая ткань с кисточками по краям. Но вглядевшись, Олег начал различать детали. Древние, переплетающиеся узоры. Равносторонние кресты, заключенные в идеальные круги. Пояс был разделен на сегменты: на одном золотыми нитями были вытканы могучие ветви, устремленные ввысь; на другом — глубокие, разветвленные корни, у подножия которых притаился крохотный, едва различимый зверек. И еще бесчисленное множество деталей, которые ничего не говорили его разуму, но, казалось, шептали что-то самой его крови.
— Подними свитер, — ее голос прозвучал совсем рядом. Она подошла вплотную.
— Зачем? — опешил он, инстинктивно делая полшага назад.
— Давай-давай, не стесняйся.
— Я?! Стесняюсь? — В его голосе прозвучал вызов. Одним резким движением он задрал свитер и футболку, обнажая торс.
— Молодец.
Олег и моргнуть не успел, как светящаяся карта змеей обвила его тело, плотно прижавшись к коже в районе живота.
— Что ты… — начал было он, пытаясь рассмотреть, что происходит.
— Если свечение погаснет, значит, он принял тебя, — перебила его Наталья, не сводя взгляда с пояса.
Артефакт закрепился без каких-либо застежек — его край словно врос в ткань, слившись с ней воедино. Олег почувствовал прохладное, щекочущее жжение там, где узоры соприкасались с его кожей. В следующий миг золотое сияние, казалось, втянулось внутрь, впиталось в него, и пояс стал просто куском старой, грубой ткани. Жжение исчезло.
— Ну вот. Я так и знала! — в ее голосе прозвучало глубокое, почти удовлетворенное облегчение. — Сестра была права! Это она нашла тебя!
— Что? Что ты знала? Да что это за сестра такая?!— спросил Олег, не поднимая головы, все еще пытаясь осмыслить свои ощущения и разглядывая потухший узор.
— То, что Андрей не напрасно ехал в эту глушь.
— Это ты про мой поселок? — Олег вскинул на нее взгляд, полный мгновенно вспыхнувшего негодования.
— Да. Только не обижайся, ладно?
— Ну и зачем же он поехал в эту «глушь»? — передразнил он ее, с вызовом глядя ей в глаза.
— Искать незаконнорожденного сына Идрика. Последнего из рода… — она оборвала себя на полуслове, словно неосторожно коснулась открытой раны.
В тот миг Олег не придал значения этой запинке. Информация обрушивалась на него лавиной, и его разум цеплялся за самое близкое, самое невозможное.
— Так, погоди. Ты хочешь сказать, что в моем богом забытом поселке живет какой-то потомок какого-то там древнего рода? — его взгляд метнулся вниз, к поясу, скрытому под свитером, и обратно к ее лицу. — Только не говори, что это я.
— Как бы фантастично это ни звучало — но это так. — Ее взгляд изменился. Теперь она смотрела на него не как на случайного спутника, а как на утерянную реликвию, внезапно найденную в пыли. — Я догадывалась, но только пояс мог дать окончательный ответ. Он не примет чужака. Он сожжет до костей любого, в ком нет нужной крови.
— Ты мой так рискнула?!!! — Олег в негодовании попытался оторвать пояс от тела.
— Я почти точно знала, что это ты!
— Бред какой-то…А я еще в любви признаться тебе хотел! — Олег резко опустил свитер, пряча пояс, словно улику. Поправил одежду, будто мог этим жестом вернуть привычный мир на место. — Значит, я — бастард одного из ваших могущественных воинов, — он издал короткий, нервный смешок. — Да не может этого быть!
— Незадолго до гибели Андрей успел передать мне то, что он узнал. Историю о том, что у Идрика был сын. А Лада отыскала место.
Имя сестры резануло слух но он не придал этому значения.  Его окаменело, сарказм испарился, уступая место глухой, застарелой боли.
— И чего же этот… Идрик… бросил нас с мамой?
— Твой отец, Идрик, был из рода Хорива. И он был женат на женщине из рода Кия. Но он влюбился в простую смертную, покинул Круг и…
— Так, хватит этой «Санта-Барбары», — грубо оборвал ее Олег. — Это что, официальная версия для таких, как я? Бред какой-то.
— Он вернулся обратно.. —Наталья на мгновение замолчала, и в полумраке комнаты ее лицо стало непроницаемым.
Олег вспомнил разговор в машине и тоже замолчал.
— Что с ним стало? — выдавил он из себя вопрос.
— Сейчас я не могу рассказать тебе даже ту малость, что поведал мне Андрей. Поверь, мне и самой известно немногое.
— Тогда кто может рассказать? — Олег шагнул к ней, его терпение было на исходе.
— Полную правду тебе может открыть лишь тот, кому мы должны доставить пояс, — произнесла она, тщательно подбирая слова.
— И кому это «мы» должны его доставить?
— Пояс нужно передать Воже.
— Кому-кому? — опешил Олег, словно ослышался.
— Вожа. Проводник. Глава нашего Круга, — отчеканила она. — А теперь — идем. Поговорим в другом месте.
Не сказав больше ни слова, она развернулась и двинулась к выходу.
— Постой! — окликнул ее Олег.
Наталья обернулась, ее силуэт застыл в темном проеме коридора. Внезапный, почти наивный порыв найти в этом безумии хоть что-то человеческое, понятное, сорвался с его губ:
 — Сожалею о твоем брате.
Она не повернула головы, и ее голос донесся из темноты, лишенный всяких эмоций, как эпитафия.
— Он был моим попутчиком. У меня сестра.
Она шагнула за порог и растаяла в темноте коридора, оставив его одного с этим оглушительным, невозможным ответом, который был тяжелее всего, что он услышал за эту ночь. Голову заклинило и все что, он слышал, перемешалось в один запутанный клубок. Он уже не знал, кто есть кто и тем более почему! И даже кто он сам!
— Точно, «Санта-Барбара», — пробормотал Олег себе под нос и, качая головой, побрел следом.
Прежде чем выйти из квартиры, он замер, еще раз погружаясь вглубь себя. Он ждал хоть какого-то отклика, толчка, знака — чего-то сверхъестественного, что подтвердило бы бурление той самой мифической энергии. Но внутри была лишь привычная, глухая пустота. Тяжело вздохнув, он поплелся на выход. Под россыпью холодных, безразличных звезд он жадно вдохнул полной грудью. Морозный воздух остудил раскаленную мыслями голову, возвращая способность здраво рассуждать.
— Ну и куда теперь? — спросил Олег, когда они опустились в тихий, пахнущий кожей салон автомобиля.
— Спать, — коротко ответила Наталья, и ее пальцы безмолвно пробежались по панели. Салон наполнился тихим гулом. — Утро, как известно, мудренее вечера.
— Так уже утро!
— В любом случае, — в ее голосе не было и тени спора, — нам нужно отдохнуть пару дней. Собраться с силами перед долгой дорогой.
— И далеко? — спросил Олег, чувствуя, как его снова затягивает в омут неизвестности.
— Очень далеко. Туда, где ты родился.
— В Сибирь? В Красноярск? — удивление захлестнуло его.
— Не совсем. Но очень близко.
— Ничего себе... Далеко же забрался ваш Вожа! — вырвалось у Олега.
— Центр должен быть в центре, а не на границе, — ее голос прозвучал ровно и веско. Наталья коснулась педали акселератора, и серебристый болид беззвучно сорвался с места, скользнув в лабиринт спящих улиц.
Ехали молча. Олег смотрел на проносящиеся мимо фонари и думал. Действительно, он ведь совсем не знал своего отца. Мать никогда о нем не говорила, а он никогда не спрашивал. Словно между ними было заключено негласное соглашение о молчании, нарушать которое казалось кощунством. И эта пустота на месте отца была настолько привычной, что он научился ее не замечать. До сегодняшней ночи.
«Хранителем пояса, значит…» Теоретически это было возможно. Он усмехнулся про себя: «Один шанс на миллиард!» — и кончики пальцев сами собой, украдкой, коснулись грубой ткани под свитером. Вот он. Пояс Хранителя. Эта мысль уже не была вопросом. И он, как сказала Наталья, принял его. Вещица, от которой за версту веет не просто древностью — забвением и тайной, что старше самих слов. «И действует он явно не как обычная карта», — заключил Олег, и эта догадка была холодной и непреложной, как затянутый на животе артефакт.
Где-то в глубине души, под слоем едкого скепсиса, он уже знал: все это — правда. А значит, он, Олег, действительно сын своего отца. Сын одного из этих… хранителей. Кем бы ни был этот загадочный папаша Идрик, он уже вызывал глухое, иррациональное раздражение. Само имя — Ид-рик — царапало слух, как скрежет металла по стеклу. Зловещее, чужое.
— Все. Приехали, — голос Натальи вырвал его из вязких раздумий.
— Куда? — Олег огляделся. Их беззвучный болид замер во дворе сверкающего гиганта из стекла и бетона, элитного жилого комплекса под названием вроде «Серебряных зеркал».
— Опять конспиративная квартира очередного твоего знакомого? — ухмыльнулся он, чувствуя неожиданный укол чего-то похожего на ревность.
— Нет, — спокойно ответила Наталья, глядя прямо перед собой. — В этом доме квартира моя.
— Тогда нам точно туда нельзя, — в его голосе прорезалась неподдельная тревога. — Если она твоя, значит, это первое место, где нас будут ждать. Там наверняка засада.
— Нет. Я ни разу ею не пользовалась, она «чистая». И оформлена на совершенно другого человека, — ее уверенность была холодной и абсолютной.
— Ну, пошли тогда, — смирился Олег и, прежде чем выйти из машины, привычным движением поправил за поясом пистолет.
Квартира оказалась пентхаусом на последнем этаже, огромным и гулким. Пока Наталья, словно расторопная хозяйка, вернувшаяся после долгого отсутствия, срывала с мебели призрачные белые саваны чехлов, Олег, не раздеваясь, прошел в гостиную. Он буквально рухнул в объятия мягкого кожаного дивана, и только сейчас понял, насколько чудовищно он устал. Накопившееся за сутки напряжение придавило его свинцовой плитой. Он сладко, до хруста в суставах, потянулся, откинулся на спинку, вытянул вперед гудящие ноги, на секунду прикрыл глаза и… бездна сна поглотила его.
Пробуждение было внезапным. За окном все так же царила непроглядная темень. Олег обнаружил себя лежащим на том же диване, но уже заботливо укрытым легким пледом, а голова его покоилась на мягкой подушке. Светящиеся стрелки на часах показывали шесть тридцать пять. «Всего час?» — пронеслось в голове. Он ожидал почувствовать себя разбитым, но вместо этого тело наполнила невероятная, почти звенящая бодрость, словно он проспал не час, а целую неделю.
Подгоняемый внезапно проснувшимся голодом, Олег на цыпочках направился осматривать квартиру. Первым делом — кухня. Но, оказавшись на пороге, он замер. Квартира пустовала годы. Какая еда? Разочарованно почесав затылок, он двинулся дальше.
Из-под двери одной из спален пробивалась тонкая полоска света. Олег бесшумно заглянул внутрь. На широкой кровати, на левом боку, лежала Наташа. Она медленно листала какой-то глянцевый журнал. В комнате тихо и торжественно играла музыка — кажется, Gregorian. Махровый халат был слегка распахнут, и ее правая нога, согнутая в колене, была обнажена почти до бедра. Мягкий свет от ночника скользил по идеальной, плавной линии от лодыжки к колену. Олег застыл, не в силах отвести взгляд. Мысль о голоде не просто отодвинулась на задний план — она растворилась без следа, вытесненная этой совершенной, гипнотической картиной.
— Входи, — ее голос был спокойным, с легкой улыбкой, хотя она и не подняла головы от журнала. Одним плавным движением стройная ножка скользнула обратно под уютную ткань халата.
— Я… Это… — Олег вошел в комнату, чувствуя себя неловко, как мальчишка, пойманный за подглядыванием. — Ты что, еще не ложилась?
— Нет. А вот ты, оказывается, мастер поспать, — она, наконец, оторвалась от журнала и, с улыбкой посмотрев на него, села на кровати. В ее глазах зажглись смешливые искорки.
— Так я же… время-то… — Олег неопределенно махнул рукой в сторону стены, где висели стильные, минималистичные часы.
— Сейчас девятнадцать ноль-ноль. Семь вечера.
— Сколько?! — в его голосе звучало недоверие.
— Ровно столько, — кивнула она. — Я не стала тебя будить. Ты так сладко спал. И так самозабвенно храпел. — Она грациозно поднялась с постели, запахивая халат. — Проголодался, наверное?
— Что есть, то есть, — признался он, чувствуя, как живот сводит от голодного спазма.
Она повела его на кухню, где его ждал второй шок за эту минуту. Вопреки его ожиданиям пустоты, холодильник и столешница были заставлены продуктами, словно она готовилась к долгой осаде.
— Пока ты спал, я сходила в магазин, — ответила она на его ошарашенный взгляд.
Он ел с жадностью оголодавшего волка, а она сидела напротив и просто смотрела на него своими большими, бездонными глазами. Они вели легкий, ни к чему не обязывающий разговор о каких-то мелочах, и Олегу было так хорошо и спокойно, как не было уже очень давно. Этот покой казался нереальным, украденным у той жестокой действительности, что ждала их за стенами этой квартиры. Не хотелось вспоминать ни о погоне, ни о поясе, ни о том, что еще предстоит вынести. Казалось, он знает ее всю жизнь.
 «Неужели я влюбился?» — подумал он, поднимая взгляд и утопая в этих смеющихся, колдовских, изумрудных глазах.
— Мне так хорошо с тобой, — произнесла Наталья тихо, почти шепотом, словно прочитав его невысказанную мысль.
Вилка замерла на полпути ко рту. Весь его мир, только что обретший хрупкое равновесие, застыл вместе с ней.
Олег так и застыл с открытым ртом, услышав это признание — негромкое, почти интимное, как выстрел в оглушительной тишине их украденного вечера.
— Мне не было так легко уже очень давно, — продолжила она, и ее взгляд стал мягче, уязвимее.
Он молча, с какой-то почти благоговейной осторожностью, накрыл ее маленькую ладошку, лежавшую на столе, своей широкой, огрубевшей ладонью. Её кожа была холодна, как жидкий азот, обжигая прикосновение, — и всё же он ощущал это как подлинное, живое тепло. Он поднял на нее глаза и безропотно утонул в зеленом омуте, в котором больше не было ни стали, ни льда — только бездонная, манящая глубина.
Они сидели молча, глядя друг на друга, и время, еще недавно гнавшее их, как диких зверей, остановилось, потеряло свою власть. И в этой тишине, наполненной лишь их дыханием и стуком сердец, ледяная глыба, два года сковывавшая душу Олега, дала не трещину — она взорвалась, обратившись в пар и обжигающую воду.
Не было больше ни стола, ни кухни, ни страха. Не размыкая взгляда, он поднялся, потянул ее за собой, и она подалась ему навстречу легко, без тени сомнения. Второй шаг он сделал уже вокруг стола, и вот она в его руках — хрупкая, податливая. Его губы обрушились на ее губы — не нежно, не вопросительно, а с отчаянием человека, нашедшего единственный родник в пустыне. Это был горький, голодный поцелуй, в котором смешались ее едва уловимый парфюм, вкус вина, его усталость и ее безмолвная боль.
Она ответила с такой же сокрушительной силой, ее пальцы впились в его плечи, словно она боялась, что он сейчас растворится в воздухе. Ее поцелуй был не просто ответом — он был прощением, принятием, обещанием. Он подхватил ее на руки, и она обхватила его торс ногами, прижимаясь всем телом, будто пытаясь слиться с ним воедино прямо здесь, на кухне. Халат соскользнул с ее плеча, обнажая светящуюся в полумраке кожу. Каждый шаг до спальни был мукой и предвкушением.
Он опустил ее на смятые шелковые простыни, и одежда стала нелепой, ненужной помехой, от которой они избавлялись в лихорадочной спешке, срывая друг с друга вместе с остатками напряжения. В тусклом свете ночника ее тело было совершенством — плавные изгибы, упругая кожа. Он склонился над ней, покрывая поцелуями шею, ключицы, грудь, вдыхая ее запах, пробуя ее на вкус, пытаясь запомнить, запечатлеть в памяти каждую родинку, каждый изгиб. Он хотел съесть её! Хотел владеть ей вечно!
Для него это было не просто сексом, это был акт воскрешения. Каждый его толчок был ударом молота по ледяной тюрьме его души, каждое ее движение, каждый стон, срывающийся с губ — живительной влагой, возвращающей к жизни. Он не просто обладал ею — он искал в ней спасение, забвение, ответ на все вопросы, что терзали его. А она… она обвивала его ногами, царапала спину, встречала его бедрами, и в ее глазах, потемневших от страсти, бал только он — живой, настоящий, горячий. Она была для него островом спасения в бушующем океане безумия, а он для нее — глотком жизни.
Их тела сплелись в яростном, отчаянном танце на грани боли и наслаждения, в ритме, который они сами создавали, забыв обо всем мире за стенами этой комнаты. А когда все закончилось, когда шторм утих, они лежали без сил, обнявшись, в оглушительной тишине, и Олег, уткнувшись лицом в ее волосы, слушал, как бьется ее сердце — ровно, сильно, живо. И свое собственное, которое, как он думал, давно разучилось это делать.
Тишина после бури была оглушительной. Она висела в воздухе, густая и осязаемая, пахла разгоряченной кожей, ее духами и чем-то еще — спокойствием. Олег лежал на спине, глядя в потолок, а Наталья, свернувшись калачиком, положила голову ему на грудь. Ее волосы щекотали ему подбородок, и он вдыхал их запах, пытаясь удержать этот миг, впечатать его в память. Он чувствовал размеренный стук ее сердца под своей ладонью, лежавшей на ее спине, и это было самым реальным, что случалось с ним за последние годы.
Они молчали но это была не та напряженная тишина ожидания, а комфортное, уютное молчание двух людей, которые только что сказали друг другу все без слов. Рука Олега, машинально дотронулась до грубой шершавой ткани  на поясе. Который он не смог снять.
Древность. Тайна. Но теперь в них чувствовалось что-то еще, что-то родное.
— Так что это за штука на самом деле? — его голос прозвучал хрипло, будто он не говорил целую вечность.
Она чуть приподняла голову, заглядывая ему в глаза. В ее взгляде больше не было ни стали, ни настороженности — только теплая, бархатная усталость.
— Ты сказала, он принял меня. Почему?
Наталья села, прижав к груди шелковую простыню.
— Потому что он узнал тебя. Пояс — это не просто карта. Это проводник, усилитель. Он не работает от батареек, он работает от силы носителя. И включается он, только почувствовав родство крови. Крови своего создателя... или его прямого потомка.
Она посмотрела на него в упор.
— То, что ты чувствовал раньше, та «пустота», о которой ты говорил... это не была пустота. Это был отклик. Резонанс. Просто твоя сила еще спит, и ты не умеешь ее слышать. Пояс потянул из тебя крупицы того, что есть внутри, и ты ощутил это как внутренний холод, как вакуум. Ты не просто носишь его, Олег. Он теперь — часть тебя. Ключ, который ждет, когда его вставят в замок.
— И что теперь? — спросил он, понимая, что их короткая передышка окончена.
— Теперь его нужно разбудить. И тебя вместе с ним, — серьезно сказала она. — Дорога в Сибирь будет не просто путешествием. Это будет твое посвящение.
Больше не было сомнений и ревности. Была лишь она — теплая, живая, настоящая в его руках. И была общая, смертельно опасная цель, которая теперь связывала их прочнее любых клятв.
— Значит, будем будить, — прошептал он в ее волосы, чувствуя, как она крепче обнимает его в ответ. — Теперь мы вместе.
Она мягко отстранилась, лишь для того, чтобы заглянуть ему в глаза. Ее взгляд из нежного и усталого вдруг стал пристальным, испытующим.
— Скажи мне, какая я? — почти прошептала она.
Вопрос застал его врасплох.
— Ты… — он на секунду растерялся, ожидая чего угодно, но не этого. — Ты просто невероятная! — выпалил он первое, что пришло на ум, самое честное и простое.
Она едва заметно покачала головой, словно учитель, проверяющий невыученный урок.
— Нет. Не то. Какие ощущения?
Олег был сбит с толку. Он ожидал продолжения ласк, нежных слов, сна в объятиях друг друга, а вместо этого получил экзамен.
— Ну-у… — он силился подобрать слова, перебирая в уме образы: изумрудные глаза, шелк волос, изгиб губ, вкус ее кожи. Он пытался соткать из них поэтический ответ, достойный момента.
И тут его словно обдало жаром.
Это была не просто физика, не тепло ее кожи под его ладонью. Это было нечто иное. Всепроникающее, живое, золотистое сияние, которое он вдруг не увидел, а «ощутил». Словно до этого момента он смотрел черно-белое кино, и кто-то внезапно включил цвет. Эта волна тепла исходила от нее, пульсировала, как второе сердце, наполняя собой все вокруг. Это была сама жизнь, концентрированная, ощутимая.
Он посмотрел на нее совершенно другими глазами, полными детского, ошеломленного восторга.
— Ты… тёплая! — выдохнул он, и в этом слове была не констатация факта, а откровение. — Ты по-настоящему тёплая!!! — сказал он, и начал усиленно лапать её,  проверяя температуру в самых мягких местах, и они со смехом завалились на кровать.
Тепло, которое почувствовал Олег, было не изменением в Наталье, а фундаментальной трансформацией в нем самом отчаянной страстью и внезапной, безоглядной любовью. Это был не просто жар ее кожи, а первый, робкий отблеск его собственного, доселе спавшего дара — того самого наследия, что дремало в его крови.
Ее вечная, почти неживая холодность никогда не была ни изъяном, ни болезнью. Это был щит, несокрушимая броня. Внутри этого ледяного, непроницаемого фонаря всегда бушевало пламя ее жизненной силы. Но обычные люди, прикасаясь к ней, ощущали лишь его внешнюю, холодную поверхность, неспособные заглянуть внутрь и увидеть огонь.
И теперь, впервые, кто-то смог пробиться сквозь этот лед. Между ними возникло нечто большее, чем любовь и страсть. Родилась резонансная связь — они оказались настроены на одну, общую частоту. Олег стал не просто ее возлюбленным; он стал единственным человеком в мире, способным видеть и чувствовать ее настоящую, ее душу, скрытую за ледяной маской.
В этот миг он сделал первый шаг на пути становления тем, кем был его отец. Он начал воспринимать невидимый пласт реальности — мир энергий, о котором раньше читал лишь в фантастических романах. Для него это было потрясением, откровением, выраженным в одном-единственном, по-детски восторженном слове: «тёплая». А для Натальи это был оглушительный, беззвучный удар колокола, возвещающий конец ее одиночества. Рядом с ней теперь был не просто мужчина, а тот, кто наконец-то увидел ее душу. Их совместный путь и общая судьба только что начались по-настоящему.
Для них время схлопнулось в одну-единственную, ослепительную точку. Они снова и снова пожирали друг друга, не утоляя, а лишь разжигая голод. Энергия, высвобожденная их слиянием, металась по комнате осязаемым, невидимым штормом. С сухим треском, будто скорлупа, лопнула лампочка в ночнике. А когда она оказалась сверху, откуда-то из квартиры снизу, донесся приглушенный женский вскрик и звон осыпавшейся люстры.
Наконец, на самом пике, на пределе чувств и сил, все оборвалось. Они рухнули на смятые, влажные простыни, опустошенные и безвольные, не в силах даже ровно дышать.
Первой пришла в себя Наталья.
— Я зверски хочу есть, — отдышавшись, прошептала она в тишину, и в ее голосе звучали совершенно новые, озорные нотки.
И не говоря больше ни слова, она со смешком сорвалась с кровати. Нагая, гибкая, она вихрем вылетела из комнаты, бросив на ходу:
— Сначала в душ!
Олег услышал ее звонкий, абсолютно счастливый смех, который эхом прокатился по коридору и затих за дверью ванной. Он остался лежать, уставившись в темный потолок, по которому плясали отблески уличных фонарей.
«Фу-у-ух… — выдохнул он. — Вот это и есть счастье».
Он улыбался. Широко, глупо, с совершенно идиотским выражением на лице, и чувствовал, что это самая честная улыбка за всю его жизнь.
Он посмотрел на осколки лампочек.
— Мда;а;а… Да фиг с ним!
 Олег рывком вскочил с кровати.
 Когда Олег вошел на кухню, она уже была там. Пространство наполнял густой аромат свежесваренного кофе и жареного хлеба. Наталья стояла у плиты спиной к нему, в его футболке, которая на ней выглядела как короткое платье, и что-то помешивала на сковороде. В мягком свете единственной уцелевшей лампочки она казалась до невозможности домашней, уютной, и этот образ никак не вязался с той ледяной воительницей, которую он знал.
Он подошел сзади и, не говоря ни слова, обнял ее за талию, утыкаясь подбородком в ее плечо. Он снова почувствовал это — не просто тепло кожи, а ровное, сияющее, золотистое тепло, исходящее изнутри. Теперь оно было спокойным, как мерное дыхание уснувшего огня. Она откинула голову ему на плечо, на мгновение полностью отдавшись объятию.
—  Так очень вкусно готовишь. — пробормотал он ей в волосы.
— Приходится, — усмехнулась она, не поворачивая головы. — Не все же лампочки с люстрами взрывать. Кстати, с тебя компенсация соседям снизу.
Они рассмеялись вместе — тихо, беззаботно. Это был их первый совместный, настоящий смех. Неловкость исчезла без следа. Напряжение, висевшее между ними с самой первой встречи, растворилось, оставив после себя лишь легкую, пьянящую близость. Они больше не были проводником и ведомым. Они были партнерами.
— Садись, — сказала она, высвобождаясь из его рук и ставя на стол две тарелки с дымящимся омлетом и гренками. — Нужно подкрепиться. Ночь будет короткой.
Он сел, но есть не торопился. Он просто смотрел, как она двигается по кухне — наливает кофе, достает джем, — и в каждом ее жесте была новообретенная плавность, словно с плеч свалился невидимый груз.
— Сибирь, — произнес он, и игривое настроение мгновенно улетучилось, сменившись сосредоточенной серьезностью. — Как мы туда доберемся? Самолеты и поезда отпадают. Нас будут ждать на каждом вокзале и в каждом аэропорту.
Наталья села напротив, сделала глоток кофе и посмотрела ему прямо в глаза.
— Верно. Нам нужно исчезнуть с радаров. Никаких телефонов, никаких билетов на наши имена. Мы должны превратиться в призраков.
— И как это сделать? Пешком до Урала? — в его голосе не было сарказма, только искренний вопрос.
— Не совсем, — она чуть улыбнулась. — Завтра, вернее, уже сегодня, мы покинем город. В Подмосковье есть один старый друг.. Он держит автомастерскую. У него для нас будет машина. Неприметная, надежная, с подготовленными документами. А дальше — по проселочным дорогам, в объезд крупных городов. На восток. Это будет долго и опасно, но это единственный путь. Олег кивнул. План был отчаянным, рискованным, но единственно верным. И впервые он не чувствовал ни страха, ни сомнений. Только твердую уверенность в том, что все делает правильно. Он протянул руку через стол, и она, не колеблясь, вложила в нее свою ладонь.
— Хорошо, — сказал он. — Когда выезжаем?
— Раньше, чем взойдет солнце, — ответила она, и ее пальцы крепко сжали его.
— — — — — —
В тесной, набитой аппаратурой тишине фургона без опознавательных знаков царило напряжение. Трое мужчин в одинаковой черной одежде неотрывно смотрели на мониторы. На одном — тепловая карта района, на другом — сетка перехвата сотовых сигналов, на третьем — мертвая пустота. Их цель исчезла они будто растворились в воздухе. Его телефон был выключен, карта молчала, а от  нее и вовсе никогда не было цифрового следа.
— Тишина. Полная тишина, шеф, — произнес молодой техник, нервно потирая затекшие глаза. — Ушли с радаров. Как под воду.
Седой мужчина, с бородой, сидевший в отдельном кресле в центре, не ответил. Его лицо, испещренное тонкими шрамами, было похоже на застывшую маску. Он не смотрел на экраны. Он слушал город, слушал тишину, в которой должен был прозвучать хоть какой-то диссонанс.
И он прозвучал.
Это началось не со звука, а с ощущения. Ледяная волна прокатилась по спине Седого, заставив волоски на его затылке встать дыбом. Он чувствовал это раньше, но не так... неистово. Не так дико. В тот же миг приборы взвыли.
Это был не писк, а высокий, мучительный визг перегруженной электроники. Шкалы на аналоговых датчиках ударились о красную черту и замерли. Цифровые мониторы пошли рябью помех, а затем на главном экране, где отображались экзотические виды энергии, вспыхнула алая клякса, разрастаясь, пульсируя, как растревоженное сердце.
— Что это?! ЭМИ?! — крикнул техник, пытаясь стабилизировать систему.
— Нет... — выдохнул Седой, медленно поднимаясь. Его глаза были прикованы к эпицентру вспышки на карте, точно указывавшему на ничем не примечательную многоэтажку. — Это не электромагнитный импульс. Посмотри на спектр. Он... живой.
— Есть сигнал. Диспетчерская РЭС. Скачок напряжения,  половина дома обесточена. По адресу... Шеф. Сообщают о лопнувшей люстре в квартире 74. Седой слушал, но уже не вникал в детали. Осознание пронзило его ледяной иглой. Он узнал этот почерк, эту необузданную, первобытную мощь. Это не было активацией артефакта. Это не было применением оружия. Это было нечто гораздо более интимное и, оттого, более глупое. Он медленно повернулся к своим людям. На его губах играла усмешка — смесь презрения и хищного азарта.
— Идиоты. Они только что указали нам на себя неоновым маяком.
Он подошел к стойке связи, его движения стали резкими и точными.
— Всем группам. Адрес у вас. Пять минут на подготовку. Блокировать периметр, крышу, подвал. Никто не должен уйти. Работаем тихо, но жестко. И запомните, — его голос стал твердым как сталь, — мне нужны оба. Она живой. Ублюдка обнулить.
_ — — — — — — — — — — —
На кухне, где Олег и Наталья только что обрели хрупкий миг покоя, они еще не знали, что их объятия зажгли в ночи не только новую связь, но и путеводный огонь для своих охотников.
Украденные у ночи часы пролетели незаметно. Они сидели на  диване, и время, казалось, замедлило свой бег, сплетая их миры в единое целое. Олег, оживленный и увлеченный, рассказывал о забавных и нелепых случаях с работы, о сюжетах недавно просмотренных блокбастеров, восхищаясь космическими спецэффектами и закрученными интригами.
А она, слушая его с легкой, понимающей улыбкой, отвечала... воспоминаниями. Когда он описывал спецэффекты «Матрицы», она тихо говорила о ночах в степи сто лет назад, когда не было электричества и Млечный Путь казался не туманной полосой, а рассыпанной по черному бархату бриллиантовой пылью. Когда он рассказывал о смешном корпоративе, она вспоминала парижские салоны «ревущих двадцатых», где эксцентричный художник в знак протеста вылил на голову галеристу бокал абсента.
И эта пропасть между их мирами — его, познающего цифровых технологий и заваленного служебной рутиной, и ее, сотканного из эпох, революций и встреч с людьми, ставшими страницами в учебниках истории, — эта пропасть на их глазах становилась не преградой, а мостом. Воздух больше не искрил от напряжения, он стал теплым, домашним, и эта простая близость была пьянящей.
Но предрассветная серость за окном заставила их спохватиться. Идиллия рухнула. В движениях Натальи появилась нервная резкость, а в глазах, еще недавно сиявших теплом, промелькнула тень. Олег почувствовал это мгновенно, словно холодный сквозняк пробежал по коже.
— Что-то не так? — спросил он, и его голос прозвучал слишком громко в наступившей тишине.
— Липкое, тревожное чувство, — призналась она тихо. — Если бы не срочность, я бы не сдвинулась с места сегодня.
Олег горько усмехнулся.
— Утешила… Может, останемся на денёк? — тихо сказал он, осторожно взяв её за запястье.
— Ехать, — она произнесла это слово как приговор и заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла натянутой, вымученной. Она шагнула к нему, обвила шею руками и прижалась всем телом так отчаянно, будто хотела врасти в него. — Когда все это закончится, я хочу, чтобы ты был рядом.
— Я всегда буду рядом, — прошептал он, гладя ее по спине, и эти слова прозвучали как клятва. Но ледяной холодок пробежал по спине. В этот миг ему показалось, что она прощается. На душе заскребли кошки. — Все будет хорошо.
Спускаясь по лестнице, он не выпускал ее ладонь, инстинктивно озираясь по сторонам. Мертвая тишина предрассветного двора давила на уши. Ни единой души. Мягкие щелчки автомобильных замков, тихий рокот двигателя, казалось, обещали спасение. Серебристая «Альфа Ромео» плавно покатила к выезду из арки. Наталья включила поворотник, ее рука уверенно легла на руль, чтобы вырулить на пустую проезжую часть.
Миг, когда серебристый капот показался из-под свода арки, стал последним спокойным мгновением в их жизни.
Удар был чудовищным, сминающим металл, как фольгу. Мир взорвался белой вспышкой — подушки безопасности выстрелили с силой профессионального нокаутера. Изуродованный автомобиль подбросило, и он, кувыркаясь через крышу, заскрежетал по асфальту, который все еще поблескивал ледяными кристаллами инея.
Огромный «носатый» грузовик «Скания», ударивший их, с пронзительным визгом замер, оставляя на дороге рваные черные шрамы тормозного пути. И тотчас, словно тени, из прилегающего переулка выскользнули два черных микроавтобуса без номеров, хищно блокируя искореженную легковушку.
Из остановившихся фургонов беззвучно, как капли черной ртути, вытекли восемь фигур в тактическом снаряжении. Они двигались с пугающей синхронностью, окружая дымящиеся останки «Альфа Ромео».
— Эту — в сеть. Ублюдку — пулю в затылок. Для контроля, — раздался ледяной, лишенный эмоций приказ с пассажирского сиденья грузовика.
Двое оперативников тут же извлекли из микроавтобуса гидравлический инструмент. Ночную тишину разорвал пронзительный вой гидравлики, и мощные стальные челюсти резака вгрызлись в истерзанную стойку автомобиля, будто в плоть. Они двигались не как спасатели, а как мясники на бойне — быстро, слаженно, без единого лишнего движения. Через минуту искореженная дверь была оторвана.
Они выволокли наружу безвольное, окровавленное тело Натальи. Её яркие огненные волосы смешались с кровью и осколками стекла, превращаясь в жуткое подобие живого пламени — алого, блестящего. Тело плотно спеленали тончайшей металлической сетью, похожей на паутину, сотканную безумным пауком. Сеть тут же тускло засветилась, стоило ей коснуться обнаженной кожи, — словно почуяла добычу.
— Немедленно к питанию! У нас сорок секунд, — поторопил тот же безжизненный голос.
Две фигуры подхватили тело, бесцеремонно швырнули его на рифленый пол микроавтобуса и подключили два провода, идущих от сети, к блоку питания, тускло мерцавшему янтарными индикаторами. Двери захлопнулись. Фургон беззвучно сорвался с места и растворился в предрассветной мгле.
Остался второй микроавтобус. Его водитель неподвижно сидел за рулем. Другой оперативник, последний, оставшийся на месте аварии, шагнул из тени. В его руке возник черный «Вальтер». Он приближался медленно, неторопливо, словно смакуя момент. Его цель виднелась в рваном проеме искорёженной машины: зажатый металлом человек. Его голова была запрокинута, лицо — багровая маска из крови, и он, кажется, уже не дышал…
Пронзительный визг гидравлики не вытащил — он вырвал Олега из вязкой, удушающей темноты. Он открыл правый глаз, и мир превратился в багровое месиво боли и разорванного света. Он заставил себя пошевелиться. Пальцы… руки… ноги зажаты,  но он их чувствовал. Его хрупкая человеческая оболочка, на удивление, выдержала сокрушительный удар металла. Он выберется. Он почувствовал это не разумом, а нутром, звериным чутьем. Но сейчас он был прикован к своему месту в этом железном гробу. Беспомощный свидетель. Его взгляд метнулся вправо. Наталья… Ее придавило крышей. Рука, которая еще недавно лежала у него на колене, теперь была лишь сплошным кровавым месивом, а остальное скрывал истерзанный металл.
«Она...»
Внутри него что-то оборвалось и рухнуло в ледяную пустоту. Все хорошее, теплое, живое, что расцвело в нем за последние часы, было выжжено дотла в один миг. И на этом пепелище начало прорастать нечто иное. Черное. Голодное.
«Если я выживу…» — эта мысль была не мыслью, а раскаленным клеймом, выжигающим себя на его душе.
«…я найду этих тварей!».
Его затрясло — не от страха, не от боли. Это была дрожь просыпающегося хищника, чувствующего запах крови. Зубы заскрипели с такой силой, что в ушах зазвенело. Ненависть была не чувством — она стала воздухом, которым он дышал, кровью, что стучала в висках. Она была физической, осязаемой. Она была кислотой, заполнившей его вены. Он смотрел, как кусок крыши отлетел в сторону. Как две тени без лиц и без жалости вырвали ее тело из объятий искореженного салона. Он смотрел, как один из черных фургонов с визгом растворился в предрассветной серости, увозя с собой все, что имело значение. И в этой абсолютной пустоте осталась только она. Ненависть. Чистая, первобытная, обещающая не отмщение, а полное, тотальное истребление. Он не просто убьет их. Он выследит каждого. Он заставит их молить о смерти. Он вырвет их души и сотрет даже память о них с лица земли.
Рука с «Вальтером» застыла. Убийца не успел довести оружие до линии прицела. Из развороченного нутра автомобиля на него смотрело нечто. Это были не глаза раненого человека. Это были глаза зверя. Два уголька, в которых горел ледяной, первобытный огонь, прожигали его насквозь, обещали не смерть, а мучительное, долгое растерзание. Инстинкт, древний, как мир, пронзительнее любой боли закричал в черепе наемника: «ХИЩНИК!»
Для него это было слишком. Расчет был на контрольный выстрел в труп, а не на встречу с пробудившимся кошмаром. Но рефлексы, вбитые годами тренировок, сработали раньше, чем разум парализовал ужас. «Вальтер» дернулся.
Но зверь внутри Олега был быстрее.
Мир для стрелка схлопнулся в грохоте и ослепительной вспышке. Его два выстрела слились с одним, более глухим и тяжелым. Латунная гильза, выброшенная затвором российского «Викинга», кувыркаясь, описала в морозном воздухе короткую дугу и цокнула об асфальт под колесом микроавтобуса. Тело в тактическом снаряжении застыло на мгновение, а затем мешком рухнуло на землю.
Боль была огнем, плавившим остатки человеческого. Ярость была топливом. Ненависть была целью. Единым звериным движением Олег развернулся в зажатом пространстве и всадил короткую, слепую очередь в кабину «Фольксвагена». Стекло разлетелось паутиной, и короткий вопль водителя оборвался, когда его голова превратилась в кровавый туман, окропивший приборную панель.
— А-а-арррр-гх-ххх!
Это был не крик боли или ярости. Это был вой. Рваный, гортанный вой зверя, загнавшего добычу и потерявшего самку. Равнодушные стены старых домов содрогнулись, отражая этот нечеловеческий звук, и он унесся к безразличному звездному небу, заявляя права на эту территорию, пропитанную кровью и бензином.
Он принялся выдирать себя из металлического плена. Боль в зажатых ногах была лишь досадным фоном. Он уперся руками, мышцы вздулись от нечеловеческого напряжения. С хрустом поддался смятый металл. Он вырвал себя из машины, оставив на рваных краях кузова клочья кожи и мяса. Это его не волновало.
На несколько секунд он замер на асфальте, тяжело дыша, пар горячими толчками вырывался из оскаленного рта, позволяя холоду немного остудить кипящую в венах лаву. Затем ярость уступила место ледяной, мертвой цели. Он подошел к трупу с «Вальтером». Безразлично перевернул тело. Методично, быстро, как потрошат дичь, он обшарил карманы. Пусто. Никаких документов. Ни телефона. Ничего, что могло бы стать следом. Ничего, что могло бы указать, куда они увезли «ее».
Он поднял голову, и в его глазах больше не было Олега — поборника справедливости и закона. В них отражалась вековая стужа и голод Идрика-зверя.
Звериный вой затих, растворившись в ледяном воздухе, и на смену слепой ярости пришел мертвый, арктический холод расчета. Олег заставил себя успокоиться, дыхание из рваного превратилось в глубокое и размеренное. Он снова посмотрел на труп. На левой руке, чуть выше запястья, под закатанным рукавом виднелось клеймо. Не просто рисунок, а выжженный, впечатанный в кожу знак: две переплетенные змеи, образующие кривую восьмерку — знак бесконечности, где каждая змея впивалась зубами в хвост другой. Символ вечного, самопожирающего цикла. Он запомнил его.
Затем его взгляд устремился к микроавтобусу. Голова водителя, пробитая в двух местах, безвольно упиралась в руль. Густые, почти черные в полумраке струи крови стекали на коврик и, каким-то образом найдя путь сквозь уплотнители двери, уже натекли в небольшую темную лужу на асфальте. В нос ударил металлический, тошнотворно-сладкий запах теплой мертвой крови. Ему никогда раньше не приходилось убивать. Олег с отстраненным любопытством прислушался к себе и был удивлен, насколько это было... просто. Он не чувствовал ничего. Ни сожаления, ни триумфа. Просто факт. Задача выполнена. Мусор убран. Олег рывком открыл водительскую дверь и бесцеремонно выволок остывающее тело на улицу. Так же методично, как и с первым, он обшарил карманы. Водительское удостоверение, документы на автомобиль. Он не стал их рассматривать, просто запихнул в свой карман. В нагрудном — несколько мятых купюр. Мелочь.
Нужно было уходить. Гражданская ответственность давно растворилась вместе с достоинством в кислоте рыночных отношений, но даже в этом равнодушном мире кто-то мог из чистого любопытства позвонить куда следует. Удивляла звенящая тишина самой улицы. Не самый мелкий проезд в не самом маленьком городе страны должен был жить своей жизнью, но он был мертв. Словно кто-то перекрыл его заранее. Олег по-быстрому обшарил кабину. Между сиденьями — смятый клочок бумаги. На нем неровным почерком нацарапаны цифры. Номер телефона. Это след. Это нить.
Все. Оставаться здесь — самоубийство. Он в последний раз окинул взором поле своей первой битвы. Окровавленный асфальт, два трупа и искореженный остов его прошлой жизни. И, как только позволяли раненые ноги, тяжело прихрамывая, он пошел прочь, в спасительную темноту переулка. Он уже почти скрылся за углом, когда ткань морозной ночи разорвал далекий, но нарастающий похоронный вой — вой милицейских сирен. Они выли по старому Олегу. Новый уже уходил, и в его голове стучала лишь одна мысль: «Охота началась.»

Глава 5

Переулок проглотил его, скрыв в своей бетонной утробе от приближающегося воя. Сирены, далекие, но неотвратимые, звучали как похоронный плач по его прошлой жизни. Каждый шаг отдавался рваной, пульсирующей болью в ноге, но Олег не замечал ее. Боль была якорем, тянущим его обратно в мир людей, в мир слабости и страха, а он всеми силами греб прочь от этого берега. Зверь, проснувшийся внутри, не знал боли — только голод. Голод мести. Он двигался по утреннему городу, превратившемуся во враждебный лес. Каждый случайный прохожий — потенциальный свидетель. Каждая проезжающая машина — угроза. Он держался теней, сливаясь с грязными стенами и мусорными баками, его «оперской» мозг, привыкший к  анализу, теперь инстинктивно просчитывал траектории, слепые зоны и пути отхода. Он был не убегающим человеком. Он был хищником, сменившим дислокацию. Разбитое окно на первом этаже заброшенной стройки выглядело не как преграда, а как приглашение. Проигнорировав острые осколки, он с животной грацией, несовместимой с его хромотой, перевалился внутрь. Тишина. Запах цементной пыли, застарелой сырости и запустения. Идеальное логово.
Здесь, в полумраке бетонной коробки, он позволил себе сползти по стене. Дрожь прошла по телу, но это была не слабость, а сброс избыточного напряжения. Он вытащил из кармана свои трофеи. Документы, смятый клочок бумаги. Номер телефона. Звонить было глупо, это означало выдать себя. Но его старые навыки никуда не делись. Номер можно пробить. Выяснить, на кого он зарегистрирован, где последний раз включался.
Олег, который ценил человеческую жизнь, любил собак, шоколадное эскимо и разговоры о современных фильмах, умер в той арке, распятый на искореженном металле «Альфа Ромео». Из этого металлического кокона выполз кто-то другой. Тот, для кого убийство было не грехом, а функцией. Тот, кто смотрел на свои руки — сбитые, в чужой крови — и не чувствовал ничего, кроме ледяного предвкушения. Клеймо со змеями стояло перед его глазами. Это была цель. Но до нее нужно было добраться, ступая по телам тех, кто стоял на пути. Оторвав кусок от своей футболки, он туго перетянул кровоточащую голень, игнорируя вспышку боли. Нужно было двигаться. Время — его враг. Где-то там, в руках этих тварей, была Наталья. Каждая потерянная секунда была криком.
К шести утра, призраком скользя по пустынным улицам, он добрался до Финляндского вокзала. Спустился к Неве. Ледяные пальцы воды впивались в ссадины, смывая чужую и свою кровь с рук и лица. Он смывал улики, но не грех. Грех уже стал частью его самого. Затем — вдоль безлюдных железнодорожных путей, к станции Кушелевка. Каждый шаг был пыткой. Казалось, невидимый асфальтовый каток прошелся по нему, раздробив кости и превратив каждый нерв в натянутый, обожженный провод. Спустя вечность он, полуживой от боли и усталости, рухнул в промозглый вагон утренней электрички.
Он сел у окна, вцепившись пальцами в холодный пластик, и позволил себе думать. Мир за стеклом стал чужим и враждебным. "Что теперь?" Этот вопрос был не мыслью, а глухим ударом в висок. Он будет искать ее. В этом не было ни грамма сомнения. Это была единственная константа в рухнувшем мире. Вопрос был — как.
Эта задача, неподъемная и огромная, не решалась в дребезжащем вагоне. Сначала нужно было переварить, пережечь внутри себя все, что случилось. Последняя неделя, последние часы...
«Пояс… при аварии меня спас пояс», — вспыхнуло в сознании.
Олег осторожно, почти со страхом, дотронулся до него через одежду. Он вновь почувствовал это — не просто удар, а ледяное объятие, потусторонний холод, который в момент столкновения окутал его, защищая от смерти. Этот артефакт, теперь был его единственным союзником.
«Где ее искать? Что это за пояс на самом деле? И как, черт возьми, найти этих „Каликов?»
Вопросы роились, сбивались в панический клубок, угрожая задушить остатки холодного рассудка. И в какой-то момент система дала сбой. Словно перегорел предохранитель, защищающий разум от перегрузки. Тьма накрыла его не как сон, а как аварийное отключение. Он просто провалился в черное, вязкое безвременье.
Очнулся он оттого, что кто-то настойчиво тряс его за плечо.
Реакция была нечеловеческой. Резкий, звериный рывок, глаза, мгновенно сфокусировавшиеся на угрозе. Он почти вскочил, с трудом сдерживая готовый взорваться в горле рык. Рядом, испуганно отшатнувшись, стояла старушка с огромной клетчатой тележкой. В ее выцветших глазах плескался неподдельный ужас.
— Конечная, милок, — прошамкала она, торопливо откатывая свою телегу подальше от этого страшного, оборванного человека.
— Спасибо, — вырвалось из горла Олега сухим шепотом.
Он посмотрел на пустынную платформу. Большая синяя табличка с белыми буквами не оставляла сомнений. Он прибыл.
Он надеялся на сутки. Хотя бы на сутки передышки, прежде чем эта молниеносная свора снова возьмет его след. Но от таких тварей можно было ожидать чего угодно.
Ключ со скрежетом повернулся в замке. Он скользнул внутрь своей квартиры — своего логова — и прислушался. Пустота. Глухая, спасительная тишина, пахнущая пылью и холодной жизнью. Облегчение было не радостным, а хищным, как у зверя, нашедшего временное убежище.
Он сорвал с себя одежду. Зеркала не было, но оно было и не нужно. Ощущения не врали: его тело превратилось в багрово-синюю карту боли. Но что-то было не так. На удивление, острая, режущая боль отступила, сменившись глубоким, внутренним гулом, похожим на жар. Он дотронулся до самых глубоких ссадин на лице и голени — они не кровоточили. Края ран жутковато стянулись, словно их прижгли невидимым паяльником. Его человеческая оболочка, поврежденная и избитая, начала сама себя чинить с неестественной скоростью. Желание выпить было не прихотью, а необходимостью — выжечь остатки человеческой слабости, затопить панику спиртом. В баре, среди хлама, стояла початая бутылка «Бифитера». Он схватил первый попавшийся стакан-переросток и плеснул в него лошадиную дозу. Джин провалился в горло, не обжигая, и разлился в желудке расплавленной сталью. Именно то, что было нужно.
Он как мог ополоснул лицо ледяной водой, но с ногой все было сложнее. Рана практически затянулась, но выглядела страшно. Здесь требовалась помощь. Кое-как натянув чистые вещи поверх своего нового, заживающего тела, он вышел на улицу.
У подъезда умирал его старый «Фиат Типо». Он им почти не пользовался — прожорливый монстр с больным моновпрыском, он глотал девяносто пятый бензин с жадностью обреченного. Но сейчас это не имело никакого значения. Ключ на старт. В глубине бензобака завыл ненасытный насос, и двигатель, кашлянув, ожил. Олег вывернул на дорогу, направляясь в один из пригородных поселков. Туда, где в медпункте работал человек, который не станет задавать лишних вопросов.
Деревянное здание встретило его запахом карболки и ветхости. Дверь одного из кабинетов была приоткрыта. Олег, ступая почти бесшумно, подошел к порогу. За столом, склонившись над журналом, сидела женщина в белом халате.
Он замер на мгновение, оценивая. Затем костяшками пальцев постучал по дверному косяку. Женщина подняла голову. Ее глаза встретились с его, и в следующую секунду они округлились, став больше, чем стекла ее очков. Она смотрела не на раненого человека, ищущего помощи. Она смотрела на то, что стояло на пороге: избитое, в рваной одежде, но не сломленное. Наоборот — собранное, как сжатая до предела пружина. И главное — глаза. В них не было мольбы. В них была лишь ледяная, нечеловеческая воля.
— Что с тобой, Олег?! Господи, что случилось? — она с удивительной для своих лет легкостью выпорхнула из-за стола, ее голос дрогнул от смеси профессионального беспокойства и личной тревоги.
— Рабочие моменты, Тамара Петровна, — ровным, почти безжизненным тоном ответил он. — Есть некоторые повреждения. — С этими словами он поднял край свитера.
Это была не просто гематома. Это была карта разрушения, багрово-черное полотно, расписанное на его коже. Бедная женщина ахнула, отшатнувшись так, словно ее ударили.
— Да ты с ума сошел! Это же… это же ужасно! — она захлопотала вокруг, почти силой усаживая его на высокий стул. Ее профессионализм боролся с чистым человеческим шоком. — Немедленно в больницу! У тебя ребра сломаны, я уверена…
— Нет, — спокойно перебил он, и в его голосе не было ни бравады, ни страха, лишь холодная констатация факта. — Сломанные ребра я бы почувствовал. Я знаю, как это.
— Все равно я звоню! Сейчас же поедем делать снимок!
— Еще вот, — он закатал штанину, демонстрируя затянувшуюся, но уродливую рваную рану на икре.
В этот момент ее терпение лопнуло. Она всплеснула руками и схватилась за трубку старого дискового телефона, готовая поднять на ноги всю районную медицину.
— Не надо! — Олег мягко, но непреклонно накрыл ее руку своей и надавил на рычаг, обрывая гудок. Его прикосновение было холодным и твердым, как камень. — Тамара Петровна. Прошу. Не надо никуда звонить. Так нужно. Я доверяю себя только в ваши чудесные руки. Сделайте все, что сможете. Здесь.
Его взгляд был тяжелым, как приговор. В нем не было мольбы, только стальная, нечеловеческая воля. И эта удивительная женщина, видевшая его и в форме, и в штатском, знавшая его много лет, сдалась.
— Ну хорошо… — выдохнула она, отступая. — Пошли в процедурную. Но ты мне поклянись, что потом отправишься в больницу! — она попыталась изобразить суровый взгляд, но в глазах плескался испуг.
— Обязательно, — солгал он, не моргнув.
Следующий час она колдовала над его телом. Воздух наполнился резким запахом йода и спирта. Олег обливался холодным, липким потом, но терпел молча, отстраненно, словно это происходило не с ним, а с манекеном на учениях. Боль была, но она доносилась издалека, как эхо в пустом тоннеле. Он просто запер ее в самом дальнем углу сознания. А когда игла с хирургической нитью начала стягивать кожу на его икре, он с ледяным любопытством отметил, что последние шесть, самых глубоких швов он почти не почувствовал. Потом, вместе с тугими повязками и густым слоем мази, пришло странное, механическое успокоение. Он лежал на кушетке, глядя в облупившийся потолок.
«Состояние: функционален, — пронеслось в голове вместо мыслей. — Повреждения локализованы. Это хороший результат». Радости не было, лишь холодное удовлетворение.
Пролежав так минут десять, он начал одеваться. Движения, которые еще утром были пыткой, теперь давались ему почти без усилий. Боль ушла, растворилась, оставив после себя лишь гудящую, неестественную энергию под кожей. Он еще раз поблагодарил женщину, оставив ее в тишине процедурной, окруженную запахом лекарств и ощущением чего-то неправильного и страшного.
Первым делом, вернувшись в свою холостяцкую берлогу, он отыскал большую брезентовую сумку и, не тратя времени на раздумья, принялся методично ее наполнять. Смена белья, аптечка армейского образца, коробки с патронами. Олег намеревался на неопределенное время залечь на дно — на даче у старого знакомого, затерянной на окраине отдаленного поселка. На всякий случай. От греха подальше.
Сборы заняли не больше получаса. Забросив сумку в багажник старенького «Фиата», а на заднее сиденье, словно будничную поклажу, — двустволку ТОЗ-34 в чехле, он тронулся с места. Первая остановка — аптека. Там он, не моргнув, выкупил по списку все, что прописала Тамара Петровна, молча проигнорировав испуганный взгляд молоденькой фармацевтши. И только после этого направил колеса к тому самому знакомому, который еще даже не подозревал, что некий Олег Чурсинов выбрал его дачу своим новым убежищем. Знакомый, Алексей Иванович Шмелев, бывший начальник отделения, а ныне пенсионер с проницательными глазами, открыл дверь, критически осмотрел его с ног до головы и, не задав ни единого вопроса, молча вручил ключ от дачи. Он все понял без слов.
— Слушай, Лёх, а окажи мне еще одну неоценимую услугу, — Олег изобразил разоружающую улыбку, которая на его избитом лице выглядела жутковато. Шмелев был на десяток лет старше, но это не мешало их давней, проверенной дружбе.
— Еще и дочь мою в придачу к ключам? — с непроницаемым лицом осведомился Алексей Иванович, но в глазах его мелькнул смешок.
— Да нет, что ты. Нужно, чтобы ты купил мне сим-карту. Денег я дам.
— А твоя чем не угодила?
— Паспорт я… посеял, — Олег придвинулся ближе. — И удостоверение тоже. Только ты пока никому.
— Да мне-то что, — пожал плечами Шмелев. — Хоть табельный ствол потеряй. Я на пенсии.
— Как это? — Олег картинно схватился за сердце. — Ты так безразличен к судьбе боевого товарища?
— Конечно, нет. Сейчас оденусь, поедем, — Алексей скрылся в комнате.
В ту же секунду из противоположной двери выпорхнула Ольга. Его дочь. В белой маечке и таких коротких джинсовых шортах, что это было уже на грани провокации. Семнадцатилетняя копия молодой Вайноны Райдер — те же огромные темные глаза, та же угловатая грация. Она замерла в коридоре, впившись взглядом в испещренное пластырями и ссадинами лицо Олега.
— Это что с тобой? — после долгой, изучающей паузы спросила она.
— Грузовик наехал, — отшутился Олег и с запозданием понял, что сказал чистую правду.
— Да ла-а-адно?! — протянула она, подходя ближе. — Шутишь.
Она остановилась в полуметре и принялась разыгрывать спектакль: картинно охать и цокать языком, рассматривая его боевые шрамы. Но на самом деле подошла лишь для того, чтобы он рассмотрел ее.
«Странно, — пронеслось в голове у Олега, пока он скользил взглядом по стройной, уже совсем не детской фигуре. — А я и не заметил, как она вымахала. Год назад — совсем ребенок. Как же они сейчас быстро взрослеют…»
— Чего на пороге стоишь? — Она невинно заглянула ему в глаза. — Заходи.
— Да времени нет, — смутился Олег, чувствуя себя не в своей тарелке.
— Заходи, говорю. Компьютер не пашет, а отцу некогда. Посмотришь?
— У тебя, наверное, одноклассники покруче меня в компьютерах секут, — ухмыльнулся он.
— А, — она махнула рукой, — этим только в игрушки играть. — Девушка сделала еще полшага, и ее плечо почти коснулось его груди. — Лучше я к тебе на дачу приду. Мне рефераты нужно скачать…
Олега бросило в жар. Майка, обтягивающая крепкую грудь, была ей явно мала. Он инстинктивно попятился к выходу. Эта девчонка была опаснее любого грузовика.
В этот момент в дверях показался уже одетый отец этого маленького искушения.
— Все, поехали.
— Ну так что, придешь? — она не отступала, выжидательно глядя на него своими темными, как омуты, глазами.
— В ближайшее время вряд ли. Но как утрясу дела — обязательно, — неопределенно пообещал он, стараясь не встречаться с ней взглядом.
— Буду ждать. Пока. — Ольга помахала изящной ручкой, бросила на него последний, многообещающий взгляд и исчезла на кухне, оставив в воздухе легкий шлейф духов и недосказанности.
— Что стряслось-то у тебя? — уже в машине спросил Алексей, ровно ведя свой старенький «УАЗ».
— Да так, небольшие проблемы, — Олег смотрел в окно на проносящиеся мимо дома. После короткой паузы добавил: — В аварию попал. Не по своей вине.
— Заходил бы почаще, — без укора, а с какой-то усталой теплотой сказал Шмелев. — Совсем забыл старого приятеля.
— Да нет, что ты! Работа, Лёх… сама знаешь, дурацкая. Времени ни на что.
— У всех времени нет. Я тебе сто раз говорил — бросай ты эту каторгу. До добра не доведет.
— А ты? Сам-то дома бываешь? То рыбалка, то охота… — хмыкнул Олег, пытаясь сменить тему.
— А я тебя всегда звал. Каждую субботу. В восемь ноль-ноль.
— Ага. И в воскресенье, и в понедельник, и так далее…
Оба негромко рассмеялись. Это был их старый, избитый ритуал — разговор, который они вели годами.
В салоне сотовой связи Алексей, не задавая вопросов, купил сим-карту на свое имя. Уже в машине Олег ловким движением вставил этот маленький кусочек пластика, ключ к анонимности, в простенький, почти антикварный «Siemens». Когда-то это был его самый первый мобильник — неубиваемый и надежный, как старый друг.
Алексея он высадил у подъезда.
— Спасибо еще раз, — Олег коротко махнул рукой. — И передай Ольге, что скоро заеду, — он криво усмехнулся.
— Все. Пора прятать девочку, — Шмелев, улыбаясь, покачал головой.
— От меня?! — Олег картинно округлил свой единственный здоровый глаз.
— Знаю я тебя, бабника. Ладно, давай, не скучай. — Леха развернулся и по-хозяйски зашагал к дому.
С густым жужжанием поползло вверх стекло, отсекая его от мира.
— Это меня от нее прятать надо, — пробормотал он сам себе, криво усмехнулся и вдавил педаль газа в пол. «Фиат» взревел и сорвался с места.

ГЛАВА 6

Последние полчаса пути превратились в пытку, а финальные десять минут по убитому проселку стали откровенным издевательством. Низенький «Фиат» жалобно скреб поддоном по камням и замерзшей колее, и отборный мат, гулко отдававшийся в салоне, был единственным саундтреком к этому унылому пейзажу.
Слово «дача» было слишком громким для этой одинокой, вросшей в землю постройки. Скорее, это была заброшенная заимка. Но все необходимое для выживания имелось: одна комната, кухня, дровяная печь, газовая плита с баллоном... и никого. Абсолютно никого. Два соседних дома, темные и безмолвные, опустели еще с первыми холодами. Идеально.
Ржавый замок поддался не сразу, со скрежетом. Олег шагнул в стылую тишину маленькой веранды, затем отпер еще одну дверь. Воздух внутри был спертым и холодным. Он прошел в единственную комнату со столом у окна и двумя продавленными кроватями у стен и бросил сумку на ту, что справа.
— Ну вот и дома, — сказал он в пустоту, прислушиваясь к тому, как его голос глухо отражается от голых стен.
Он не стал мешкать. Распаковка поклажи была первым этапом обустройства на любой новой точке. Первым на свет появился его личный сторожевой пес: неказистая коробочка, собранная на коленке из старого фонаря, с вживленной в нее схемой, двумя контактами, парой диодов и тумблером. Рядом легли четыре стеклянные катушки — армейский трофей — с тончайшей, почти невидимой металлической нитью в зеленой маскировочной окраске.
Этот ритуал он знал наизусть. Вытянув кончик нити, он придавил его на столе лезвием ножа, а саму катушку просунул в приоткрытую форточку. Выйдя на улицу и подхватив катушку, он начал медленный, выверенный обход. Он двигался плавно, но уверенно, словно паук, плетущий свою сеть. Катушка легко разматывалась в его руке, но нужно было соблюдать предельную осторожность. Любое резкое движение, и тончайшая, как волос, нить лопнет — придется начинать все сначала.
Медленно, шаг за шагом, он очертил вокруг дома невидимый радиус в пятнадцать метров, пропустив нить сквозь голые ветки кустарника и зацепив за старый столб. Завершив круг, он просунул катушку обратно в форточку и вернулся в дом. Обрезал нить, закрепил оба конца на клеммах самодельного прибора и щелкнул тумблером.
Две крошечные лампочки — красная и зеленая — вспыхнули ровным, успокаивающим светом. Цепь замкнута. Периметр под контролем. Теперь любой, кто пересечет невидимую черту, оборвав нить, погасит один из диодов. И у Олега будет несколько драгоценных секунд.
Укротив невидимый периметр, он вернулся к прозе жизни. Поставил на одну конфорку газовой плиты почерневший от времени чайник, а на вторую — вскрытую ножом банку тушенки. Над плитой тут же поплыл густой запах разогревающегося мяса и солдатского быта. Остальную свою скудную добычу, купленную перед отъездом, он рассовал по полкам пустого холодильника. Затем была печь. Потрескивая щепками, он растопил ее, присел на корточки и гипнотически смотрел, как робкий язычок пламени лениво, но неумолимо борется за жизнь, постепенно превращаясь в жадное, ревущее пламя. Когда поленья занялись уверенным, живым треском, наполняя стылую комнату обещанием тепла, он вернулся в единственную комнату.
— Итак… — выдохнул Олег, опуская усталое тело в древнее, скрипучее кресло у стола. — Что мы имеем?
Он разложил на потрескавшейся столешнице документы и клочок бумаги с нацарапанными цифрами. И в этот момент его накрыло. Мир поплыл, звуки отдалились, а в голове поднялся белый шум, словно ветер в пустой трубе. Нереальность происходящего сдавила виски. Острый укол боли в правом бедре вернул его в настоящее. Он недовольно заерзал, сунул руку в карман и выудил оттуда маленькую белую таблетку — трофей, умыкнутый на конспиративной квартире. Он повертел ее между пальцами, уставившись на крошечный диск, как на маятник. Постепенно мыслительный хаос начал уступать место холодной логике.
— Посмотрим, кто вы такие, — голос прозвучал глухо и чуждо. Олег схватил телефон и СТС. Номер на документе совпадал с тем, что он запомнил на разбитом бампере «Фольксвагена». Уже что-то.
Он набрал номер, который обещал бесплатное соединение с дежурной частью, и нажал вызов. В трубке что-то захрипело, забулькало, и, миновав гудки, сразу раздался знакомый голос:
— Милиция, дежурная часть. Слушаю.
— Это Чурсинов, — он узнал помощника дежурного. — Илья, это ты?
— Я. Нашелся, блудный сын.
— Я и не пропадал. Больничный. Пробей-ка мне номерок телефона городской, будь другом.
— Диктуй.
Олег продиктовал цифры, выведенные аккуратным, скорее всего, женским почерком.
— Когда ждать?
— Не знаю, линия вечно висит…
— Перезвоню через час.
— Добро.
Олег нажал отбой.
Судя по документам, машина числилась за фирмой с издевательски невинным названием «Свет природы».
— Очень хорошо, — произнес он в пустоту, еще не понимая, что именно в этом хорошего, но цепляясь за первую ниточку. — Что еще за «Свет» такой?..
Из кухни донеслось яростное шипение, вырвав его из оцепенения.
— Черт! — Олег с трудом поднялся из кресла и, прихрамывая, поспешил на кухню.
Так и есть. Перегретая тушенка взбунтовалась: шипящий жир хлестал через край консервной банки, нагло пытаясь залить огонь конфорки.
Он грубо схватил тряпку, снял банку с плиты. И только в этот момент рецепторы ударили в мозг сигналом: голод был зверским. Пара минут ушла на то, чтобы практически не жуя уничтожить горячее содержимое. Отодвинув пустую жестянку в сторону, Олег плеснул кипятка в металлическую термокружку с растворимым кофе, бросил туда же кусок колотого сахара и добавил щедрую порцию коньяка для сугреву и дезинфекции души. Схватив кружку и наспех сделанный бутерброд с сыром, он вернулся в комнату.
В глубине души, за слоями цинизма и усталости, он надеялся, что Наталья еще жива. Но сколько она протянет с такими ранами? Два дня? Три? Олег мысленно поставил таймер, исходя из худшего сценария: три дня — это потолок. Он должен ее найти до того, как этот таймер обнулится.
«Свет природы»… Он повертел в пальцах закатанный в пластик СТС. Наверняка подставная контора, пустышка. Но проверить все равно необходимо. Чем торгует фирма с таким пасторальным названием? Да чем угодно. Лесом. Водой. Человеческими органами. Он отложил документ и взялся за водительское удостоверение.
Олега всегда бесила эта строчка латиницей: *PERMIS DE CONDUIRE*. Какого черта? Логика подсказывала, что это и есть «водительское удостоверение», но больше всего выводило из себя полное неведение, на каком это языке. В то, что это английский, он верить отказывался. Наверное французский.
«Ливанов Павел Андреевич. 1968 г.р. Место рождения и жительства — Калининград». Вроде бы все чисто. Удостоверение как удостоверение. С фотографии на него смотрело абсолютно ничем не примечательное, серое лицо человека из толпы. Такое забудешь через пять секунд. Олег с легким отвращением бросил пластиковую карточку на стол.
— Если эта фирма — их прикрытие, то все проще простого! — Олега накрыла волна черного, неуместного веселья. — Влететь в их офис, сверкая праведным гневом, и дело с концом!

Правда, мысль тут же дала трещину. Конец в таком сценарии, скорее всего, будет быстрым и фатальным — для него самого. Один только взгляд в таких делах — верный билет в морг. Он покосился на двустволку, сиротливо лежащую на кровати, и тяжело вздохнул. Грубый инструмент для грубой работы, а не для штурма офиса.
— Связаться с ее коллегами? — пробормотал он. — Но… как?
Вопрос навис над ним, как каменная плита, а ответов не было. Мозг, отравленный усталостью, болью, пропитавшей каждую клетку, и щедрой дозой коньяка, отказывался работать, вязнув в тумане.
«Так, стоп. По порядку», — приказал он себе, встряхнувшись.
Первое: они ищут мифический камень. Для этого нужна карта.
Второе: Незваный. Он нашел меня. Наталья нацепила на меня этот пояс не только из-за сомнительного родства с бывшим хранителем. Главное — в их кругах меня никто не знает в лицо. Я — темная лошадка. Джокер в чужой игре, которую затеял Незваный против своих же. Вывод: враги знали, что Наталья доберется до пояса, и поэтому забрали ее. А меня… меня они просто списали со счетов. Попытались убрать как случайного свидетеля, мелкую сошку, не представляющую никакой ценности.
Этот холодный анализ привел его в чувство лучше любого кофе. Он взял тетрадный листок в унылую клетку и простой карандаш. И твердой, недрогнувшей рукой начал зарисовывать то, что въелось в память в последние секунды перед ударом — рисунок с предплечья несостоявшегося убийцы.
На бумаге проступили две переплетенные змеи, образующие уродливую восьмерку — извращенный знак бесконечности, где каждая тварь впивалась клыками в хвост другой. Уроборос. Древний, как мир, и злой, как сама смерть.
Ладно. Проверять нужно все. Он снова взял телефон.
— Дежурная часть.
— Чурсинов. Илья, ну что там с номером?
— А, это ты... Глухо. Никто не берет.
Вешать на линию некомпетентного коллегу не было ни времени, ни сил.
— Илья, слушай сюда, — в голосе Олега появился металл. — Мне это нужно. Позарез. Я от тебя не отстану.
В трубке повисла тягостная пауза.
— ...Позвони через час.
Олег позвонил через два. Наконец, он получил ответ, вырванный с боем у телефонной сети и лени дежурного. Номер был зарегистрирован в Выборге. На имя Грин Алисы Сергеевны. Адрес: улица Крепостная. Выборг? Что ж, тем интереснее.
Он с трудом поднялся. Движения были скованными, деревянными. Подойдя к сумке, он выудил из нее аптечку — свой полевой госпиталь. Это был привычный ритуал солдата, латающего себя после боя. Разделся до пояса. Резкий запах мази ударил в нос, когда он жестко, не жалея, растер багровеющие синяки. Принял горсть обезболивающих, запив их остатками коньячного кофе. Подбросил дров в ненасытную пасть печи.
Затем рухнул на кровать и приказал себе уснуть.
Но сон не шел. Тело лежало неподвижным мешком с костями, а разум, как часовой на посту, отказывался отключаться. Он проваливался в рваное полузабытье, но тут же выныривал, и взгляд его невольно цеплялся за два мертвенных огонька сторожевого прибора. Лишь в шесть утра, когда за окном мрак начал уступать место серому предрассветному небытию, сознание наконец сдалось и провалилось в кромешную тьму.

И он воспарил.

Он несся над землей, под ним проносились леса и поля, горные хребты и серебряные ленты рек. Восторг, чистый и первобытный, захлестнул его. Он шире раскинул руки, ловя упругие потоки ветра, и увидел, что это не руки, а могучие крылья, покрытые перьями цвета вороненой стали. На миг восторг сменился животным ужасом — «я не умею!» — и он камнем сорвался вниз. Сердце ухнуло в пустоту, сжавшись до крошечной, ледяной точки. Он зажмурился, ожидая удара…
Но не разбился, а вскочил на четыре лапы и стрелой понесся по высокой, мокрой от росы траве. Серым волком. Он втягивал ноздрями плотный, влажный воздух, пьянящий коктейль из запахов прелой листвы и диких зверей. Он чуял терпкий страх зайца, затаившегося в лопухах слева, и тяжелый дух молодого лося, застывшего у кромки поля. Но не охота влекла его, а чистая, животная радость свободы, легкость могучего тела, которому подчинялась сама земля.
Он очнулся около полудня. Пробуждение было похоже на всплытие со дна — медленное и мучительное. Тело было разбито, покрыто липким, холодным потом. Голова раскалывалась.
— Что за хрень… — прохрипел он в пустоту, вспоминая крылья и волчью шкуру.
Скрипнув зубами, он поднялся. Забросил в рот две таблетки цитрамона и проглотил их насухо. Живой.
А она? Воспоминание о Наталье полоснуло сердце острой, холодной бритвой.
Из старого зеркала на него уставилась чужая, помятая рожа. «Не моя!» — он инстинктивно накрыл отражение ладонью. Потом осторожно убрал руку. Благодаря мазям и таблеткам опухоль почти спала, оставив на скуле уродливую сеть рваных царапин, будто его драла дикая кошка. Сойдет.
Старая армейская мудрость гласила, что личная гигиена — половина боевого духа. Олег крепко сжал зубную щетку и с остервенением принялся чистить зубы, изгоняя вязкий привкус сна и коньяка. Затем, двумя пальцами, по-спартански умыл каждый глаз по очереди. После этой нехитрой процедуры и кружки обжигающего кофе он почти почувствовал себя человеком. Оделся и вышел на крыльцо. Вдохнул полной грудью. Воздух, густой и чистый, какого не встретишь нигде. Разве что в Сибири. «Хотя там, пожалуй, получше», — решил он после секундной паузы.
Через несколько минут его старенький «Фиат», кашлянув, выруливал на асфальт. Привычным щелчком Олег отправил кассету в темные недра магнитолы.
«Над тайгою светит одинокий месяц…» — затянул из дребезжащих колонок тоскливый мужской голос.
— Нет, — отрезал Олег, нажимая кнопку выброса. — Под тебя только вешаться.
Кассета выскочила ему в руку.
— Только не сейчас. — Он порылся в набитом хламом боковом кармане двери и выудил наугад первую попавшуюся.
«…Spiel mit mirrrrr…»
Хриплый, раскатистый рык Rammstein ударил из четырех колонок. На губах Олега появилась кривая, хищная усмешка. Это было то, что нужно. Не музыка для души — музыка для дела. Грубый, первобытный адреналин, разливающийся прямо в кровь через ушные перепонки. Это был чистый, незамутненный драйв, выжигающий тоску, боль и рефлексию. Под эту музыку нельзя было страдать или сомневаться. Можно было только давить на газ и нестись вперед, навстречу неизвестности.
«То, что доктор прописал», — ухмыльнулся он под тугой, марширующий ритм, и эта улыбка не сулила ничего хорошего тем, кого он ехал искать.
Его старенький «Фиат» притормозил у здания солярия в центре поселка. Ощущение всемогущества, накачанное музыкой, длилось ровно до того момента, пока не стих последний аккорд и он не ступил на землю. Стоило ботинку коснуться асфальта, как боль вернулась — резкая, ноющая, напоминающая, что тело — не машина.

Внутри, за стойкой, сидел крепкий молодой парень с гладкой, почти искусственной кожей профессионального завсегдатая солярия.
— Здравствуй, Валера. — Олег протянул руку, не подавая вида, как ломит плечо.
— Привет! — Валера, улыбаясь во все тридцать два, поднялся навстречу. — Какие люди…
— Валера, у меня тут небольшие проблемы… — начал Олег без предисловий.
— Слова излишни.
— Мне нужны самые сильные таблетки.
— Это дорого.
— Не вопрос. Давай.
Валера еще раз ухмыльнулся, оценивающе оглядел его побитое лицо и скрылся в подсобке. Вернулся с маленьким полиэтиленовым пакетиком, в котором россыпью лежали белые таблетки без опознавательных знаков, и протянул его Олегу.
— Что, решил все-таки? А то ходишь в спортзал, ходишь, уже восемь лет, а толку никакого.
— Ну, толк имеется, — отмахнулся Олег, забирая мешочек и отсчитывая мятые купюры. — Он не может не иметься.
— Каждый день по одной, не чаще…
— Да помню я, — оборвал его Олег. — Наслышан. Спасибо, еще увидимся. — Он махнул рукой и вышел на улицу.
В руке он сжимал мощнейший стимулятор, запрещенный в любом виде спорта. Трофейную таблетку он, однако, пробовать не спешил. Это — на самый крайний случай. Когда тело окончательно откажется подчиняться. С досадой вспомнилась синяя стеклянная ампула. Она разбилась вдребезги при аварии.
Теперь «золотой запас» подошел к концу. Он лишился почти всех наличных, но с деньгами он всегда расставался на удивление легко. И так, в странном, холодном душевном равновесии, он порулил к отделению милиции.
Как всегда после обеда, коридоры, выкрашенные в казенный, унылый цвет кофе с молоком, убивающий всякое желание не то что работать — жить, встретили его мертвенной тишиной. Олег дернул ручку двери кабинета напротив своего: открыто. Вошел. За столом у окна сидел Рома. При виде Олега его глаза стали круглыми, как блюдца.
— Ты чего? Привидение увидел? — криво ухмыльнулся Олег, опираясь о дверной косяк.
— Почти… — Рома откинулся на стуле, неверяще глядя на его лицо. — Что с тобой стряслось? Ты будто с того света вернулся.
— Рабочие моменты, — отрезал Олег. Ему уже осточертело оправдываться.
— Кстати, — Рома оживился и выдвинул ящик стола. — Ты просил… звонил вчера…
Он выудил оттуда увеличенный снимок. Тот самый, из машины Незваного.
— Ты был прав, — Рома ткнул пальцем в фотографию, — у него на шее и вправду цепь. Вот, смотри. Взгляд Олега впился в снимок. На увеличенном изображении теперь отчетливо проступали характерные квадратные звенья.
— Спасибо, Рома. Ты меня выручил.
— Я тебе звонил, но…
— Все нормально. Телефон я посеял.
— А-а, — Рома понимающе кивнул, и в его взгляде промелькнуло сочувствие.
— Ну, как тут у вас, на передовой?
— Завал, — он тоскливо махнул рукой в сторону кипы папок на краю стола. — Как обычно.
— «Желтые страницы» у тебя есть? – спросил Олег.
— Да, вон на шкафу. Бери.
Олег подошел к старому шкафу и снял с полки увесистый том.
— Спасибо.
— Да не за что, ты это… выздоравливай.
— Постараюсь, — бросил Олег и вышел, оставляя Рому наедине с его бумажным адом.
Уже сидя за своим столом, он раскрыл справочник. Страницы пахли старой типографской краской. Через двадцать минут механического перелистывания палец замер на строке: «Свет природы».
— Оригинально, — пробормотал он, прочитав описание. — Поставка питьевой воды.
Он на мгновение задумался, а потом пожал плечами. «Свет природы», «Полет орла», «Дыхание гор»... Какая разница, как называется прикрытие для грязных дел. Вода так вода. Теперь на столе лежало две ниточки. Два адреса. Питер и Выборг. Олег решил сделать ставку на Питер. Адрес в Выборге мог оказаться пустышкой — квартирой подружки водилы или дальней родственницы. А вот «Свет природы» — это уже серьезно. Их машины засветились, и это была зацепка, которую нельзя игнорировать. Конечно, могла быть и подстава — кто в здравом уме едет на дело с документами на фирму? Но с другой стороны, могла сработать и въевшаяся в подкорку привычка простого водителя, который из дома не выйдет без прав и техпаспорта.
Выписав адрес питерского офиса, Олег вернул справочник Роме.
— Долго еще будешь прятаться на больничном? — поинтересовался Рома, кивая на его лицо. — Нам через день «на ремень» заступать.
— Скоро, — успокоил его Олег. — Если живой останусь, — добавил он уже себе под нос, тихо прикрывая за собой дверь.
Спустившись по гулким ступеням, он сел в машину.
Следующим пунктом был медпункт. Там, под причитания и вздохи Тамары Петровны, он молча претерпел перевязку.
— Олег, ну зачем тебе эта тряпка? Может, снимешь уже? Это же чистая антисанитария! — ворчала она, бросая косые взгляды на кусок древней, потемневшей ткани, туго обмотанный вокруг его живота и поясницы под рубашкой.
— Не могу, Тамара Петровна, — Олег выдавил что-то похожее на улыбку. — Она вроде талисмана.
Затем он направился в свое убежище — конспиративную квартиру. На кухонный стол легли пять таблеток: антибиотики, витамины, еще какая-то дрянь, прописанная врачом. В конце он выложил из пакетика белый кругляш, купленный у Валеры. Критически осмотрел эту батарею химии, добавил капсулу «Эссенциале форте» для печени и, взяв стакан воды, принялся методично отправлять их в желудок. Это была подготовка к бою. А сам бой он решил назначить на завтра. Сегодня — последний день отдыха. Последний глоток мира.
Он поел прямо из сковороды, а потом поехал на старую финскую дамбу на Ладоге. Просто сидел там, закутавшись в огромный ватник, найденный на даче. Прищурив глаза от пронизывающего ветра, он смотрел на бесконечные черные волны, и в их тяжелом, яростном ритме ему чудились отголоски его недавнего сна. Волны с оглушительным ревом разбивались о гранитные глыбы и с шипением откатывались назад, утаскивая с собой покой. Низкое небо, затянутое свинцовыми тучами, тяжело нависло над разбушевавшейся стихией. Какая-то одинокая птица, не страшась ветра, гордо реяла над этой бурей. «Может, это и есть тот самый буревестник?» — подумал Олег, но разглядеть не мог, да и не знал, водятся ли они здесь. Вскоре мысли, одна за другой, улетучились, выдутые холодным осенним ветром. В голове осталась лишь гулкая, пульсирующая пустота. Он опомнился, только когда на землю стали опускаться плотные сумерки. Промерзнув до костей, несмотря на ватник, он ввалился в дом и первым делом затопил печь. Выпил обжигающего чая, чувствуя, как в тело медленно возвращается жизнь.
Около восьми вечера по крыше забарабанил дождь. Огонь в печи жадно трещал сухими поленьями, наполняя единственную комнату убаюкивающим теплом. Олег рухнул на кровать, и в тот же миг его, словно пуховым одеялом, накрыла тяжелая, спасительная дремота.
Тонкий, настырный писк вонзился в сон и выдернул его на поверхность.
Олег рывком открыл глаза. Тело отреагировало раньше, чем мозг. Секунда ушла на то, чтобы осознать: пищит сторожевой прибор. Обе лампочки тревожно мигали, указывая на прорыв периметра прямо по центру. Кто-то внаглую шел через парадный вход.
Он взлетел с кровати, ладонь сама нашла холодную сталь ружья у изголовья. Сдернул со спинки стула патронташ и перекинул через плечо. Входная дверь на веранде со скрипом отворилась.
«Я что… забыл запереться?» — Олег мысленно взвыл от собственной глупости, зажмурившись и тряхнув головой.
Щелчком тумблера он оборвал писк прибора и припал на одно колено, взяв на мушку темный проем двери, ведущей с веранды на кухню. Боковое зрение цепко держало окно. Секунда тишины. Другая. Затем дверь распахнулась. Он медленно, почти нехотя, опустил ствол.
— Тьфу ты, черт! — нервы звенели натянутой струной. — Ты что, совсем охренела?!
На пороге, сжимая в руке прозрачный пакетик с чем-то внутри, стояла Ольга, дочь владельца дачи. Ее и без того большие глаза стали круглыми, как блюдца, и смотрели не на него, а на темный зрачок ружейного ствола.
— Я… я… — она сделала неопределенный жест рукой куда-то себе за спину.
Олег снова напрягся. Взгляд метнулся за ее спину, ожидая увидеть там стволы и тени.
— Я была у подружки и опоздала на последний автобус…
— Постучать не учили?
— Прости, — на ее лице отразилась сама невинность. — Я пришла тебя проведать.
— Спасибо, — Олег с досадой выпрямился. Поставил ружье к стене и снял патронташ, бросив его на кровать. — На улице ливень, а ты гуляешь. Родители в курсе?
— Да! Я позвонила, сказала, что у подруги останусь.
— Раздевайся, что уж теперь…
— Как? — она кокетливо склонила голову набок.
— Тьфу ты! — Олег смутился и в сердцах сплюнул в сторону. — Куртку! Снимай куртку!
— А-а… — протянула она и принялась расстегивать молнию.
Под курткой оказался тонкий свитер, обрисовывавший каждую линию ее фигуры. Низко сидящие джинсы с модными потертостями цеплялись за точеные бедра, будто бросая вызов трем крошечным пуговицам на поясе. Она повернулась к вешалке, а затем медленно, с плавным изгибом спины, наклонилась, чтобы снять сапоги. Движение было нарочито женственным, отточенным, совершенно неуместным в этой промерзшей даче, перед человеком, который секунду назад был готов стрелять на поражение.
«А ведь Джей Ло не единственная обладательница…» — коварная мысль сама просочилась в голову, когда она наклонилась еще ниже. Олег поймал себя на том, что сомневается в наличии у нее нижнего белья вообще. Да и верхняя часть, кажется, тоже отсутствовала под тонким свитером. Он волевым усилием отвел взгляд в сторону, уставившись на пляшущие в печи языки пламени.
— Тебе так не холодно ходить? Зима на носу, — в его голосе прозвучали почти отеческие нотки, смешанные с раздражением.
— Нет. Мне не холодно.
— Чай будешь?
— Конечно! — Она оживилась. — Вот, я принесла.
Девушка порылась в своем пакете и выложила на стол пять румяных, аппетитных пирожков. Они принесли с собой запах дома и уюта — нечто совершенно чужеродное в этой холодной, промерзшей даче.
— Мама мне положила подружку угостить, но у нее своих навалом оказалось.
— Ясно, — понимающе кивнул Олег.
Они сели за стол. Тяжелое, наэлектризованное напряжение, висевшее в комнате, стало медленно рассеиваться под стук чашек и аромат свежей выпечки. Пирожки оказались на удивление вкусными — или, может, он просто давно не ел ничего домашнего.
Разговор завязался сам собой. Она спрашивала о его жизни, он — о её. Узнав, что она мечтает поступить в университет МВД, Олег мрачно усмехнулся и принялся её отговаривать, рисуя без прикрас изнанку этой службы. Она слушала с широко раскрытыми глазами, а потом они вдруг вместе рассмеялись какой-то его циничной шутке. Рассказывая что-то из своего прошлого, он ловил её восторженное и новомодное «Вау!». Это заморское словечко ему всегда резало слух, но из ее уст почему-то звучало… терпимо. Ему вдруг стало легко. С ней не нужно было быть опером, не нужно было просчитывать ходы и подбирать слова. Она была проста и понятна, как этот горячий чай.
— Ладно, Оля, пора спать, — сказал Олег с кривой усмешкой, когда стрелка часов подкралась к одиннадцати. — Завтра меня ждут великие дела.
Он указал на кровать в противоположном углу комнаты.
— Твоя там.
Выключив свет, он вернулся из кухни. Ольга уже разбирала свою постель. Олег же не собирался ни раздеваться, ни разбирать свою.
— Олег, а у тебя нет?..
Её голос за спиной был тихим, почти шепотом. Тонкие пальцы мягко, но настойчиво легли на его локоть. Этот осторожный, вопрошающий жест был подобен разряду тока, прошедшему по его напряженному телу. Олег замер, а затем медленно, словно борясь с невидимым сопротивлением, повернулся. Он снова утонул в её взгляде. Темно-карие глаза, в полумраке комнаты казавшиеся бездонными, смотрели на него без тени кокетства — в них было чистое, прямое желание. Секунду она колебалась, а затем сделала последний шаг, придвинувшись к нему вплотную.
— Ч-чего? — вырвалось из его пересохшего горла. Голос был чужим, надтреснутым.
Она не ответила. Просто обхватила его торс, прижимаясь всем телом. И в этот момент что-то внутри Олега, что он держал на короткой цепи — голодный, измученный зверь, состоящий из инстинктов и подавленной ярости, — оборвало эту цепь. Этот зверь отшвырнул самого Олега, его разум, его контроль, куда-то вглубь сознания, а сам вырвался на волю.
Он ощутил каждый изгиб её тела так, словно коснулся раскаленного металла, и эта боль была наслаждением. Он больше не думал. Его руки действовали сами, ведомые первобытным голодом. Левая ладонь легла на её грудь, ощущая через тонкую ткань свитера упругую тяжесть, а пальцы правой руки скользнули за низкий пояс джинсов, находя гладкую, горячую кожу. Перед глазами поплыли круги, комната стала вязкой и нереальной. Одним движением он поднял её и усадил на край стола, сбив на пол кружку. Звук разбитой керамики утонул в его собственном рваном дыхании.
«На ней действительно нет белья», — эта мысль мелькнула неясно, как обрывок сна, в раскаленном мареве возбуждения. Это была последняя связная мысль, принадлежавшая тому, прежнему Олегу, который теперь был лишь зрителем.
А потом, на самом пике, когда мир сжался до одной пульсирующей точки, его внезапно окутала абсолютная тьма. Не просто отсутствие света — это был холодный, безграничный вакуум, поглотивший и её тело, и его собственное, и саму комнату.
Он стоял в этой непроглядной пустоте, а в руках у него была ткань. Его пояс. Он узнал рисунок — ветвистое дерево с обнаженными, переплетенными корнями, у которых притаился какой-то зверек. Но теперь ткань не была просто тканью — она светилась ровным, потусторонним голубым светом. Он затаил дыхание, наблюдая, как цветной рисунок начал таять, словно дым, и на его месте проступила узловатая вязь — письмена древних, которые он никогда не видел, но почему-то понимал.
Слова не читались — они впечатывались в сознание, холодные и ясные, как лед.

«Город крестом возложен на грудь,
К сердцу два солнца укажут вам путь.»

Затем все исчезло. Тьма, свет, письмена. Он моргнул, и мир с оглушительным треском вернулся на место.
— Олег! Олег, что с тобой?!
Голос Ольги, тонкий и напуганный, вырвал его из пустоты. Она склонилась над ним, и в её глазах плескался неподдельный ужас. Он лежал на спине, на холодных половицах, хотя помнил, что был у стола. Его взгляд метался, не находя точки опоры в знакомой комнате, а тело била мелкая, ледяная дрожь, не имевшая ничего общего с недавней страстью. Две строки, выжженные на изнанке сознания, пульсировали в голове, глуша все остальное.
— Все нормально, — хрипло выдавил он. — Нормально все.
— Я так испугалась! — всхлипнула она. — Ты… ты прямо здесь, передо мной… стал прозрачным. Как будто исчезал…
Она опустила голову ему на грудь, вжимаясь в него всем телом, словно пытаясь своей теплотой удержать его в этом мире, не дать ему раствориться снова.
— Не бойся. Показалось, — рука, которой он погладил ее по волосам, была слабой, чужой.
Но вторая рука, скрытая от ее глаз, нащупала под рубашкой грубую ткань пояса, охватывавшего его торс. Тепло её тела не могло согреть лед, сковавший его изнутри.
«Неужели?..»
Мысль ударила как молния, заставив сердце пропустить удар.
«Неужели эти строки… это и есть путь к Сердцу Руси?»
Это было не предположение. Не надежда. Это была абсолютная, звенящая в костях уверенность.
Он проснулся первым, когда серый рассвет едва начал просачиваться сквозь щели в ставнях. Ольга спала на его кровати, сбросив одеяло на пол. Её обнаженное тело в этом сумеречном свете казалось выточенным из слоновой кости — безупречное и уязвимое. Движения его были медленными, осторожными, как у сапера. Он поднял с пола одеяло и укрыл её. Она тут же, не просыпаясь, с тихим вздохом уткнулась в него, сворачиваясь клубком.
На кухне он беззвучно растопил печь. Сухие дрова затрещали, разгоняя ночной холод. Привычным жестом выдавил на ладонь горсть таблеток — утренний ритуал, обязательный, как чистка зубов. Позавтракал остатками вчерашних пирожков, запивая их обжигающим чаем, и все это время ухо ловило ее ровное дыхание из комнаты.
Собравшись, он на мгновение замер у кровати. Вчерашняя ночь казалась лихорадочным сном, вымыслом. Он наклонился и легко коснулся губами её виска. В ответ она, не открывая глаз, сонно, но крепко обвила его шею, звонко чмокнула в колючую щеку и тут же отвернулась, снова проваливаясь в сон.
— Чудо, — одними губами произнес он и, качнув головой, тихо прикрыл за собой дверь.
В кабине старого «фиата» было промозгло. Двигатель кашлянул раз, другой и заглох. Олег выругался. Он с самого начала не верил в силы этой итальянской развалюхи, и она платила ему взаимностью. Бросив сумку на заднее сиденье, он решил добираться до вокзала пешком.
Именно здесь, в холодной тишине машины, его нагнала совесть. Не сразу, а исподволь, как проникающий в кости озноб. И у этой совести было имя, лицо и теплые руки. Наталья.
Его накрыло её образом. Не просто воспоминанием — живым, осязаемым присутствием. Он увидел её глаза, в которых всегда читал безоговорочное доверие. Он изменил ей. Не просто телом в лихорадочной, животной близости с другой — он предал нечто гораздо большее.
Мысли, как крысы, метались в голове, лихорадочно выстраивая гнилую линию защиты. Перенапряжение. Срыв. Он просто потерял голову…
Но каждая эта жалкая попытка заглушить совесть лишь выжигала в памяти образ Натальи. Её доверие, её тепло, её любовь, которую он только что растоптал. И тут же сознание пронзила мысль, от которой перехватило дыхание. А что, если она… что, если именно в ту минуту, пока он, как животное… она была уже мертва?
— Животное… — прорычал он, сжимая руль так, что побелели костяшки и заскрипела кожа. Осознание этого было страшнее любого врага, больнее любой раны. Это было предательство абсолютное, совершенное в тот самый миг, когда она, возможно, больше всего в нем нуждалась.
И тогда, чтобы не утонуть в этой черной яме самоуничижения, сознание отчаянно зацепилось за единственную спасительную нить. Это было не его желание. Он — не тот человек, который «теряет голову». Не с семнадцатилетней. Не сейчас.
Память обожгло видением — голубым, потусторонним свечением пояса. Пояс! Всё произошло, когда на нём был пояс. Это не было случайностью. Это был… способ. Ритуал. Пояс — Карта, а может, и сам Камень — указал ему путь. Показал, «как» его постичь.
И тут он понял.
Понял, почему не Наташа. Почему Пояс молчал в ее объятиях, но заговорил здесь, в случайной, чужой постели.
Близость с Наташей была их миром. Замкнутым, полным света и тепла. Это была симфония чувств, в которой для грубой, тёмной ноты древнего артефакта просто не было места. Пояс был чужаком в этом танце двух душ. Он не мог вклиниться в их диалог, потому что для него, бездушного механизма, всё это было лишь «шумом»: нежность, доверие, общая история.
Но прошедшая ночь… Это не было танцем. Это был ритуал.
Дикий, первобытный, лишенный личности. Он не видел Ольгу. Он видел лишь тело, проводник для той животной силы, что вырвалась на волю. Вся энергия не замыкалась в нежности, а высвобождалась наружу — чистым, как удар молнии, импульсом. И Пояс, этот холодный, бесчувственный механизм, лишь ждал этого. Ему не нужны были человеческие чувства, эта «грязь» эмоций и привязанностей. Ему нужна была сырая, неприкрытая мощь жизненной силы.
Ключ был в нем самом.
С Наташей он был собой — мужчиной, любящим, целостным. Но с Ольгой его «Я» исчезло. Разум отступил, и остался только инструмент, проводник для древней воли. Откровение пришло не к Олегу. Оно пришло к той первобытной сущности, которая на мгновение заняла его место. Путь к божественному лежал через падение. Через грязь. И эта мысль была страшнее любого греха.
Осталось лишь разгадать шифр в этих двух строках. И понять главное: почему знание открылось ему, Олегу? Простому полукровке, без рода и племени. Это откровение было не наградой. Оно было клеймом.
«Вот, оказывается, каким образом постигается божественная суть», — Олег криво усмехнулся. Его рука сама собой ударила по кнопке дребезжащей магнитолы, и салон наполнился треском радиопомех.
…Свет проходит сквозь меня,
И я свободен вновь…
Надрывный, рвущий связки вокал Кипелова ввинчивался в сознание, становясь идеальным саундтреком к тому хаосу, что творился в душе. Олег в такт тяжелым риффам мотал головой, вжимая педаль газа в пол.
— Я свободе-е-ен!..
Он не подпевал — он ревел, выхаркивая слова вместе с воздухом из легких, пытаясь оглушить, выжечь чувство вины, что грызло его изнутри. Свободен… От чего? От совести? От образа Наташи, стоящего перед глазами? Музыка лишь усиливала иронию.
На въезде в город он резко оборвал песню, и наступившая тишина оглушила сильнее любого крика. Загнав старенький «фиат» в один из безликих дворов у вокзала, он запер его, словно оставляя там часть своей прошлой жизни.
Полупустой салон рейсового автобуса на Питер пахнул пылью и сыростью. Олег рухнул на сиденье у окна и провалился в тяжелое, липкое небытие, где не было ни вины, ни пояса, ни вчерашней ночи. Рывок автобуса выдернул его из сна, когда за окном уже проплывали привычные панельные громады проспекта Просвещения. Конечная. Он вернулся. И проблемы вернулись вместе с ним.
Небо над Питером скисло, налившись свинцовой серостью. Ветер налетел резкими, злыми порывами, пронизывая до костей. Олег поежился, поднимая воротник куртки, и шагнул под навес у входа в метро — единственное спасение от внезапной непогоды. Дрожащими от холода пальцами он достал телефон. Длинные, томительные гудки казались вечностью, пока на том конце наконец не раздался знакомый, размеренный, почти ленивый голос.
— Да.
— Иван, это Чурсинов. Привет.
Пауза в долю секунды, и голос на том конце преобразился, наполнившись живым, неподдельным теплом.
— Олег! Привет, бродяга! Как сам? Куда пропал, чего не звонишь?
Эта искренняя радость заставила Олега против воли улыбнуться.
— Да всё в делах, сам понимаешь… Собирался заехать…
— «Собирался» он, — добродушно передразнил Иван. — Ладно, где ты сейчас?
— В Питере. Нужно встретиться. Срочно.
Слово «срочно» мгновенно сменило тон разговора.
— Раз нужно — значит, нужно. Где тебя забрать?
— Я на Просвете.
— Буду через двадцать минут. Жди.

Короткие гудки. Олег заглянул в ближайшее кафе, заказал горький черный кофе и, присев у окна, принялся ждать, машинально отхлебывая обжигающую жидкость.
Иван появился даже раньше, через пятнадцать минут. Его черный «Пассат» хищно блеснув фарами, плавно притормозил у тротуара. Едва Олег вышел на улицу, водительская дверь открылась, и из машины не вышел — выгрузился — Иван. Огромный, на голову выше Олега и вдвое шире в плечах, он покинул свое место с неспешной, хозяйской основательностью. Глядя на него, Олег вспомнил их знакомство в милицейской учебке в Пушкине. Иван был лучшим на курсе, прирожденный опер, но вечная нехватка денег, рождение ребенка и уставшая жена заставили его уйти в «бизнес». Кажется, он занимался вентиляторными системами, хотя Олег никогда не вникал в детали.
Крепкое, медвежье объятие. Запах дорогого парфюма и уверенности в себе.
— Ну, какими судьбами? — Иван отстранился, и улыбка мигом сползла с его лица. Он вгляделся в Олега. — Твою мать… Ну и вид у тебя. Что стряслось? Серьезно всё?
Олег устало махнул рукой, повторяя заготовленную ложь.
— В аварию небольшую попал. Ерунда. Как твои вентиляторы, бизнесмен?
Иван картинно нахмурился, и в его глазах снова зажглись смешливые искорки.
— Ты меня теперь до пенсии этими вентиляторами попрекать будешь?
— А то! — улыбнулся в ответ Олег, чувствуя, как часть невыносимого груза на мгновение спала с плеч.
— Нормально, продаются. Ладно, поехали! Знаю тут одно местечко, где кофе не из автомата, а от души.
Черный «Пассат» мягко влился в поток машин. В теплом, пахнущем кожей и дорогим парфюмом салоне было спокойно, как в убежище. За бронированными стеклами остался холодный ветер и хмурое питерское небо.
— Ну, как вообще… жизнь? — Олег первым нарушил молчание, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.
Иван тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от дороги.
— А, не спрашивай. Скучаю по «этому». По настоящему делу. По вам, раздолбаям.
— Чего так? Деньги ведь лопатой гребешь.
— Деньги — да, тут я в плюсе, — он криво усмехнулся. — Но вот с коллективом проиграл подчистую. Сидят в офисе какие-то гладкие мальчики, обсуждают скидки и маржу… Тоска смертная.
— Ну так всегда: или деньги, или команда, которой спину доверить можно.
— И что, совмещать никак нельзя? — с притворной, театральной тоской в голосе спросил Иван, бросив на него быстрый взгляд.
— Нет, Иван, нельзя! — Олег изо всех сил пытался сохранить серьезное лицо, но не выдержал и расхохотался.
Иван подхватил его смех — громкий, заразительный, родом из их прошлой, общей жизни, когда все было проще и опаснее. На несколько секунд они снова стали теми курсантами из Пушкина. Но смех стих, и вместе с ним ушла легкость. Иван отсмеялся, но взгляд его уже стал другим — собранным, внимательным, снова ментовским.
— Так что стряслось? Давай по-серьезке.
Олег выдохнул, доставая из кармана сложенный вчетверо листок.
— Мне нужна твоя помощь, Вань. Хотел попросить, чтобы ты съездил в офис одной фирмы и узнал, где у них расположены склады.
— И всё? — в голосе Ивана прозвучало удивление.
— И всё.
— Что за фирма?
— «Свет природы». Вот адрес. — Олег протянул бумажку.
Иван взял листок, мельком взглянул на него.
— Водой торгуют, что ли?
— Да. Я сам не могу, ты же видишь. — Олег неопределенно обвел рукой свое лицо, покрытое ссадинами и синяками.
— Да, красавец, — Иван покачал головой, и его пальцы барабанной дробью прошлись по рулю. — А что там, на этих складах?
Олег помедлил секунду, прежде чем бросить главный камень.
— Есть информация, что там держат похищенного человека.
Иван присвистнул, но смеха в его глазах уже не было и в помине. Он молча смотрел на дорогу, его лицо превратилось в непроницаемую маску.
— Ни фига себе… — произнес он наконец, и это прозвучало не как удивление, а как констатация факта. — Лады. Сделаем в лучшем виде.
Это он сказал уже не как торговец вентиляторами, а как тот самый опер, лучший на курсе.
— Я и не сомневался, — искренне выдохнул Олег.
— Какая еще помощь нужна?
— Больше никакой. Ты и так уже…
— Еще не помог, — лаконично оборвал Иван, сворачивая на парковку у небольшого кафе. — Помогу, когда сделаю. А теперь — пошли пить кофе.
Они нашли тихое, уютное кафе, где запах свежесваренного кофе смешивался с ароматом жареного мяса. Сто грамм ледяной водки обожгли горло, развязали языки и смыли часть дорожной пыли с души. Разговор тек легко и свободно, они вспоминали общих знакомых, смеялись над старыми байками, осторожно обходя стороной свои нынешние дела. Настоящим друзьям не нужны отчеты о работе — им достаточно знать, что ты жив и сидишь напротив.
— Ну ладно, пора, — Олег отодвинул тарелку, на которой только что исчез последний кусок мяса по-питерски.
Полчаса езды по серым улицам, и они припарковались напротив безликого офисного муравейника, фасад которого пестрел россыпью вывесок. Анонимность этого места идеально подходила для темных дел.
— Я сейчас, — Иван коротко кивнул и выбрался из теплого салона в промозглый питерский день.
— Давай.
Олег смотрел, как массивная фигура друга уверенно пересекает парковку и исчезает за стеклянными дверями. Пятнадцать минут растянулись в вечность. Он вцепился в руль, ощущая, как по вискам стучит кровь. Еще пять минут, решил он, и если Ваня не выйдет — он пойдет следом, к черту конспирацию. Но друг появился. Все той же неспешной, уверенной походкой он вернулся к машине, сел на сиденье и протянул Олегу записку.
— Вот адрес склада.
— Как прошло?
— Легенда простая. Моей фирме нужна вода для кулеров, но вывозить хотим своим транспортом, чтобы сэкономить. Показал визитку, поболтали о погоде. Сказал, что если расположение склада устроит, я им позвоню.
— Молодец.
— Ну так! — Иван усмехнулся, запуская двигатель. — Опыт не пропьешь. Поехали, глянем на этот склад, а то мне еще на работу заглянуть трэба.
— Поехали.
Машина снова влилась в поток. Некоторое время они ехали молча, и эта тишина была напряженнее любого разговора.
— Слушай, — нарушил ее Иван, не отрывая взгляда от дороги. — А чего ты один рыщешь? ОПУ на что?
— Есть обстоятельства, Вань. Не могу я никого подключать.
Иван бросил на него быстрый, проницательный взгляд.
— Что-то личное?
— Личнее не бывает, — глухо подтвердил Олег.
Иван снова сосредоточился на дороге, его пальцы отбивали по рулю нервную дробь.
— Все равно, — произнес он наконец, и в его голосе прорезалась сталь. — Если человек действительно там, один ты его не вытащишь. Это не кино.
— Постараюсь.
— Я всегда знал, что ты на всю башку отмороженный.
— Каким создали, — криво усмехнулся Олег, — таким и пользуйтесь.
— Есть план Б, — неожиданно произнес Иван, сбавляя скорость перед очередным перекрестком.
— Слушаю.
— Все просто. Если «нас» накроют...
— Нас? — Олег вскинул бровь.
— Именно, — Иван обернулся, и его взгляд стал тяжелым, как гранит. — Ты же не думал, что я тебя одного в это дерьмо отпущу?
Олег только головой качнул, чувствуя одновременно и благодарность, и досаду на упрямство друга.
— Так вот, — продолжил Иван, снова глядя на дорогу. — Если дело пахнет керосином, делаем анонимный звонок. В РУБОП, куда угодно. Сливаем инфу, что тут склад оружия или заложник. Проверить будут обязаны.
— Не могу, — тут же оборвал его Олег. — Это не вариант.
— Это еще почему?
— Во-первых, менты сразу на штурм не пойдут. Начнут «оперативные мероприятия», будут вести наблюдение… К тому времени «ее» или перевезут, или… — он не договорил, но и так было ясно.
Слово «ее» повисло в теплом салоне, мгновенно меняя все.
— Кого «ее»? — глухо переспросил Иван, и пальцы его с такой силой сжали руль, что побелели костяшки. — Они что, женщину держат?
— Да, — выдохнул Олег.
— Вот шакалы… — прошипел Иван. Он на секунду замолчал, а потом решительно махнул рукой, словно отсекая все сомнения и споры. — Все. Разговоры кончились. Я иду с тобой.
— Ладно, ладно, — Олег поднял руки в примирительном жесте, понимая, что спорить бесполезно. — Сначала рекогносцировка, а потом будем базарить.

— Идет, — уже спокойнее отозвался друг.
Дорога превратилась в месиво из грязи и битого асфальта, искалеченное колесами тяжелых фур. Машину трясло и бросало из стороны в сторону. Наконец Иван притормозил в тени какого-то заброшенного строения.
— Вот и вход, — глухо произнес он, указывая на ржавые ворота в глухом бетонном заборе с колючей проволокой поверху.
— А может, и выход, — мрачно пошутил Олег. — Для кого-то.
Вход, если это можно было так назвать, являл собой образец вселенского запустения. Покосившийся шлагбаум без краски лениво целился в свинцовое небо. Слева от него замер строительный вагончик, который должен был служить постом охраны, но сейчас его грязные окна слепо смотрели в пустоту. Полное безразличие.
Иван, не колеблясь, направил машину в открытый проем. Никто их не остановил. «Пассат» мягко крался вперед по растрескавшемуся асфальту, усыпанному проплешинами из щебня. Олег не просто оглядывался — его взгляд сканировал пространство, цепляясь за любую деталь.
Так они миновали первый пакгауз. У его бетонного пандуса суетились рабочие в одинаковых спецовках. Три зеленые «Газели» с логотипом «Свет природы» на бортах поглощали упаковки с соком и минералкой. В одну из машин грузчики натужно вкатывали огромные бутыли для кулеров. Сцена была настолько будничной, что от нее веяло фальшью. Следующий ангар был пуст и тих. Территория оказалась огромным лабиринтом из одинаковых жестяных коробок, принадлежащих, судя по выцветшим вывескам, десятку разных контор. И в самом дальнем конце этого индустриального кладбища, неуместное, как фрак на пляже, стояло крепкое двухэтажное здание из красного кирпича.
— Нам туда, — Иван кивнул в его сторону.
Проезжая мимо стихийного островка зелени — несколько чахлых березок и густой кустарник, — он вдруг резко сбавил скорость.
— Тормози, — коротко бросил Иван, указывая на что-то в зарослях.
За этот островок дикой растительности вел четкий, укатанный колесами след, который терялся в кустах. И прямо на стволе одной из берез, словно вживленный в живую кору, застыл черный стеклянный глаз видеокамеры.
— Но на что она смотрит? — прошептал Олег. Его взгляд не находил ничего, кроме раскатанной колесами грязной площадки. — Там же пусто.
— Хрен ее разберет, — глухо отозвался Иван, но в его голосе не было легкомыслия. — Может, у них тут система видеонаблюдения по периметру.
— Нет, — уверенно отрезал Олег, снова прокручивая в голове их путь. — Больше я нигде камер не видел. Эта — одна. И смотрит она именно сюда.
Но когда до здания оставалось метров двадцать, из тени его стен отделились две фигуры. Не сонные сторожа в тулупах, а двое крепких мужчин в тактической разгрузке и с кобурами на бедрах.
— Аж двое, — констатировал Олег.
— Угу. Хозяева нашлись.
Один из охранников сделал шаг вперед и властно поднял ладонь, останавливая машину. Иван плавно затормозил и опустил стекло.
— Можем чем-нибудь помочь? — спросил подошедший тоном, в котором вежливость была лишь тонкой маской для приказа. Второй застыл чуть позади, рука его лежала на поясе, недалеко от оружия.
Иван изобразил легкую деловую усталость.
— Я только что из офиса «Света природы». Хочу договориться о самовывозе воды.
— Вам не сюда, — ровным голосом ответил охранник, махнув рукой в сторону первого ангара. — Склад там. Найдите Андрея, он старший по отгрузке.
— Спасибо. Все понятно. — Иван кивнул и, не выказывая ни удивления, ни интереса, стал разворачивать машину по широкой дуге.
— Не за что, — бросил ему вслед охранник.
— Уже интересно, — пробормотал Олег, впившись взглядом в зеркало заднего вида. Две фигуры не уходили. Они стояли столбами и смотрели им вслед, о чем-то коротко переговариваясь. Их не интересовало, уедут они или нет — их интересовало, почему они вообще здесь появились.
— Похоже, это здание к воде не имеет никакого отношения, — глухо произнес Иван, кивнув вправо, когда они объезжали кирпичную коробку с торца.
Подъехав к тому самому пакгаузу, где грузились «Газели», он притормозил.
— Побудь здесь.
Иван вышел из машины — солидный мужчина в дорогой куртке — и уверенно направился к мужику лет тридцати пяти в замасленной спецовке, который руководил погрузкой. Он что-то спросил, по-свойски хлопнул того по плечу, выслушал ответ и, кивнув, так же неспешно вернулся в машину.
— Ты что, и впрямь собрался у них воду заказывать? — в голосе Олега прозвучали смешки.
— А как иначе? — Иван бросил на него быстрый, серьезный взгляд. — Я же визиткой в офисе сверкнул. Придется стать их лучшим клиентом, чтобы не вызывать подозрений. Особенно если ребята там серьезные. Я ведь правильно понял, что эти ребята не шутки шутят?
— Более чем, — глухо отозвался Олег, глядя в окно на проплывающие мимо серые склады. Его мысли были далеко. Он пытался сложить в голове пазл: как контора «Свет природы» объяснила полиции, что их фирменные «Газели» делали на месте убийства двух человек? «Пассат» мягко выкатился за ржавый шлагбаум, и гнетущая тишина промзоны осталась позади, словно они покинули чужую, враждебную территорию.
— Ну что, доктор, каков диагноз? — с хищной усмешкой спросил Иван, поворачиваясь к другу.
— Периметр — дыра, — отчеканил Олег. — Обычный складской комплекс. Но кирпичное здание — это крепость в крепости. Охрана там не для вида.
— Логично, — кивнул Иван. — Воду тоннами никто не ворует. Значит, самое ценное — не в ангарах.
— Итого: два больших пакгауза, один мелкий и административка. — Иван с азартной, почти мальчишеской улыбкой посмотрел на Олега. Это был его мир, его стихия. — Проникнуть на территорию — как два пальца. Главное — правильно обойти их «цитадель».
— Согласен, — кивнул Олег, но в его глазах, в отличие от Ивана, не было азарта. Только холодная, свинцовая решимость.
План был дерзким, но предельно ясным. Иван отвечал за тактику, Олег — за исполнение.
Во-первых, проникновение. В два часа ночи, когда ночная охрана расслаблена, они подойдут к промзоне пешком с тыльной, не просматриваемой стороны. Машину оставят в нескольких кварталах. Их цель — глухой забор, где можно будет бесшумно перебраться на территорию. Во-вторых, маршрут. Оказавшись внутри, они будут двигаться в тени складов к главному зданию. Их задача — обойти единственную камеру. Они зайдут на здание сзади, из его «слепой» зоны. В-третьих, вход. Олег, как более легкий и ловкий, должен забраться по водосточной трубе на второй этаж и вскрыть окно. Иван будет страховать  с наружи и следить за периметром.
И последнее — поиск. Внутри здания — полная тишина. Главная задача — найти женщину, избегая боя. Одиноких охранников нейтрализовать тихо. Если заложница сможет идти сама, они уходят тем же путем. Если нет — вступает в силу план «Б»: Иван устраивает отвлекающий маневр, например, небольшой пожар, пока Олег выводит женщину к  забору. Риск был огромен, и права на ошибку у них не было.
Древняя, облезлая «копейка», купленная Иваном по случаю за горсть мятых купюр, беззвучно подкатилась к промзоне со стороны севера. Здесь бетонный забор подходил почти вплотную к самому меньшему из трех ангаров. Иван заглушил двигатель, и машина замерла в густой тени. Два часа ночи. Олег машинально проверил, как сидит на левом предплечье кинжал в тактических ножнах, поправил тугую повязку под штаниной и в последний раз перетянул шнурки на ботинках Т-43.
— Ну, с Богом, — выдохнул Иван, закрепляя миниатюрную гарнитуру за ухом.
— Держи связь, — глухо отозвался Олег. — И не теряйся.
— Боюсь, на этой кляче мы далеко не удерем, если что.
— Удерем, — в голосе Ивана прозвучала стальная уверенность.
— Тебе видней.
Олег толкнул дверь. Старый металл ответил протяжным, жалобным скрипом, который показался оглушительным в ночной тишине. Он не стал хлопать, лишь плотно прикрыл дверь, и скользнул в колючие заросли кустарника.
— Ни пуха, — ожил голос Ивана в наушнике.
— К черту, — бросил Олег и двинулся к забору.
Ночь была непроглядной, чернильной, но сама территория склада купалась в мертвенно-белом свете мощных прожекторов. Все как на ладони, словно операционный стол под лампами хирурга. Он быстро нашел то, что искал — брешь в колючей проволоке над щербатым бетоном, оставленную каким-то местным воришкой.
Подставив под ноги широкую доску, Олег одним движением взобрался на забор. Секунду он висел на руках, оценивая расстояние. До крыши было не допрыгнуть. Он разжал пальцы и приземлился, глухо охнув. Нога отозвалась вспышкой тупой боли даже сквозь анестезию. Стиснув зубы, он сделал три быстрых шага и вжался в холодную стену ангара, сливаясь с тенью. Пригибаясь, он прокрался к торцу здания. Там, почти до самой крыши, громоздилась шаткая гора пустых поддонов. Олег осторожно качнул конструкцию. Хлипкая башня ответила угрожающим скрипом. Выбора не было. Он медленно поставил ногу на нижний ярус, в тридцати сантиметрах над землей, ухватился руками выше, подтянулся. Держит. Рука, нога, снова рука. Конструкция под ним угрожающе качнулась, и сердце пропустило удар. Он замер, вцепившись в скользкое дерево. До земли было уже метров пять.
«Я тучка, тучка, тучка…» — как безумную мантру, как заклинание от страха, шептал про себя Олег слова старого мультика. — «Я вовсе не медведь…»
Горячий пот заливал глаза. Он из последних сил зацепился пальцами за острый край крыши. Секунду он висел, почти болтаясь на одной руке, пока мышцы кричали от напряжения. Потом перехватился второй и, скрежеща зубами, рывком перевалил свое тело на шершавую поверхность. Под ним раздался хищный щелчок — кусок старого шифера отломился и канул в темноту. Олег замер, превратившись в камень, всем своим существом вслушиваясь в ночь. Тишина. Только гул крови в ушах. Он перевернулся на живот и только тогда позволил себе жадно, с хрипом, втянуть в себя воздух.
Отдышавшись, он по-пластунски пополз к краю, выходившему к центру территории. Отсюда, из своего гнезда, он видел всё. Мертвенный свет прожекторов заливал двор, вычерчивая длинные, уродливые тени. Вот склад, который они считали «мирным», — огромный, темный, с массивными навесными замками на воротах. А вот и главное, двухэтажное административное здание.
Пальцы нащупали в кармане холодный корпус маленького бинокля. Оптика выхватила из темноты детали. Склад. Почему-то интуиция кричала, что если и прятать кого-то, то именно там — в сыром, гулком пространстве, где любой крик утонет, не родившись. Он повел бинокль выше, к крыше склада. Шифер, положенный еще при социализме, местами растрескался. Теоретически, можно было бы найти слабое место... но как туда добраться? Любая попытка взобраться на эту покатую крышу закончится оглушительным треском шифера, подобным грому среди ясной ночи. Он перевел взгляд на двухэтажное здание. Крепость. Цитадель. Туда можно проникнуть только с боем. Охраны внутри, по расчетам, двое. Может, трое. Но если Наталья там... если она там, то сколько их будет на самом деле? Чёрт его знает. Каждый вариант рассыпался на тысячу «если» и «но». Слишком много неизвестных. Слишком велик риск провалить всё из-за одной неверной догадки.
Олег прижался к шершавой поверхности крыши, достал миниатюрную рацию и, зажав тангенту, прошептал в микрофон. Голос его был едва слышен на фоне ночного ветра.
— Иван, на связи. Прием.
В наушнике тут же раздался тихий треск, а затем спокойный голос напарника.
— Слышу тебя, Олег. Докладывай.
— Я на крыше малого ангара. Отличный обзор. Передо мной основной склад и административка.
— Что по целям?
— Большой склад выглядит мертвым. На воротах амбарные замки, света нет. Но чутье говорит, что это идеальное место для лежки. Крыша — труха. Если полезу, треск разбудит всю округу.
— Принял. Что по главному зданию?
— Административка — крепость, как и думали. С этой стороны окон на первом этаже нет. На втором этаже, в дальнем от меня окне, горит свет. Движения не вижу. Патруля на территории тоже нет. Похоже, они слишком уверены в своих прожекторах.
Наступила короткая пауза. Иван обдумывал полученную информацию.
— Идти на склад — это чистая импровизация, — наконец произнес он. — Мы не знаем, что внутри, и рискуем нашуметь еще на подходе. Это лотерея.
— А административка — штурм, — возразил Олег. — Если там больше двух, я влипну.
— Не штурм, — поправил Иван. — Проникновение. Наш план был — окно на втором этаже. Теперь у нас есть конкретная цель — освещенное окно. Это не ловушка, это халатность. Они ждут гостей через дверь, а не с неба.
— Ты думаешь, стоит рискнуть? — в голосе Олега прозвучало сомнение.
— Я думаю, стоит придерживаться плана, который мы составляли в трезвом уме, а не поддаваться интуиции в поле. Твоя задача — найти способ подобраться к этому окну. Тихо. Изучи стену, ищи трубы, выступы, пожарную лестницу. Двигайся вдоль тени, от здания к зданию. Не рискуй со складом. Иди к административке.
Олег снова поднял бинокль к глазам, вглядываясь в кирпичную стену двухэтажного здания. Иван был прав. Эмоции — плохой советчик.
— Понял тебя. Выдвигаюсь к административному зданию. Конец связи.
Решил еще раз оглядеться.
Взгляд, усиленный оптикой бинокля, методично сканировал территорию. Прямо напротив той самой камеры, что пряталась в ветвях березы, застыли три потрепанные «Газели». «А, вот для чего камера», — мелькнуло в голове у Олега. Хотя мысль была абсурдной. Кому нужны эти ушатанные рабочие лошадки?
Внезапно справа от ворот, из темноты, донеслось шарканье нескольких пар ног по гравию. Олег замер, превратившись в часть тени на крыше, и краем глаза следил за источником звука. Вскоре из-за угла вывалилась компания из пяти человек. Все молодые, в одинаковых фирменных комбинезонах. Один, видимо самый закаленный, щеголял в одной тельняшке, небрежно спустив лямки комбеза до колен. Олег невольно поежился, глядя на него, — не май месяц на дворе.
Они прошли прямо под ним, громко болтая. Один, самый худощавый, которого вели под руки, уже явно перебрал со спиртным. Его речь была вязкой, как патока.
— Б-братааны! — тянул он, изливая свою пьяную душу ночной промзоне. — Эээх-х, братаны…
Остальные почти ласково поддерживали его, целенаправленно двигаясь к машинам. Из обрывков фраз Олег сложил картину: ребята обмывали первую зарплату бедолаги. Он проводил взглядом эту шумную процессию. «Черт, не спится же людям…» Этот балаган ломал весь расклад. Захлопали дверцы. Щуплого пьянчужку бесцеремонно затолкали головой вперед на сиденье. Остальные скрылись за последней машиной.
Олег было отложил бинокль, чтобы снова оценить обстановку, как вдруг…
«…А КОЛЁСА ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ, / ТЫГЫДЫН-ДЫН-ДЫН, ГДЕ-ТО ЗДЕСЬ / МОЯ РАДОСТЬ ЖИВЁТ…»
Хриплый, дешёвый бас ударил по ушам с такой силой, что, казалось, задрожал сам шифер под ним. От животной неожиданности Олег дернулся так резко, что с размаху приложился лбом о шершавый изгиб крыши.
— Бля!.. — вырвалось сквозь сжатые зубы.
В глазах полыхнул фейерверк белых искр. Он инстинктивно зажал рот рукой, второй потирая гудящий ушиб.
…Где-то здесь на Крыжопль,
На Крыжопль, на Крыжопль,
На Крыжопль должен быть поворот…
Хриплый бас бил по ушам с такой силой, что, казалось, в автомобилях сейчас вылетят стекла. Олег вжался в шифер, ожидая, что вот-вот появится охрана и разгонит этот пьяный балаган. Но ничего не происходило. Музыка продолжала рвать ночную тишину, меняя лишь репертуар. Это был его шанс. Этот оглушительный шум — его единственное прикрытие. Он прополз к правому краю крыши, скрываясь из поля зрения административного здания, свесился вниз, нащупал ногами холодную металлическую опору навеса и плавно соскользнул на землю. Мгновенно сжавшись в пружину, он огляделся и сорвался с места. Один отчаянный рывок — и тень поглотила его у стены склада. Взгляд хищно оценил выщербленную кирпичную кладку. Цепляясь за выбоины, он полез вверх по углу здания. Но здесь удача отвернулась. Мощный протектор армейского ботинка предательски соскользнул с крошечного выступа. Секунда невесомости, и он сорвался.
Он приземлился на ноги, но не смог погасить инерцию и тяжело опрокинулся на спину. Раскаленный гвоздь боли пронзил травмированную ногу и отдался глухим ударом в пояснице. В тот же миг он почувствовал, как ботинок наполняется чем-то теплым и липким. Кровь.
Стиснув зубы до скрипа, на чистом упрямстве, он снова поднялся и полез. Руки дрожали, легкие горели, кровь стучала в висках оглушительным набатом. Автомобильная катастрофа и голодовка выбили из него всю выносливость, оставив одну лишь волю. На этот раз он добрался. Перевалившись через край, он без сил рухнул на крышу.
Немного переведя дух, он пополз вперед. Но когда в поле зрения наконец показались окна второго этажа административки, он заметил прореху в покрытии. Небрежно залатанную дыру, где несколько кусков шифера были просто придавлены сверху парой кирпичей, словно могильные камни. «Кирпичами… Зачем?» — мелькнула в голове профессиональная насмешка. — «Детская защита от урагана». Но ветра, способного сдвинуть эти впившиеся в шифер камни, здесь, видимо, не бывало целую вечность.
Он осторожно, но с силой вырвал два кирпича из их гнезд и беззвучно отложил в сторону. Поддев освобожденный кусок шифера, он приподнял его. Внизу показалась ветхая обрешетка. Просунув голову в образовавшуюся щель, Олег окунулся в абсолютную, маслянистую темноту. Пахло пылью и застоявшейся водой. Конечно, тьма. Не будут же они оставлять свет специально для него. Пальцы нащупали в кармане маленький фонарик. Щелчок, и тонкий, хирургически-острый луч светодиода вспорол мрак. Внизу, словно бесконечная армия, стояли ровные ряды поддонов с минеральной водой, запаянных в блестящий полиэтилен. У левой стены высились башни из упаковок с соком, а в торце здания, всего в пяти метрах от него, громоздилась до самого потолка гора из огромных бутылей с питьевой водой.
Что-то было не так. Какая-то деталь выбивалась, царапала подсознание. Он пробежался лучом по этому мертвому царству пластика еще раз, а потом погасил фонарь и вытащил голову на свежий воздух.
И тут же понял. Музыка стихла. Тишина. Не просто тишина, а оглушающая, вакуумная пустота после рева динамиков. Он инстинктивно завертел головой, пополз к краю, выходившему на импровизированную парковку, но не успел.
— Олег, к тебе два микроавтобуса, — с запозданием ожил голос Ивана в наушнике.
Сзади, со стороны ворот, тишину разорвал короткий, резкий гудок. Олег развернулся. Два черных микроавтобуса, проехав под уже поднятым шлагбаумом, въезжали на территорию. Сигнал был не приветствием. Это был пароль.
— Вижу, — глухо ответил он.
Машины медленно катились прямо к складу, на крыше которого он затаился. И в этот момент по его спине пробежал ледяной холодок. Под мертвенным светом прожекторов он увидел хищные, блестящие бока машин, которые не мог спутать ни с чем. Он их узнал.
Сомнений не было. Это были те же самые микроавтобусы, что похитили Наталью. Или их дьявольские близнецы. Внутри Олега что-то оборвалось и туго затянулось. Он еще не решил, радоваться ли этой удаче или ужасаться ей. Он мог часами ползать по этим крышам и уйти ни с чем, а судьба сама принесла ему ответ на блюдечке. Или это ловушка? Слишком много вопросов, ответы на которые сейчас разыгрывались прямо под ним. Машины бесшумно подкатили к складу и замерли. Прошла минута в звенящей тишине. Затем раздались глухие хлопки передних дверей и резкий, скользящий скрежет боковой. Голоса. Тихий, угрожающий ропот, слов не разобрать. В тишине оглушительно загрохотал массивный замок на входной двери. Олег, не дыша, задвинул кусок шифера, оставив лишь узкую щель для обзора.
Под потолком болезненно замерцали и зажужжали лампы дневного света. Разойтись на полную им не хватало сил, и львиная их доля так и осталась стробить, заливая помещение нервным, рваным светом. В этом мигающем аду Олег увидел двоих, вошедших внутрь.
— Я полагал, что поручил вам простейшее задание, — с ледяным нажимом произнес первый. Его лица Олег не видел, но бритый череп зловеще поблескивал под лампами.
— Но… «Софер»! — второй вжался в плечи, пытаясь оправдаться.
— Что «Софер»? Что?! — голос лысого был тихим, но резал, как стекло. — Вы засветили машины, которые ведут прямо к нам, — это раз. Вы оставили в живых ублюдка — это два! Ваша работа — провал! Хорошо, что мои люди умеют «договариваться», иначе нас бы уже паковали в этом самом ангаре. — Он обвел рукой стылое, гулкое пространство.
— Мы были уверены, он не выживет после такого столкновения, — пролепетал второй.
— Надо думать всегда! — голос Лысого был тихим, но в гулком пространстве склада он звучал как удар хлыста. — Вы продемонстрировали полную некомпетентность и поставили под удар всё дело. Мы — тайная организация! Мы не мясники, убивающие направо и налево. Если мы устраняем цель, то после нас не остается даже призрака. Мы — хирургический скальпель, а не ржавый топор!
Он сделал шаг к провинившемуся, и тот инстинктивно отступил назад.
— С этого момента операцией руковожу я, — отчеканил Лысый. — А вы… отправитесь в наше представительство в Германии. Ждать моего решения.
— Но… — попытался вставить слово второй.
— Никаких «но»! — отрубил Лысый резким, рубящим жестом и, развернувшись на каблуках, направился к выходу. Уже в дверях он бросил через плечо, не оборачиваясь: — Жду Розенберга с его группой в Выборге. Они мне нужны.
Спустя пару минут из склада вышел и второй — понурый, сломленный. Свет в помещении погас, снова погружая склад в могильную тьму. Снова захлопали дверцы, и Олег увидел, как один из черных микроавтобусов бесшумно скрылся за воротами. Второй остался. Затем развернулась странная сцена. Из оставшейся машины вышли двое и деловито направились к «Газелям». Пьяная бравада с рабочих слетела мгновенно под их холодными взглядами. После нескольких негромких, но веских команд, вся компания покорно полезла в раскрытые двери микроавтобуса. Их везли по домам, чтобы избежать лишних вопросов. Через несколько минут и эта машина, выполнив свою задачу, растворилась в ночи. На территории воцарилась абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь гулом ветра и стуком крови в висках Олега. Олег еще раз заглянул в прореху. Под ним расстилался молчаливый склад. В скудном свете уличных фонарей, просачивающемся сквозь щели, нагромождения поддонов и коробок казались кварталами города-призрака, в котором внезапно погасла жизнь. Он бесшумно задвинул шифер на место.
«Хорошо, что не полез сразу в административку»,— с холодком по спине подумал он. Инстинкт толкал его именно туда, к кабинетам и бумагам. И если бы он полез туда, если бы выбрал ту крышу, он бы не услышал ничего. Пропустил бы всё. Имя, направление, подтверждение, что он на верном следу. Чистое, слепое везение.
«Вряд ли Наташу держат здесь, на складе с водой», — рассуждал он, — «Но проверить все равно нужно».
Самым верным ходом было бы сесть на хвост уходящим машинам, но он не успеет вернуться за своим транспортом. Отпускать Ивана одного, вслепую — исключено. Все изменилось. Лысый едет в Выборг. И тот адрес, что он вытащил из телефона, тоже ведет в Выборг. Таких совпадений не бывает. Цепочка начала выстраиваться. Он прополз на противоположный край крыши и, как и в первый раз, змеей соскользнул вниз по опоре навеса. План уже созрел. Дерзкий, отчаянный, построенный на чистой наглости и внезапности, но выбирать не приходилось. Тенью он проскользнул к тому месту у забора, через которое попал на территорию. Оттуда, прижимаясь к сетке, прокрался в заросли кустарника и оказался точно в тылу у видеокамеры. До «Газелей» было не больше пяти метров. Дверь одной была распахнута, и из нее жалко торчали ноги — конечности того самого виновника торжества, не рассчитавшего силы. Видимо, его просто забыли в суматохе, не став беспокоить «уставшего» товарища. Эта небрежность была подарком.

Оказавшись у самой березы, он нащупал на шершавой коре тонкий провод. Холодная сталь кинжала блеснула в темноте. Одно короткое, выверенное движение — и глаз камеры ослеп. Он тут же метнулся к кабине, из которой доносился болезненный храп паренька. Быстрый, методичный осмотр. В бардачке — баллончик с перцовым газом. В карман. Там же моток серого скотча. Туда же. На импровизированной вешалке за сиденьем висел скомканный фирменный комбинезон. То, что нужно.
Он рывком сорвал комбинезон с вешалки и снова растворился в кустах. В тот самый миг, когда он натягивал грубую ткань поверх своей одежды, его слух резанул хруст гравия под тяжелыми ботинками. Шаги…
Олег упал на землю, сливаясь с ней, и одним движением натянул маску. Из-за листвы он увидел их: две массивные фигуры в разгрузках приближались к «Газели». Прорезиненные дубинки ПР-73 на поясе, у одного —  кобура с пистолетом. Они шли прямо на него. Один подошел к открытой кабине и начал грубо трясти пьяного паренька за ноги. Второй, тот, что с оружием, направился прямиком к березе. К тем самым кустам, где затаился Олег.
Время сжалось до одного удара сердца. Обнаружение было неизбежно. Шанс оставался только один — атаковать первым. И в то самое мгновение, когда охранник почти поравнялся с его укрытием, он повернул голову в сторону кабины, отвлеченный руганью напарника.
Это была доля секунды. Этого было достаточно.
Олег выстрелил из темноты, как сжатая пружина. Охранник обернулся на шум, но увидел лишь несущуюся на него тень. Короткий, сокрушительный удар обрушился на его челюсть. Кулак, усиленный тактической перчаткой, врезался точно в нервный узел под ухом. Тело охранника обмякло и безвольно рухнуло на землю, словно из него разом вынули все кости.
Олег одним прыжком  оказался у кабины. Второй охранник, выпрямившись, с удивлением уставился на него, и в этот момент холодная струя перцового газа ударила ему прямо в глаза. Он инстинктивно взревел и зажмурился, и тут же второй кулак Олега, закованный в перчатку с карбоновыми вставками, с отвратительным хрустом вошел ему в переносицу. Голова мотнулась назад, и он мешком рухнул на землю, захлебываясь болью.
Тишина.
Работая быстро и беззвучно, Олег осмотрел поверженных. Наручники. Он перевернул первого, заломил ему руки за спину и защелкнул стальные браслеты. Потом подтащил второго, соединил их спинами, продел его руки в наручники первого и защелкнул второй комплект. Получился живой, беспомощный замок. Ключи он сунул в карман.
Выхватив из кабины какую-то грязную тряпку, он разорвал ее пополам, заткнул им рты и намертво зафиксировал головы скотчем. Последним движением он смотал им вместе ноги остатками липкой ленты. Из кобуры он извлек пистолет — стандартный ИЖ-71, — проверил патрон в патроннике и сунул себе за пояс. В этот момент первый охранник пришел в себя. Его глаза, полные животного ужаса и непонимания, уставились на темную фигуру в маске, бесшумно стоящую над ним.
— Сколько их в здании? — голос Олега был тихим, лишённым всяких эмоций, и от этого казался еще страшнее.
Связанный лишь замычал сквозь кляп и судорожно замотал головой.
— Не скажешь? — Олег придвинулся ближе, его тень полностью накрыла охранника.
Снова отрицательное мотание. Тогда Олег медленно, с тихим, маслянистым шелестом потянул из ножен обоюдоострый клинок. В тусклом свете блеснула холодная сталь, и в расширившихся зрачках охранника отразился дикий ужас.
— Не скажешь — я отрежу тебе нос, — спокойно проговорил Олег, и ледяной кончик клинка коснулся кожи пленника. Тот задергался, завращал выпученными глазами и снова затряс головой.
— Хорошо. План Б. Я буду показывать пальцы. Когда их количество совпадет с числом людей внутри, ты кивнешь. Понял?
По лицу охранника струился пот, но он отчаянно дернул подбородком вверх-вниз в знак согласия.
— Вот и договорились, — Олег выставил один палец.
Тишина. Охранник не двигался. В этот момент завозился второй, издавая приглушенные стоны. Олег лишь на миг скосил на него взгляд и снова вперился в «собеседника».
Он выставил два пальца. Молчание.
Три пальца. Никакой реакции.
Четыре.
Холодок пробежал по спине Олега. Неужели там еще пятеро? Если так, то его дерзкий план — чистое самоубийство. Шансов нет. Но этого не может быть, не для такого объекта!
— Ты что, сука, издеваешься?! — зашипел он, и лезвие кинжала метнулось к самому зрачку обливающегося потом охранника. Тот мелко-мелко затряс головой в паническом отрицании.
И тут Олега пронзила догадка. Абсурдная, невозможная…
— Там… — он сделал паузу, — больше никого нет?!
Охранник судорожно, отчаянно закивал, словно от этого движения зависела его жизнь.
— Вы вдвоем покинули пост, чтобы проверить помехи?! — Олег не мог поверить в такую удачу, в такую космическую глупость. — Просто охренеть… Дверь заперта?
Снова отрицательное мотание головой.
— Если ты солгал, — проговорил Олег, и его голос стал ровным и мертвым, — я найду всех, кто там есть, и вырежу их. А потом вернусь за тобой и твоим другом.
Второй охранник, до этого момента извивавшийся в путах, мгновенно затих.
Расчет был холодным и рискованным. Двое — здесь. Один, предположительно, на воротах. И неизвестное количество внутри. Стоит ли игра свеч? Олег решил, что стоит.
Он деловито натянул безразмерный комбинезон прямо поверх своей одежды. Снял маску, оставив ее на макушке как подшлемник. Затем он стянул с голов охранников их собственные вязаные шапочки и натянул им на глаза, создавая импровизированные повязки.
Теперь — спектакль.
Он буквально вывалился из-за «Газели», изображая последнюю стадию опьянения. Штормящей, заплетающейся походкой он двинулся через гравийную площадку к административному зданию. Каждый шаг был выверенной частью образа. Подойдя, он начал молотить кулаком в стальную дверь.
— Эй, откройте! Ссать хочу! — заблажил он, наваливаясь на дверь всем телом. — Откройте, изверги! Слышь, в натуре!
За металлом царила могильная тишина. Ни шороха, ни голоса.
— Откроете, или я вам дверь обоссу! — пригрозил он и, словно невзначай, ухватился за ручку. Потянул.
Дверь беззвучно поддалась на хорошо смазанных петлях. «Не соврал», — с холодным изумлением подумал Олег. Поразительное, самоубийственное разгильдяйство.
Продолжая играть роль, он ввалился внутрь. За его спиной щелкнул замок. Спектакль окончен. Перед ним был небольшой, ярко освещенный холл. Олег пересек его по диагонали, направляясь к стеклянной будке охраны. Пусто. Лишь на стене из мониторов безмолвно сменялись черно-белые картинки с камер. Он приоткрыл дверь в тесный закуток и тут же увидел вторую, обычную деревянную дверь. Толкнув ее, он оказался в комнате отдыха. Справа у стены — армейская койка с комковатым матрасом. Напротив — стол, пара стульев, платяной шкаф. На настенной полке бубнил маленький телевизор, транслируя какой-то зарубежный футбольный матч.
На столе, выпуская тонкую струйку пара, стоял только что вскипевший электрический чайник.
И ни единой живой души.
Его взгляд скользнул по ряду мониторов. Безжизненные черно-белые картинки коридоров и пустых помещений. Он снова натянул маску, скрывая лицо. Камеры могли вести запись, и оставлять себя на пленке было непозволительной роскошью. Он двинулся вглубь здания, его шаги были бесшумны. Системная, методичная проверка. На первом этаже, за сваленным в кучу уборочным инвентарем, он обнаружил неприметную дверь, ведущую вниз. В подвал. Сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее. «Вот оно.» Сжимая в руке холодную рукоять пистолета, он начал спускаться по щербатым бетонным ступеням. Но вместо темницы, где должна была томиться его цель, его встретил резкий запах спирта. Перед ним развернулся целый подпольный цех по розливу водки. Ряды бутылок, рулоны этикеток известных, дорогих марок, бочки с суррогатом.
— «Свет природы»… надо же, — с кривой усмешкой пробормотал он. — Какого черта?
Мысль билась в голове, отказываясь складываться в логическую картину. Зачем такой мощной, системной организации заниматься банальным паленым алкоголем? Это казалось абсурдом. «Может, это часть какого-то большого плана? Споить нацию, ослабить изнутри? — он тут же отбросил эту мысль. — Бред. Русский народ и без всяких заговоров справляется с этой задачей на отлично».
Он быстро обошел все здание. Ключи, снятые с поста охраны, подходили ко всем дверям. Каждый был услужливо снабжен пластиковым ромбиком с номером кабинета. Он не тронул только два — бухгалтерию и кабинет заведующего. На них почти наверняка висела отдельная сигнализация, выведенная на пульт вневедомственной охраны. Лишний риск был ни к чему. На всю зачистку ушло около сорока минут. Пусто.
Холодная волна разочарования окатила его. Он зря потратил время. Прежде чем уйти, он заглянул в комнату отдыха и с легким презрением положил на стол разряженный пистолет нерадивого охранника. Из системного блока видеонаблюдения он выдернул жесткий диск — единственная ценная вещь, найденная здесь.
Он выскользнул из здания и тенью вернулся к тому месту, где оставил связанных. Они лежали в тех же неудобных позах. Олег присел на корточки рядом со своим недавним «собеседником».
Первый порыв — выбить из них информацию, привозили ли сюда девушку, — он подавил на корню. Это была бы ошибка дилетанта. Их обязательно будут допрашивать свои. И если выяснится, что искали женщину, Наташу немедленно перевезут в другое, еще более глухое место. Усилят охрану. Нет, этого он не допустит.
Ему и так все было ясно. Ее здесь нет. Он чувствовал это с самого начала, но его профессионализм требовал педантично проверить каждую версию, отбросить каждую тень сомнения. Этот склад был всего лишь одним из щупалец гидры, не имеющим прямого отношения к его цели.
Он выпрямился, стянул с себя чужой комбинезон, бросив его на землю, как сброшенную змеиную кожу. Миссия здесь была окончена. Пустая трата времени. Он щелкнул тангентой рации, коротко бросив в эфир кодовое слово для Ивана, и открыто направился к забору. Холодный расчет уступил место глухой усталости, и эта расслабленность едва не стала для него фатальной. До спасительной тени склада оставалось не больше пятнадцати метров, когда из-за угла вынырнула еще одна фигура. Охранник.
На долю секунды они замерли, два хищника, внезапно столкнувшиеся на одной тропе. В голове Олега мелькнула единственная мысль, острая как игла: зря он оставил пистолет.
Эта доля секунды для охранника была вечностью, за которую он успел всё. Увидеть тень в черном камуфляже и маске. Осознать, что это не свой. Понять, что перед ним — угроза. Его рука молниеносно рванулась к открытой кобуре на поясе.
— Стоять! — срывающийся, пронзительный крик разорвал ночную тишину.
Но Олег уже не стоял. Он не ждал ни команды, ни выстрела. В тот миг, когда охранник только заорал, тело Олега, подчиняясь не разуму, а вбитым в подкорку инстинктам, рванулось влево, низко стелясь над землей.
Грохнул выстрел.
Оранжевая вспышка на мгновение выхватила из темноты искаженное страхом лицо стрелка. Олег не думал останавливаться. Он двигался зигзагами, по рваной, непредсказуемой траектории, уходя с линии огня и одновременно сокращая дистанцию до забора. В его голове всплыл призрачный силуэт армейского инструктора — верткая фигура, исполняющая смертельный танец под огнем новобранцев. Инструктор сближался. Олег же сейчас делал все, чтобы разорвать дистанцию. Того мастерства, чтобы идти на вооруженного противника в лоб, он не достиг. Но выжить под огнем — этот навык был в его крови. Второй выстрел. Пуля взбила фонтанчик гравия там, где он был мгновение назад. В уме пронеслась холодная, отстраненная мысль: ИЖ-71. Не самая точная и мощная машинка в нервных руках. Это был его шанс.
Последний рывок. Он не бежал к забору — он летел к нему. Оттолкнувшись от земли, он в несколько движений взобрался по сетке-рабице. Колючая проволока сверху впилась в ткань и кожу, оставляя глубокие, рваные полосы, но он не почувствовал боли. Перевалившись через край, он спрыгнул вниз, сгруппировался и перекатился, гася удар.
За спиной раздался еще один запоздалый выстрел и отчаянная, бессильная ругань. Олег, не оборачиваясь, растворился в ночи.
Старенькая «копейка» дрожала от работающего на холостых двигателя. Олег рванулся из темноты, одним движением распахнул дверцу и рухнул на переднее сиденье.
— Гони! Все чисто! — выдохнул он и повернул голову…
И ледяной холод сковал его изнутри. На водительском месте сидел не Иван. Абсолютно чужой, незнакомый мужик.
Инстинкт сработал раньше мысли. Не раздумывая, Олег нанес короткий, рубящий удар в кадык незнакомца. Но в то же мгновение ослепляющая вспышка пронзила его собственную шею. Мир схлопнулся в точку, последнее, что он ощутил, — раскаленный обруч, сжимающий горло…

ГЛАВА 7

Сознание возвращалось вязко, неохотно, просачиваясь сквозь густую пелену боли. Голова раскалывалась, словно по ней ударили кувалдой, но первая связная мысль была простой и циничной: он жив. А это главное.
«Чем же меня так?» — пронеслось в голове. «Электрошокер. Мощный.»
Он лежал на боку, на жестком полу, ощущая вибрацию и покачивание. Его куда-то везли. Голова была стянута грубым, душным мешком, отрезающим от мира. Судя по тому, как тесно было ногам, зажатым между задним и передним сиденьями, это все та же ивановская «копейка».
«Иван...»
Эта мысль пронзила его сознание острее, чем головная боль. «Что они сделали с Иваном?» Ледяное чувство вины, холодное и тяжелое, легло на грудь. «Черт, надо же было так подставить друга. Я ведь говорил ему...»
Калейдоскоп обрывочных мыслей заметался в раскалывающейся голове. «Главное, чтобы был жив. Просто жив, а там разберемся... Если меня не прикончили сразу, значит, я им нужен. Зачем-то. Но куда они меня везут? Куда?»
Боль в черепе стала невыносимой, превратилась в раскаленный гвоздь, вбитый между глаз. Он не сдержался и сквозь стиснутые зубы вырвался глухой стон.
— Очухался, — донесся равнодушный голос с переднего сиденья.
— Добавь, — ответил второй. Голос был искаженным, сиплым. Голос того, кого он ударил.
— А не сдохнет?
— Эта тварь не сдохнет. Он мне, сука, чуть гортань не вырвал.
Олег услышал шорох на переднем сиденье. Кто-то разворачивался к нему. «Суууууки!» — мысленно взвыл он, напрягая каждый мускул для бесполезного сопротивления. Новая вспышка белой молнии ударила в шею, тело свела судорога, и сознание снова сгорело, оставив после себя лишь черный пепел небытия.
В следующий раз реальность вернулась рывком, грубым и болезненным. Его вытаскивали из машины за шиворот, как мешок. Бросили на землю. Ледяное крошево впилось в щеку. Олег слабо зашевелился, пытаясь встать, но руки были намертво стянуты за спиной. Тупой, сотрясающий удар в ребра заставил его согнуться и выкашлять воздух.
Его схватили под руки и потащили. Ноги безвольно волочились по мерзлой земле. Через несколько шагов он почувствовал под ногами щербатые ступеньки. Рядом, захлебываясь истошным лаем, надрывалась собака. Затем его втащили в тепло, и тут же пол исчез из-под ног. Короткий, слепой полет в пустоту закончился жестким падением. Он не успел даже испугаться. Чьи-то грубые руки снова схватили его, рывком перевернули на спину. Холодный, тяжелый металл сомкнулся на одном запястье. Резкий щелчок замка. Звякнула цепь. Затем то же самое со второй рукой. Тугие пластиковые стяжки, в которых его привезли, срезали. Наконец, с головы сорвали душный черный мешок.
Олег с трудом разлепил веки. Так и есть. Подвал. Высокий потолок, серые бетонные стены, цементный пол. Тот, кто его приковывал, — молчаливая тень — стоял рядом. Свет лился из открытого люка в потолке, превращая фигуру в черный силуэт. Не сказав ни слова, человек подошел к деревянной лестнице и полез наверх. Лестница тут же поползла за ним, втягиваясь в проем. Тяжелый, чугунный грохот закрывающегося люка погрузил подвал в абсолютную, могильную тьму.
— Вот же... дерьмо, — выдохнул Олег в звенящую тишину. — Я в яме. Полный п…ц.
Он дернул руками. Тяжелые цепи глухо звякнули и отозвались болью в стертых запястьях. Ладонью он ощупал стену — холодный, шершавый бетон.
— «Зиндан». Б..ть. Классика.
— Не сквернословь, сын мой, — раздался из непроглядной тьмы голос.
Глубокий, вибрирующий бас, казалось, заполнил собой все пространство, заставив воздух содрогнуться. Олег вздрогнул так, словно его снова ударило током.
— Не гневи Господа нашего.
— Ты... кто?! — вопрос вырвался хрипло, с дрожью, которую он не смог скрыть. Олег отчаянно вглядывался в мрак, но глаза, давно привыкшие к темноте, не могли уцепиться даже за намек на свет. Это была абсолютная, живая пустота. Ему на мгновение показалось, что он просто сходит с ума.
— Отец Сергий, — спокойно ответил бас.
— Всё. Мне хана, — паника ледяной волной прокатилась по телу. Олег был уверен: от электрошока у него окончательно поехала крыша. Он в бреду.
— Ты призрак? — прошептал он, и шепот утонул во мраке.
— Кто ж тебе такое сказал? — в голосе послышалось неподдельное, почти детское удивление.
Олег растерялся еще больше.
— Да никто... не говорил.
— Сам-то кто будешь, раз уж мы тут вместе кукуем?
— Олег.
— Имя достойное, — одобрительно прогудел голос. — Как же ты угодил сюда, Олег?
— Привезли. В мешке.
— И за какие такие грехи тяжкие? — с любопытством вопрошал невидимый собеседник.
В голове у Олега что-то щелкнуло. Паника отступила, уступая место ледяной подозрительности.
— А ты, мил человек, часом не стукачок местный?
— Я служитель Господа. Уже тридцать лет как.
— Что, прогневал святую инквизицию? — Олег не верил ни единому слову, его голос наполнился едкой издевкой. — Чем же? Прелюбодействовал, святой отец?
— Эх, парень, перегнул бы я тебя сейчас через колено, да отходил бы по заднице ремнем… жаль, цепи коротковаты, — добродушно, без тени злобы пророкотал бас из темноты.
— Но-но! Тут тебе не церковно-приходская школа! — огрызнулся Олег, невольно представляя, каких исполинских размеров должно быть тело, вмещающее такой колоритный голос. И этот образ почему-то убедил его, что собеседник вполне реален.
— Так что же ты все-таки натворил, что тебя в эту нору упрятали? — не унимался голос.
— Для начала, давай ты расскажешь, — Олег перехватил инициативу, его тон стал жестче, — что это за люди и для чего им понадобился этот, как ты выразился, «распрекрасный» подвал?
В темноте раздался тяжелый вздох, словно человек собирался с силами, чтобы поднять неподъемный груз. Когда отец Сергий заговорил снова, в его голосе уже не было добродушного рокота — в нем слышался холод и усталость от долгой, безнадежной борьбы.
— Ты спрашиваешь, за что? — бас стал тише, глубже. — За то, что отказался служить мамоне вместо Господа. У меня на окраине города был приход. И не просто церковь, а приют… для душ заблудших. Наркоманы, пьяницы, бывшие зэки — те, от кого мир отвернулся. Мы им давали кров, работу, возвращали веру. И земля, на которой все это стояло, оказалась кому-то очень нужна.
Он сделал паузу, и в тишине Олег почти физически ощутил тяжесть невысказанных слов.
— Пришел человек. Хозяин этого города. И сказал: «Продай, батюшка. По-хорошему». Предлагал большие деньги, новый храм в другом месте обещал построить, золотые купола… А я ему ответил, что земля эта не моя, а Божья, и души, которые на ней спасаются, не товар, чтобы ими торговать. Он не понял. Такие, как он, не понимают слов, за которыми не стоят деньги или сила. Голос священника снова окреп, в нем зазвучал металл.
— Сначала были угрозы. Потом пришли его псы, пытались напугать моих подопечных. А когда и это не сработало, они устроили пожар. Ночью. Сгорела наша мастерская, где ребята работали. Слава Богу, никто не погиб, но они перешли черту. И на следующей проповеди, в воскресенье, я рассказал все. Не назвал имени, нет. Я не судья. Но я сказал своей пастве, что дьявол ходит среди нас, носит дорогие костюмы и предлагает золото в обмен на душу. И что мы не уступим. Этого он мне не простил. Через два дня меня «пригласили на беседу». Мешок на голову, как и тебе. И вот я здесь.
— И как долго? — тихо спросил Олег, потрясенный этой историей.
Снова вздох, на этот раз полный бесконечного смирения.
— А кто ж его знает, сын мой… Время здесь течет иначе. Счета дням я не веду — это гордыня. Поначалу пытался считать по миске с баландой, которую приносят раз в сутки. Но иногда о ней забывают. На день. Или на два. Может, прошел месяц. Может, три. Я знаю только одно: пока я дышу, они не победили. Они могут запереть тело, Олег. Но не душу.
От услышанной истории о поджоге и несгибаемости священника в голове у Олега щелкнул какой-то тумблер. Все эти странные, нелогичные детали… Нежелание «Хозяина» брать другую землю, его маниакальное упорство, жестокость, несоразмерная цене обычного участка городской земли. Картина, до этого разрозненная, начала складываться в единое, пугающее полотно.
До Олега дошло!
— Отче, а приход твой случайно не на «узле» стоял? — голос Олега прозвучал в темноте глухо и напряженно.
Наступила тишина. Настолько глубокая, что Олег слышал, как гудит кровь в его ушах. Он не знал, чего ждал: удивления, непонимания, отрицания. Но молчание было долгим, словно человек в темноте переваривал не просто слово, а целый пласт реальности, о котором он лишь смутно догадывался.
— На «узле»?.. — бас отца Сергия прозвучал осторожно, словно он пробовал незнакомое слово на вкус. — Странное слово ты говоришь, Олег. Мирское, не наше. Но… место то было особенное, это правда. Я это почувствовал, как только ступил на ту землю.
Он замолчал, подбирая слова.
— Дышалось там иначе. Легко, полной грудью, будто сам воздух был чище, живее. Молитва будто сама из сердца лилась, без усилий. Люди это тоже чувствовали. Больные, которых привозили к нам, поправлялись быстрее. У самых отчаявшихся, кто уже на себя крест поставил, появлялась надежда, силы жить… Старики вспоминали, что еще до революции там родник был, чудотворный, который, сказывали, слепым зрение возвращал. Мы его так и не нашли, засыпали его безбожники… Да, место было сильное. Благодатное.
В голове у Олега все встало на свои места. Это было оно. Мощный энергетический узел. Точка силы. Про которые рассказывала Наталья.
— А ты, сын мой? — рокот баса, казалось, впитывался в холодные стены. — Что привело тебя на этот путь, раз уж он закончился в этой яме?
Олег помолчал, прислушиваясь не столько к темноте, сколько к собственным инстинктам.
— Прости, отче, но я сам не до конца понимаю. Просто делал свою работу.
— И что же это за работа?
Странное дело, но голос этого невидимого человека вызывал у Олега не страх, а какое-то глухое, иррациональное доверие. И все же инстинкт самосохранения кричал: будь начеку.
— Уголовный розыск, — наконец выдавил он. — Я из милиции.
В темноте повисла долгая пауза, а затем раздался сочувственный вздох.
— Дело бесовское… Видать, за грехи предков расплачиваешься.
— Вот именно, — горько усмехнулся Олег, и в памяти на мгновение всплыло лицо Натальи, ее слова о том, что они уже в аду. — Насчет грехов не знаю, но в рай я точно не метил. Мне тут один человек объяснил, что мы и так давно в преисподней.
— Неужели слуги дьявола теперь и за стражами порядка охотятся? — в голосе священника прозвучало искреннее удивление.
—  Еще как, — Олег осторожно провел пальцами по шее, где все еще горели невидимые ожоги от электрошокера. — Получается, забавная картина. Вы, святой отец, тридцать лет и три года вкалывали, народ просветляли, а потом какие-то сектанты упекли вас в яму. Да еще и с грешником вроде меня в придачу.
— На все воля Господня, сын мой.
— А! — Олег с досадой дернул рукой, и цепь недовольно громыхнула. — Что за бред! Какая еще воля? Нет тут никакой…
— Есть, — твердо, как скалу, поставил в разговоре точку отец Сергий.
— Ладно, — Олег решил не спорить. — Что им от тебя-то нужно, отче?
— Сам до конца не уразумею. Все расспрашивают про подземелья монастырские.
— Ну и? — Олег тут же подобрался. Каждое слово могло быть зацепкой.
— Да я только в Киеве бывал. Подземелья как подземелья, — уклончиво ответил голос. — Только по монастырским пустошам давно слухи недобрые ходят. Говорят, пропадают там монахи. И не последние в церковной иерархии.
— Много пропащих?
— Пропавших, — мягко поправил отец Сергий. — По слухам, около двадцати душ. В основном из центральных епархий.
— Ого! — вырвалось у Олега. — И что, по-твоему, с нами делать будут?
— То мне неведомо. Будут испытывать. Веру, волю, плоть…
— Думаешь, пытать будут? — спросил Олег в лоб.
— Методы у них разные. И не все оставляют следы на теле.
— Отлично! Просто замечательно, — процедил Олег сквозь зубы, пытаясь скрыть за бравадой ледяной холодок, пробежавший по спине. — Меня и пытать не надо, я им все и так расскажу. Мне вот только одно интересно…
Внезапный скрежет металла о камень разорвал подвальную тишину. Тяжелая крышка люка рванулась вверх, и в темницу хлынул поток безжалостного, режущего света. Олег инстинктивно зажмурился, словно от удара. С гулким стуком на цементный пол сбросили деревянную лестницу.
Приоткрыв глаза, Олег попытался сквозь слепящее пятно разглядеть не тех, кто спускался, а своего невидимого сокамерника. Но свет отсекал ту часть подвала, где остался отец Сергий, превращая ее в еще более глубокую, непроглядную тень.
Два темных силуэта быстро и деловито спустились вниз и направились прямо к нему. Один из них присел на корточки и приставил что-то холодное к его шее.
— Ты помнишь эти ощущения? — спросил тихий, шипящий голос.
Олег почувствовал знакомые острые края контактов электрошокера, и все его тело инстинктивно окаменело.
— Сейчас мы поднимем тебя. Без резких движений.
Второй защелкнул за его спиной стальные кольца наручников и только после этого с лязгом отстегнул тяжелые цепи. Олега рывком поставили на ноги. Один из конвоиров поднялся первым, затем схватил его за шиворот и буквально втащил наверх, как безвольную куклу. Олег ослепленно огляделся. Он ожидал чего угодно — бетонной камеры, операционной, пыточной — но не этого. Он оказался в просторной комнате, обставленной массивной резной мебелью из темного дерева. Вдоль стен тянулись высокие стеллажи, заставленные рядами книг в потемневших кожаных переплетах. Все это меньше всего походило на убежище сектантов, скорее — на библиотеку или кабинет богатого фабриканта николаевских времен. Его бесцеремонно усадили на жесткий стул. Крышка люка с грохотом опустилась, отрезая его от подвальной тьмы и единственного собеседника. Сверху на нее бросили толстый ковер, глуша любые звуки и обрывая последнюю нить связи с внешним миром.
— Ну что, Олег Чурсинов… Расскажи-ка нам про пояс.
Скрипучий, лишенный интонаций голос оторвал его от созерцания комнаты. Олег повернул голову и увидел человека, сидящего за массивным письменным столом, обтянутым выцветшим зеленым сукном. На вид ему было лет пятьдесят. Худощавое, аскетичное лицо, пронзительные черные глаза-буравчики и блестящий, абсолютно лысый череп. Он напоминал хищную старую птицу, облезлого ворона.
И в этот момент внутренности Олега стянул ледяной узел. Ошибки быть не могло. Это был он. Тот самый человек, что разговаривал с похитителем Натальи в полумраке ангара, на складах фирмы «Свет природы».
— Про какой такой пояс? — Олег изобразил на лице искреннее недоумение, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее.
— Про пояс Хранителя!
Голос принадлежал человеку, стоявшему рядом со столом. Это был колоритный, почти мифический персонаж. Серебряная грива волос и борода, потоком спускавшаяся на грудь. Лицо, покрытое сетью тонких шрамов, напоминало маску, словно вырезанную из древнего, выветренного временем дерева. Могучие плечи обтягивала простая льняная рубаха, но от всей его фигуры исходила такая первобытная, незыблемая сила, что язвительные слова едва не застряли у Олега в горле. Но он собрался с духом.
— Какие еще пояса, какие хранители? О чем вы, дедушка Мороз?
Воздух в комнате будто сгустился. Олег увидел, как напряглись мышцы на шее могучего старика, как охранники за его спиной подались вперед, словно готовые к прыжку волки. Но старик остановил их ленивым, властным взмахом руки.
— Шутить вздумал? — его голос был подобен скрежету камней. — Откуда проведал про мое прозвище?
— Вас что, и впрямь зовут Дедом Морозом? — Олег не выдержал. Безумный, болезненный смех вырвался из его груди. Он хохотал, понимая, что подписывает себе смертный приговор, и в голове мелькнула мысль: «Теперь точно сожгут на костре».
Короткий, выверенный удар в челюсть оборвал его смех на полуслове. В голове взорвалась белая вспышка боли, мир на мгновение утонул в звоне разбитого стекла.
— На нем надет какой-то пояс, — услужливо подсказал один из охранников.
— Не может быть! — Лысый и Мороз, как по команде, сократили дистанцию в два бесшумных шага, оказавшись рядом с Олегом.
Прежде чем он успел среагировать, цепкие руки охранников схватили его, а кто-то с силой задрал вверх свитер вместе с футболкой, открывая их взору сложный узор из кожи и тусклого металла на его теле.
— Не может быть… — прошептал Мороз, глядя на пояс, как на призрака.
— Это тот самый пояс? — с ледяным нажимом спросил Лысый у своего оторопевшего соратника.
— Да, но…
— Что «но»? — Лысого явно заинтересовало замешательство компаньона.
— Простой человек не может носить его! Это подделка. Непременно, — Мороз протянул руку и осторожно, почти с благоговением, дотронулся до ткани.
В тот же миг пояс вспыхнул ровным, оранжевым светом, теплым и живым. Мороз отдернул руку, словно обжегшись, и в следующую секунду его пальцы мертвой хваткой впились в ворот свитера Олега, притягивая его лицо к своему.
— Ты кто такой?! — прошипел он, заглядывая ему прямо в душу. — Я знаю всех Хранителей в лицо! Ты не из круга посвященных! Ты даже не калик.
— Значит, нашелся предатель! — нагло бросил Олег ему в лицо.
Удар был настолько сокрушительным, что мир для Олега просто погас.
Он приходил в себя рывками, выныривая из вязкой черноты в реальность, где правое ухо было забито глухим, низким гулом. Олег мотнул головой, пытаясь стряхнуть оглушение, и горячие капли крови сорвались с разбитой губы, орошая белоснежную рубаху его мучителя.
Он поднял глаза.
Мороз стоял, словно изваяние из седого гранита, и не мигая смотрел на него. От этого взгляда по коже Олега побежали ледяные мурашки. Это было не просто разглядывание — у него возникло жуткое, осязаемое ощущение, что невидимые щупальца проникают под кожу, лезут в череп, перебирают воспоминания, взвешивают душу. И когда, спустя, казалось, вечность, старик оторвал от него свой взгляд, неприятное, оскверняющее чувство схлынуло, оставив после себя лишь пульсирующую боль в разбитой челюсти.
Мороз сделал едва заметный жест рукой. Охрана безмолвно, как тени, растворилась за дверью. Когда щелкнул замок, он повернулся к Лысому и произнес, и в его голосе прозвучали нотки, которых Олег еще не слышал — почти озадаченность:
— У нас проблема. Не большая, но… неожиданная.
— Какая еще проблема? — Лысый отделился от стола, подходя ближе.
— Этот человек… вовсе не человек.
— Как так? — искренне удивился Лысый. — А кто?
«О-па!» — пронеслось в гудящей голове Олега.
— Это каким-то образом выживший ублюдок Идрика Змеевича. Но какой-то слабый… полукровка, — после короткой паузы добавил Мороз, будто пробуя слово на вкус. — После Великого бунта его отца удалось выследить только в семьдесят шестом.
— Что еще за бунт? — нахмурился Лысый.
Мороз отошел от Олега, и его массивная фигура, казалось, заполнила собой все пространство комнаты. Он медленно прошелся к книжным полкам, провел пальцами по корешку старого фолианта и, не оборачиваясь, начал говорить. Его голос, низкий и рокочущий, словно исходил из самых недр земли, и Лысый слушал его с напряженным вниманием.
— Изначально Круг наш держался на четырех столпах, на четырех родах. Четвертым был род Волха Змеевича. Он сделал паузу, и в этой паузе Олег ощутил вековую тяжесть.
— Они не были похожи на нас. Их называли Змеевичами, потому что их сила была древней, как сама земля, как первый змей, что обвился вокруг Мирового Древа. Они не творили и не предсказывали. Они «становились». Их Дар — или проклятие — позволял им входить в «Единение» с живой тварью. Слиться разумом и душой с волком, медведем, соколом... Они не просто управляли зверем, они «были» им. Представь себе воина, что обретает нюх волка, ярость медведя и зоркость орла. Они были лучшими охотниками, лучшими следопытами и самыми свирепыми бойцами, каких только видел Круг.
Мороз повернулся, и его глаза под седыми бровями горели холодным огнем.
— Но у Дара была цена. Чем чаще они уходили в зверя, тем меньше в них оставалось человека. Они начинали мыслить по законам стаи, а не Круга. Честь, долг, сострадание — для них это были пустые звуки. Главным становился инстинкт: сила определяет право. Слабый должен умереть или подчиниться. Они видели в нас не братьев, а… добычу. Конкурентов за территорию. Их вожак, Волх, решил, что Круг — это клетка, которая мешает им быть теми, кем они рождены. Он счел нашу человечность слабостью. И тогда он поднял бунт.
— В сорок пятом, сразу после Великой Войны людей, они собрались на тайный сход, где вынесли решение… посягнуть на Камень. Уничтожить его.
— Жаль, нас тогда не было в курсе дела, — вставил Лысый с ледяным спокойствием.
Фигура Мороза на мгновение окаменела. Его плечи напряглись, а в голосе, когда он заговорил снова, появился металл.
— Совету стало известно об их замысле. Мы пытались их переубедить, но было поздно. Разум их уже был отравлен зверем. Идрик, тогдашний глава рода, пришел на Совет Круга с тремя своими воинами. Убедить их не удалось. И тогда мы попытались силой забрать у него пояс-карту, ведущую к Камню. Они оказали яростное сопротивление. Стало ясно, что этих животных уже не остановить. И тогда Круг вынес приговор: истребить. Всех до единого, включая детей. Всех убили, забрали пояс и в слепой лотерее определили его хранителя. Никто не знал кто будет следующим.
Эта информация обрушилась на Олега ледяным водопадом. Он слушал, и мир сужался до этого рокочущего голоса, выносящего смертный приговор всему его роду.
— Мы думали, что покончили с этим навсегда. Уничтожили их капища, сожгли их норы, развеяли по ветру сам прах их памяти. Но Идрик, отец этого… щенка, — он кивнул на Олега, — ускользнул. Мы выслеживали его десятилетиями. Он попался лишь в семьдесят шестом, когда пытался выкрасть пояс. А до этого, видать, успел бросить свое семя в человеческую землю. Кто знает, сколько их теперь таких бродит по свету…
Он снова посмотрел на Олега, и в его взгляде не было ненависти — лишь холодная решимость врача, обнаружившего застарелую, смертельную болезнь, которую нужно вырезать.
— И вот, перед нами его отпрыск. Полукровка, рожденный от обычной женщины. Живое доказательство того, что мы не довели дело до конца.
— Да уж… Жестокие у вас законы, — Лысый криво усмехнулся. — А ведь кто знает, помоги мы тогда этим вашим Змеевичам — и не было бы сегодня никаких проблем.
Одним шагом он оказался у пленника и, прежде чем Олег успел дернуться, его пальцы сомкнулись на поясе. Движение было легким, почти небрежным, но окончательным. Пояс, который Олег безуспешно пытался сорвать с себя десятки раз, соскользнул в руку Мороза, как послушная змея.
— Вот. — Он протянул его Лысому.
— И что мне делать с этой безделушкой? — тот брезгливо отстранился.
— Вот что.
Мороз положил пояс на стол и снял с шеи кожаный шнурок с массивным черным крестом из камня. Он прижал амулет к неприметному узору по центру, и в тот же миг пояс вспыхнул холодным, потусторонним голубым светом. С тихим шелестом, словно осенний лист, он распался на десятки ровных кожаных пластин. Быстрыми, выверенными движениями Мороз сложил из них на столешнице мозаику, образовавшую ровный прямоугольник.
Олегу не нужно было видеть. Образ вспыхнул за его веками, отпечатался прямо в сознании, словно родовая память: могучее, ветвистое древо с корнями, уходящими в самую бездну, а у подножия — крохотная, почти незаметная фигурка зверя.
— Что это? — спросил Лысый, наклоняясь над столом.
— Это Древо Мироздания, — ответил Мороз. — Оно укажет путь к Камню.
— Ну ты и дурак, Мороз, — голос Олега, хриплый и надорванный, прозвучал как раскат грома в оглушительной тишине.
Они оба медленно, как в замедленной съемке, повернули головы и уставились на него так, будто видели впервые.
— Ты чего творишь, гад?! Предатель! — Вы род мой перебили ублюдки из —за этого, а теперь ты сам этот камень отдаешь врагам!!!! — Тебе, наверное, лет пятьсот, а ты тупой и упрямый как подросток! — продолжил Олег.
— Охрана! — рявкнул Лысый.
Две тени в униформе мгновенно возникли в дверном проеме.
Охранники замерли на пороге, ожидая приказа. Но Лысый молчал, заинтригованно глядя не на Олега, а на Мороза. А тот, к полному изумлению Олега, не выказывал ни гнева, ни раздражения. Он медленно повернулся, и в его глазах, похожих на замерзшие озера, плескалась не холодная ярость, а вековая, нечеловеческая усталость.
И тут вспыхнули воспоминания. Не древние легенды, а недавний разговор в комфортной машине. Голос Натальи, тихий и серьезный, рассказывающий страшную сказку.
«Его звали Стабор… Сила вернулась к нему, но это была уже не чистая река, а ядовитое болото… Он стал… неполноценным. «Сломанным»… Ходили слухи, что его ребенок остался жив…»
Олег посмотрел на Мороза по-новому. Его ледяное спокойствие, его вековая отстраненность… Это была не мудрость. Это была клетка. Сложнейшая, выстроенная за сотни лет конструкция из воли и самоконтроля, чтобы сдержать то, что рвалось наружу. Он не просто хранитель. Он — ходячая бомба замедленного действия. Сосуд с трещиной, который всю жизнь боялся разлететься на осколки от одного неверного движения, от одной лишней эмоции.
И теперь он решил, что сдерживаться больше нет смысла.
— Стабор… — выдохнул Олег, и имя проклятого прозвучало в комнате как приговор. — Ты его сын!!!
Лицо Мороза исказила короткая, страшная судорога — не удивления, а почти облегчения. Словно груз, который он нес веками, наконец-то назвали вслух.
Лысый заинтересованно склонил голову, наслаждаясь развязкой.
Мороз медленно, почти с ленцой, подошел к Олегу. Ледяной холод, исходивший от него, стал почти осязаемым. В нем больше не было ничего божественного или древнего. Только абсолютная, выжженная дотла пустота.
— Эту сказку тебе рассказали, чтобы предостеречь, — его голос был ровным, лишенным всяких эмоций. — А надо было, чтобы напугать до смерти.
Он наклонился к самому уху Олега, и его шепот просквозил до костей.
— Я узнал свою историю сто лет назад! Они оставили мне жизнь, мое детство прошло не в  в изолированном крыле Храма, в золотой клетке. Меня воспитывали не как человека, а как оружие, которое нужно научиться держать на предохранителe. Это был венец их высокомерия и самый трагический просчет. Спустя десятилетия такого «воспитания» я стал тем, кем они хотели его видеть: абсолютно холодным, лишенным эмоций, беспрекословно следующим правилам и доктринам. Я демонстрировал уровень самоконтроля, недостижимый для любого другого члена Круга. А потом сквозь щель в двери я услышал: «Мы взяли дитя чудовища, порождение хаоса, и силой нашей мудрости и дисциплины сделали из него столп Равновесия».
Мороз отстранился и поднялся во весь рост.
— И тогда я решил узнать всё.! — Они верили, что правильное воспитание и строгий контроль смогут «запечатать» трещину в моем сосуде. Они создали идеальную пустоту. А пустота, как известно, стремится быть заполненной. Но я узнал кто «Я», и решил больше не быть их идеальным творением. — Я заполню свою внутреннюю пустоту пеплом этой земли. — Я ненавижу вас! Ваш Круг! Эту землю! Все ваше жалкое «Равновесие»! Но не потому, что вы убили моих родителей. О нет. Это было бы слишком просто. Слишком… по-человечески. — Я ненавижу вас за то, что вы меня «создали». Я родился таким. С трещиной в душе. С даром, который изначально был бракованным. Я — ошибка вашего хваленого Закона. Живое доказательство того, что вся ваша система — гнилая и лживая. Вы сотни лет смотрели на меня и не узнавали. А я держался. Я строил ледяные стены внутри себя, давил любую эмоцию, любую привязанность, чтобы этот проклятый сосуд не разлетелся к чертям. Я был лучшим, чем любой из вас, потому что я знал цену потери контроля. Я искал этот пояс сотни лет!
Он усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика.
— Я не мщу за родителей. Я избавляю этот мир от ошибки. И ошибка эта — сам мир. — Вот он. — Мороз тряхнул белой головой в сторону Лысого — не молот. Он — просто камень, который я бросаю в хрупкое стекло вашего мира. Я хочу увидеть, как он разлетится на миллионы осколков. Просто потому, что могу. Просто потому, что такова моя природа. Природа «Сломанного».
— Да я то ту вообще причем? — возмутился Олег. Моих тоже всех порешили!!
Грубые руки подхватили Олега и поволокли прочь, прочь из этого кабинета, где рухнул целый мир. Его ботинки скребли по каменному полу коридоров, потом вниз, по гулким ступеням, в холодное чрево подземелья. Тьма сменилась тусклым светом единственной лампы, когда его вшвырнули в комнату с обшарпанными, мертвенно-синими стенами. Запах антисептика, застарелой крови и страха ударил в нос. Олег успел заметить лишь отблеск стали на инструментах, аккуратно разложенных на грязных тряпках, и мир поплыл, грозя раствориться. Посреди комнаты стояли два стальных стола, похожих на анатомические. Один был пуст и холоден. На втором лежало то, что когда-то было человеком. Истерзанное тело. Олег заставил себя сфокусировать зрение, и ледяной обруч сжал его сердце. На предплечье, сквозь кровь и ссадины, проступала знакомая вязь татуировки — изгибающаяся кобра.
Иван.
Его прошиб не пот, а могильный холод. Лицо друга превратилось в бесформенную маску боли. На сгибе локтя — темный след от иглы. Все тело было покрыто мелкими, рваными ранами, словно его терзали не ножом, а когтями. И в этот момент внутри Олега что-то лопнуло. Не мысль, не чувство — древний, глубинный пласт души. Багровая, слепящая волна звериной ярости захлестнула его с головой, выжигая страх и боль, оставляя лишь одно — жажду рвать и убивать. Сквозь рев крови в ушах он едва различил обрывок фразы, брошенной кем-то в коридоре: «…подвал под кабинетом затопить. Быстрее».
Олег рвано вдохнул, но вместо спертого воздуха подземелья его легкие наполнил терпкий, смолистый запах хвои. Он услышал собственное дыхание — прерывистое, клокочущее, похожее на рык. Опустил глаза и увидел, как кожа на его руках темнеет, покрываясь жесткой бурой шерстью… В тот же миг, за тысячи километров отсюда, где-то в непролазной тайге, огромный бурый медведь поднял голову, тревожно втягивая ноздрями воздух. Душа хозяина звала его на бой.
Резко довернув корпус, Олег всадил ногу в промежность человеку справа, который как раз замахнулся электрошоком. Тот беззвучно сложился пополам и рухнул на колени. Не теряя инерции, Олег молниеносно развернулся и впечатал свой лоб в переносицу второго. Хруст костей потонул в звоне, когда тот отлетел к стене, сшибая каталку с чудовищными инструментами. Прежде чем второй успел упасть, Олег добавил ему сокрушительный удар в печень, развернулся к первому, еще стоявшему на коленях, и мощным пинком в лицо отправил его в забытье.
Тишина. Лишь за дверью нарастал топот тяжелых ботинок. Олег упал на спину, одним гибким, нечеловеческим движением продел скованные руки под согнутыми ногами. Теперь наручники были спереди. Преимущество мизерное, но достаточное. Обыскав тело того, кто тащил его, он вырвал из кармана связку ключей и зажигалку. По-звериному огляделся и ринулся вперед.
Вылетев из пыточной, он рванул не прочь, а назад. Обратно, наверх — к логову Лысого. Навстречу уже бежали двое, и в их руках синими молниями потрескивали электрошоковые дубинки.
Он не кричал. Молчание было страшнее любого рыка. Он не бежал — он нёсся на них, пожирая расстояние каждым шагом. Первый охранник, преодолев оцепенение, рубанул дубинкой по воздуху. Олег не уклонился — он будто просочился мимо трещащего синего разряда, нырнул под руку врага. Схватил за воротник, и нечеловеческая сила, проснувшаяся в его жилах, с лёгкостью оторвала грузное тело от пола. Короткий бросок — и охранник, словно тряпичная кукла, врезался в стену. Он медленно сполз вниз, оставляя за собой влажный багровый мазок.
Олег медленно развернулся ко второму. Это было уже не лицо человека — звериный оскал обнажил клыки, а в глазах горел холодный таежный огонь. Охранник на мгновение замер. Инстинкт самосохранения, древний, как мир, вопил ему бежать от этого хищника. Но приказ был сильнее. Он сделал шаг вперед... и это стало его последней ошибкой.
Олег перешагнул через второе неподвижное тело и, уже не сдерживаясь, помчался по коридору. Он влетел в кабинет Лысого, как таран, и плечом захлопнул тяжелую дубовую дверь. Грохот эхом прокатился по тишине. Ярость, питавшая его, начала отступать, и вместе с ней уходила чужая сила.
…Где-то в тайге огромный медведь встряхнулся, мотнул массивной головой, словно сбрасывая странный сон, и тяжело зашагал вглубь чащи, с треском ломая подлесок…
В кабинете было пусто. Олег, не теряя времени, просунул трофейную дубинку в дверные ручки. Хлипкий барьер, но несколько драгоценных секунд он выиграет. Он рванулся к тому месту, где скрывался вход в подвал. Тяжелый персидский ковер отлетел в сторону, обнажив чугунный люк. Ключ от наручников нашелся на связке почти сразу — стальные «браслеты» с лязгом упали на пол. Крышка люка поддалась с натужным скрежетом. В нос ударил запах плесени и стоялой воды, а тусклый свет кабинета отразился в черной, неподвижной глади.
— Отец Сергий! — крик Олега ударился о воду и утонул в ней. Подвал был затоплен больше, чем наполовину.
— Здесь я, — раздался из темноты знакомый, чуть хриплый бас.
Олег без колебаний шагнул в ледяную воду. Она обожгла кожу, доходя почти до груди, смывая пот и чужую кровь, но одновременно проясняя разум. Он пошел на звук, рассекая тяжелую воду и пытаясь не думать о том, что может скрываться под ее поверхностью. Через два шага рука наткнулась на что-то твердое и холодное. Цепь.
— Это ты? — снова голос батюшки, совсем рядом.
— Я.
Щелчок зажигалки. В крохотном, дрожащем круге света Олег увидел замок на кандалах. Пальцы, одеревеневшие от холода, плохо слушались, но с третьей попытки ключ вошел в скважину, и старый механизм нехотя поддался.
— Все! Уходи! — выкрикнул Олег, разворачиваясь к выходу. Он рванулся к люку, подпрыгнул, насколько позволяло сопротивление воды, и вцепился в скользкий край.
Подтянуть отяжелевшее, мокрое тело из воды оказалось куда сложнее. Мышцы горели, пальцы, онемевшие от холода, не удержали вес, и Олег рухнул обратно, с головой скрывшись в мутной жиже. Он вынырнул, отплевываясь и проклиная себя за то, что не нашел лестницу сразу. И тут две могучие длани подхватили его под мышки. Это был отец Сергий. Без видимого усилия, словно Олег был не взрослым мужчиной, а ребенком, он одним толчком выбросил его наверх, в открытый люк.
Олег тяжело рухнул на пол кабинета, на секунду ошалев от того, с какой легкостью его вышвырнули из подвала. Он вскочил, лихорадочно ища хоть что-то похожее на лестницу. Взгляд упал на стремянку у высокого книжного стеллажа. Несмотря на то что она была намертво прикручена к полкам, Олег с рыком ухватился за нее и безжалостно вырвал «с мясом». В тот же миг в дверь ударили чем-то тяжелым. Удар был такой силы, что по стенам пошла вибрация. Олег торопливо опустил стремянку в подвал, а сам рванулся к двери, ища, чем ее можно запереть. Трофейная дубинка, вставленная в ручки, после второго удара согнулась жалкой дугой. Тогда Олег припер дверь плечом, отчаянно и наивно надеясь удержать этот натиск.
— Отойди.
Голос был спокойным, глубоким, но обладал такой силой, что заставил Олега повиноваться инстинктивно. Он медленно обернулся. Перед ним стоял не человек — гора. Огромный, два метра ростом, со спутанной седой бородой и длинными, с густой проседью волосами, падающими на плечи. Правый глаз «украшал» лиловый синяк размером с кулак. На нем висела грязная, разорванная в нескольких местах ряса.
У Олега отвисла челюсть. Мороз, которого он считал крупным, по сравнению с этим ветхозаветным патриархом казался карликом. Но больше всего Олега поразило другое. В своих огромных руках-колотушках священник с легкостью держал тяжелую дубовую скамью. Ту самую, которую Олег всего час назад безрезультатно пытался сдвинуть с места.

— А как же это… «не убий»? — криво усмехнулся Олег, отходя в сторону и срывая со стены массивный бронзовый подсвечник.
В этот момент дверь с оглушительным треском распахнулась настежь, и в кабинет хлынула толпа — не меньше десятка вооруженных охранников.
— Прости меня, Господи! — рокочущее эхо прокатилось по стенам, как камнепад.
И скамья со свистом разорвала воздух.
— Убейте их! — донесся яростный крик из коридора, когда первые ряды нападавших, как кегли, разлетелись в стороны от чудовищного удара.
Олег едва успевал уворачиваться от смерча из щепок и дуба, который устраивал отец Сергий своей чудовищной дубиной. В этом хаосе он увидел, как из ослабевшей руки одного из охранников выпал пистолет. Нырок, и холодная сталь «Стечкина» легла в его ладонь. И тут же воздух разорвал сухой, яростный треск автоматического оружия.
Пули вгрызались в дубовые стеллажи, выбивая фонтанчики щепок, и злобно свистели над самой головой. Олег инстинктивно вжал голову в плечи и в отчаянном прыжке с перекатом ушел с линии огня. Приземлившись на одно колено за массивным столом, он развернулся, и «Стечкин», зажатый в обеих руках, забился в мощном, коротком рыке.
Острая боль обожгла руку — пуля прошла по касательной. Следующая с силой ударила в левый бок, вырывая из груди сдавленный хрип. Сквозь пелену боли он увидел, как богатырь-священник качнулся, сраженный несколькими пулями. Он рухнул, как подкошенное вековое дерево, выпустив из рук свое страшное оружие.
Под прикрытием ответного огня Олег еще раз перекатился, уходя от новой очереди. Рука нащупала еще один пистолет, и теперь два «Стечкина» заговорили в унисон, обрушивая на поредевшие ряды нападавших свинцовый шторм. Враги дрогнули, попятились из дверного проема. Воздух в кабинете, казалось, звенел и плавился от свинца. Почти сразу опустел магазин в левой руке. Олег с лязгом отбросил бесполезный металл и, отступая вглубь кабинета, начал бить прицельными одиночными, используя выступы мебели как хлипкие укрытия. И вдруг все стихло. Оглушительная тишина, нарушаемая лишь звоном в ушах и запахом пороха. Олег, держа дверь на прицеле, выглянул из-за шкафа.
Тишина.
А потом в дверном проеме, в клубах дыма, возник силуэт. Покачиваясь, там стоял Иван. В его искалеченных, перемолотых пытками руках дымился пистолет-пулемет «Кедр». Он стоял, как призрак из пыточной, вернувшийся с того света, чтобы отомстить.
— Иван! — выдохнул Олег, не веря своим глазам.
— Ну я же говорил… что пригожусь… — прошелестели его распухшие, разбитые губы.
— Иван! — Олег выскочил из укрытия и бросился к другу, застыв в шаге от него. Он боялся дотронуться, боялся причинить еще больше боли. Его взгляд скользил по страшным свидетельствам пыток — кровоточащим ранам, багровым гематомам, неестественно вывернутым пальцам. — Прости меня, Иван!
— Да ладно… пора убираться отсюда, — Иван попытался изобразить кривую усмешку на разбитых губах. — Все то время, что я здесь торчал, думал, это ты придешь и скажешь эти слова. А вышло… говорю их сам.
— Сейчас, — бросил Олег и обернулся к распростертому на полу отцу Сергию. Он опустился перед ним на колени. Грудь священника была багровым месивом, из рваных огнестрельных ран сочилась густая кровь. Но он был жив. Едва.
— Прости меня, батюшка! — горячая слеза прочертила чистую дорожку на грязной щеке Олега.
Тяжелая, слабеющая рука коснулась его плеча.
— Девоньку твою… вчера увезли.
— Ты ее видел? — в душе Олега вспыхнула отчаянная, призрачная надежда.
— Не видел… — прошептал священник, с трудом втягивая воздух. — Но она была прикована… к тем же цепям, что и я.
— Что она говорила? — Олег подался вперед, вглядываясь в затухающие глаза, боясь пропустить хоть слово. Сердце гулким набатом ударило в ребра.
— Тебя звала.
Эти слова ударили Олега под дых, выбив воздух из легких. Он качнулся, словно от физического удара. Мир сузился до страдающего лица перед ним.
— Что я могу для тебя сделать?
— Поставь за упокой… свечу… в церкви Сергия Радонежского… — проговорил слабеющий голос. Могучая грудь вздыбилась в последнем, судорожном вдохе и медленно опала, выпуская из себя жизнь. Глаза закрылись. Лицо, искаженное болью, разгладилось, обретая почти царственное спокойствие. Казалось, невидимая рука расчесала его спутанные бороду и волосы.
Тяжелый комок встал у Олега в горле.
— Уходить надо! — голос Ивана за спиной вернул его в реальность.
Олег резко вскочил. Скорбь в его глазах сменилась ледяной яростью.
— Надо! — отчеканил он. И только тут заметил, что Иван держит под прицелом одного из охранников, который, корчась от боли, зажимал простреленную ногу.
Олег подлетел к пленнику, схватил его за шиворот и одним рывком поставил на ноги. Тот заскулил, морщась от боли.
— Выводи нас наверх, — прошипел Олег ему в самое ухо.
Тот, глядя в мертвые глаза Олега, испуганно и часто закивал.
Олег отпустил его, и охранник, пошатываясь и сильно хромая, заковылял вперед, служа им живым щитом. Иван и Олег двинулись следом, держа его на мушке. Они петляли по гулким бетонным коридорам, и давящая тишина звенела в ушах. Ни одной живой души. Это было не просто странно — это было дурное предзнаменование.
Вскоре они вышли к черному зеву лифтовой шахты, который обвивал колодец крутой винтовой лестницы, уходящей во тьму наверх. Кабины лифта, разумеется, на месте не оказалось. Олег с опаской заглянул в провалы между пролетами, пытаясь разглядеть, что их ждет, но тьма сжирала свет.
— Ни черта не видно! — с досадой прошипел он и резко обернулся к охраннику.
— Это единственный выход? — спросил Олег, и его голос стал жестким, как сталь.
— Да! — выдавил из себя пленник.
— Я тебе не верю! — холодное кольцо ствола коснулось его виска. — Я выстрелю.
Олег смотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде не было ничего, кроме холода.
— Нет, правда! Я ничего не знаю про другой вход, — голос охранника звучал на удивление уверенно, и эта уверенность Олегу совсем не понравилась.
Он убрал пистолет и, приказав остальным ждать, начал осторожно подниматься. Шаг за шагом, прислушиваясь к каждому шороху. Миновав первый пролет, он попытался заглянуть выше, но лестничные марши были спроектированы так, чтобы полностью исключать видимость. И тут сухой щелчок сверху, и что-то металлическое со стуком отскочило от стены прямо на уровне его пояса. Небольшой темный предмет тяжело запрыгал по ступеням вниз, туда, где замерли у стены Иван и их пленник. Олег проводил его леденеющим взглядом.
— Граната! — заорал он и рухнул на ступени, закрывая голову руками.
Через секунду грохнул взрыв. Ударная волна чуть не сбросила его вниз, а осколки, словно когти гигантского зверя, рванули оштукатуренные стены. Оглушенный, на ватных ногах, Олег вскочил и бросился вниз. Иван, стоявший ближе к коридору, успел скрыться за углом. Пленнику повезло меньше — он лежал в луже собственной крови, его бедро превратилось в кровавое месиво, а рука безвольной плетью свисала вдоль тела.
Сверху снова донесся знакомый зловещий стук. Олег вскинул голову и успел заметить уже два темных предмета, скачущих по ступеням. Не раздумывая, он схватил раненого за ворот и звериным рывком втащил его в коридор. В тот же миг лестницу накрыла новая волна огня и стали — грянуло еще два оглушительных взрыва.
— Живой? — хрипло спросил Олег, оборачиваясь к Ивану.
— Ну почти, — выдохнул тот. Лицо Ивана, покрытое бетонной пылью и потом, походило на мертвенную маску.
Олег снова развернулся к раненому охраннику, рухнул рядом с ним на колени.
— Есть второй выход? — глядя ему прямо в глаза, спросил он.
Тот молчал, стиснув зубы от боли.
— Мы сразу же уйдем. Ты сможешь позвать на помощь, и тебя спасут. Просто скажи.
— Нет, — просипел пленник.
Без лишних слов Олег сунул руку в его карман и выудил бумажник. Щелкнув замком, он достал пластиковую карточку пропуска.
— Послушай меня, Миша, — ледяным тоном произнес он, вглядываясь в фотографию. — Если ты мне не поможешь, я найду твой дом. Найду твою семью. И если я выберусь отсюда — а я выберусь — я сожгу их всех. — Олег смотрел в глаза раненому, и тот видел в них лишь пустоту. — Там, — он махнул рукой в сторону кабинета, — вас было больше двадцати. Половина уже кормит червей. Пока прибудет ваше подкрепление, мы будем далеко. Помоги себе.
Он блефовал. Он никогда не поднялся бы по этой простреливаемой лестнице. И уж тем более он никогда не тронул бы ни в чем не повинных людей. Но сейчас у него не осталось других рычагов, кроме самого страшного, самого низкого — угрозы семье.
— Тебе… не уйти! — глаза раненого на секунду прояснились, вспыхнув ненавистью, а потом затуманились. Он завалился набок, уходя в беспамятство.
— Похоже, угрозы не подействовали, — хрипло констатировал Иван, привалившись к стене.
«Что теперь?» — билось в голове у Олега. Как уйти? В памяти больной вспышкой мелькнул кадр из фильма. Как Ганнибал Лектер… срезать у мертвых лица и… Бррр! — Его передернуло от омерзения к собственной мысли. — Бред. Полный бред.
Сверху было тихо. Враги не решались спускаться, и это давало им короткую передышку.
— Пошли, — Олег махнул рукой. — Отходим. Если здесь есть другой вход, они скоро им воспользуются, чтобы ударить нам в тыл. Логично предположить, — говорил он уже на ходу, отступая по коридору, — что он находится в личном кабинете Лысого. Если я ошибаюсь, то мы, скорее всего, умрем. Держишься?
— С трудом, — честно признался Иван.
Они вернулись в кабинет, превратившийся в бойню. В воздухе стоял густой запах пороха и крови. Олег насчитал тринадцать тел, застывших в неестественных позах на залитом кровью полу. Усадив Ивана на уцелевшую дубовую скамью, он принялся методично осматривать помещение: стены, стеллажи, пол. Ничего. Никаких следов, ни малейшего намека на потайной вход.
«На то он и потайной, чтобы его не нашли», — зло подумал Олег, прощупывая очередной книжный стеллаж. Но уже через мгновение он замер. Нелогичная щель между двумя томами. Почти незаметный сквозняк, которого здесь быть не должно. Удача. Чертовски злая, но все-таки удача. Он едва успел подать Ивану знак, как стеллаж беззвучно пополз в сторону.
Они рухнули за массивный письменный стол, превратившись в тени. В образовавшийся проем, словно призраки, скользнули пятеро. Они двигались без единого звука, единым слаженным организмом. Никакого камуфляжа — обычная городская одежда, делавшая их еще более зловещими. Но по тому, как они держали автоматы Калашникова, как растекались по комнате, занимая ключевые точки, Олег понял — это волки. А те, кого он убил полчаса назад, были лишь пугливыми овцами.
Под расстегнутыми куртками угадывались плотно набитые разгрузочные жилеты. Лица — спокойные, сосредоточенные, холодные, как у хирургов за работой. Лица людей, для которых убийство — не эксцесс, а ремесло. Поджарые, отточенные движения хищников. Стая доберманов.
Но одна фигура выделялась. Женщина. Ее точеное лицо и хрупкое, на первый взгляд, сложение разительно напоминали киноактрису Киру Найтли, что в этой кровавой бойне выглядело сюрреалистично. Кожаная куртка, широкие тактические штаны, заправленные в тяжелые армейские ботинки. Длинная каштановая коса, лежавшая на спине, казалась нелепой в такой обстановке, но бесшумный автомат ВСС «Вал» она держала так, словно тот был продолжением ее руки.
Четверо без единого слова выскользнули в коридор, оставив ее прикрывать тыл. Амазонка.
И в этом был их просчет. Их единственная ошибка. Уверенные в своей силе, они не стали тщательно осматривать поле боя, целиком доверившись ей. Через пять минут они будут у той самой лестницы. Не найдя там никого, они вернутся и начнут прочесывать комнату за комнатой.
В груди у Олега все похолодело. Ему не хотелось убивать эту странную, красивую хищницу. Но выбора не было. Она заняла идеальную позицию. У него будет только один выстрел. Если он промахнется, ее ответ будет мгновенным и последним.
Олег замер, поймав ее в перекрестие прицела. Сердце стучало где-то в горле. Он выждал еще несколько тягучих, как смола, секунд. Мог бы поклясться, что ни он, ни раненый Иван не издали и звука, не выдали себя даже дыханием.
Но в тот самый миг, когда палец уже начал плавно давить на спуск, амазонка словно почувствовала смерть. Она не просто сместилась — она взорвалась с прицельной линии, и в то же мгновение, стреляя от бедра, обрушила на стол свинцовый шквал. Массивное дерево заходило ходуном, взрываясь щепками под ударами, похожими на молоты.
Олег кубарем откатился в сторону, одновременно открывая ответный огонь. Она крутанулась с грацией пантеры, исчезая за бетонным выступом стены, и прижала складной приклад к плечу. Олег понял, что попал в ловушку. Он лежал в дурацкой позе, заехав головой под низкую лавку, а мощь специальных патронов ее «Вала» прошила бы его укрытие, как картон.
И снова его спас Иван. Собрав последние силы, он высунулся с другой стороны стола и дал короткую очередь. Пули ушли в стену, но этого хватило. Возможно, они думали, что Олег в подземелье один. Огонь тут же сместился на Ивана. Тот рухнул навзничь, и в это окно Олег выпустил свою очередь. Попал! Бесшумный автомат вылетел из ее рук, отброшенный в сторону.
Краем глаза Олег увидел, как шевельнулся и начал подниматься Иван. Живой!
Но в ту же секунду потайная дверь снова отъехала, и в проеме выросла фигура с оружием наперевес — один из группы вернулся на звук стрельбы. Олег не целился, он просто нажал на спуск. Боевик, не издав ни звука, тяжело осел на пол.
— Бежим! — заорал Олег и, поливая свинцом выступ, за которым скрывалась раненая, бросился к темному проему. Он подождал, пока доковыляет Иван, и нырнул вслед за ним в туннель. В последний момент он обернулся. Она смотрела прямо на него. На ее губах играл хищный оскал, но глаза… Взгляды встретились, и ее лицо исказилось. Это была не боль и не ярость. Это было чистое, неподдельное удивление. Узнавание? Нет, показалось. Олег рванул по ступеням, но мозг уже зафиксировал деталь: в ее руке, опущенной к полу, была зажата граната.
Ступени круто уходили вверх. Он вылетел из люка, как черт из табакерки, и буквально налетел на еще одного боевика, стоявшего на карауле. Чистый инстинкт — палец снова вдавил спуск. Тот безвольной куклой рухнул на бетонный пол.
— Давай, давай! — прохрипел Олег, подталкивая едва стоявшего на ногах Ивана.
Они вывалились в пустой бетонный гараж. Автомобилей здесь не было. Олег толкнул тяжелые ворота и выглянул наружу. Багровый закат заливал окрестности кровью. Прямо перед ними, на небольшом пятачке, стоял бронированный монстр — огромный «Хаммер» армейского образца.
— Прыгаем! — Олег бросился к машине.
— Подожди! — Иван остановил его, указывая на старенькую «копейку», сиротливо притулившуюся на стоянке перед домом.
— Ты в своем уме? На этом корыте уходить собрался?
— Не спорь. Я ее им не оставлю. — И он сделал отчаянный, хромающий рывок к своей машине.
— Тьфу! — в сердцах сплюнул Олег и бросился следом, на ходу сканируя местность. Гараж оказался частью большого двухэтажного особняка из красного кирпича — уродливого дитя ранней перестройки, когда нувориши соревновались в аляповатости загородных крепостей.
Олег обогнал Ивана, дернул дверь «копейки» и рухнул за руль. Удача! Ключи торчали в замке. В зеркало заднего вида он увидел, как из гаража и парадного входа посыпались люди. Все с оружием. Но они не стреляли. «Не хотят привлекать лишнего внимания», — пронеслось в голове у Олега.
Двигатель завелся с полоборота. Олег воткнул первую и вдавил газ в пол. Машина нехотя, дребезжа всем своим старым телом, покатилась вперед.
— Да она не едет ни хрена!
— Сейчас поедет! — Иван, уже сидевший рядом, открыл бардачок и нащупал под панелью какой-то тумблер. Щелчок. — Газуй!
Олег снова ударил по педали. «Копейка» взревела, как раненый зверь, и рванула с места с такой яростью, что их обоих впечатало в продавленные сиденья. Олег едва успел выровнять машину. Прямо по курсу — забор и кованые ворота. Ворота выглядели слишком прочными. Олег крутанул рулем, направляя автомобиль не на ворота — на сам забор, на тонкие доски с просветами. Он уперся в руль, готовясь к удару, но тот все равно оказался чудовищно сильным. Руки предательски подогнулись. Перед глазами посыпались звезды, и теплая струйка крови потекла по лбу от удара о руль.
С оглушительным треском ломая доски, машина вылетела на другую сторону и приземлилась на асфальт. Олег выровнял ее и снова нажал на газ. Из-под колес повалил дым паленой резины.
В зеркало он увидел, как следом, не тратя времени на ворота, из облака щепок и пыли, словно монстр, вырвался «Хаммер».
— Что у тебя там под капотом?! — не удержался Олег.
— Движок от «Хонды». Доработанный нашими кулибиными.
— А что, двигатели «Хонды» надо дорабатывать? — изумился Олег.
— Еще как! — попытался ухмыльнуться Иван, но улыбка превратилась в гримасу боли.
В этот момент к «Хаммеру», выезжавшему на дорогу, присоединился еще один преследователь — черный полноприводный «Вольво». Погоня только начиналась.
— Думаешь, уйдем? — Олег бросил короткий взгляд на Ивана.
Ответа не последовало. Только рев форсированного двигателя и свист ветра.
— Иван! — крикнул он, перекрывая шум.
В ответ — оглушающая тишина. В этот момент «копейку» жестоко тряхнуло на выбоине, и тело Ивана тяжело навалилось на плечо Олега. Он повернул голову и замер. Пустые, стекленеющие глаза друга смотрели в никуда, а по воротнику куртки, пропитывая ткань, уже стекала темная, густая кровь. Взгляд Олега метнулся к заднему стеклу. Там, точно за головой Ивана, виднелось аккуратное круглое отверстие. Пуля снайпера. Беззвучная, невидимая смерть.
— Уйдем, — прошептал Олег, обращаясь уже не к живому человеку, а к памяти о нем. Он бережно, почти нежно, отстранил тело друга и снова вцепился в руль, вжимая педаль газа в пол.
Стрелка спидометра не просто легла — она вжалась в ограничитель.
Через несколько секунд массивный «Хаммер» захлебнулся на резком повороте и начал отставать. Но черный «Вольво» приклеился к бамперу, как гончая, вцепившаяся в зверя.
Мир за окном превратился в смазанный туннель из деревьев и столбов. Олег вел машину на чистых инстинктах, а в голове билась одна мысль: «Не догонят. Не догонят…» И вот он ворвался на улицы города. Бешеная «копейка» заметалась по переулкам. Олег сбросил газ, лихорадочно петляя, пытаясь затеряться в городском лабиринте. Но преследователи не отставали ни на метр. Они словно вели его, загоняя в ловушку.
И тут, когда впереди мелькнули огни и брусчатка знакомой площади, Олега пронзила ледяная догадка. Башня… старинные дома… Красная площадь. Черт. Это же Выборг!
Выборг. Не просто город — лабиринт. Лабиринт из узких, мощеных булыжником улочек, зажатых между старыми каменными домами. Ад для широкого, неповоротливого «Вольво». И, возможно, единственный шанс для него.
Олег больше не бежал — он атаковал. Он вывернул руль, швыряя машину в узкий проулок, где едва могли бы разъехаться два велосипеда. Старая брусчатка загремела под колесами, как пулеметная очередь. В зеркале он увидел, как черный седан на мгновение замедлился, словно хищник, оценивающий слишком тесную нору.
Но они полезли следом.
«Копейка» неслась, чиркая боками по стенам домов, высекая снопы искр. Рев форсированного мотора метался эхом между древними фасадами. Олег не знал города, но он чувствовал его. Он вел машину не глазами — нутром, инстинктивно выбирая самые узкие и кривые пути. Рядом, подрагивая на каждой кочке, лежало тело Ивана.
«Прости, друг, — беззвучно прошептал Олег. — Я вытащу нас обоих».
В зеркале мелькнул отблеск фар — «Вольво» не отставал. Его водитель был настоящим профи, умело срезая углы и рискуя дорогой машиной. Но законы физики были на стороне Олега. На очередной связке поворотов, когда казалось, что преследователь вот-вот сядет ему на хвост, Олег увидел впереди развилку. Он мельком глянул в зеркало — «Вольво» разделился, второй автомобиль, который отстал раньше, теперь обходил их по параллельной улице. Ловушка. Они пытались взять его в клещи.
Тогда он сделал то, чего они точно не ждали. Вместо того чтобы пытаться прорваться вперед, он резко крутанул руль и нырнул в темную, зловонную арку, которая вела в какой-то двор-колодец. Это был тупик. Глухой каменный мешок.
«Вольво» вылетел следом, блокируя выход. Из него начали выскакивать люди. Но Олег уже был готов. Не сбрасывая скорости, он рванул ручник. «Копейка», визжа покрышками по мокрому камню, развернулась на сто восемьдесят градусов. На мгновение их взгляды встретились через лобовые стекла. На лицах преследователей застыло ошеломление.
Олег вдавил газ. Машина, снова взревев, прыгнула вперед, пронеслась в сантиметрах от капота «Вольво» и вылетела обратно на улицу, оставив ошарашенных боевиков в их собственной ловушке. Он купил себе несколько минут. Может быть, больше. Двигатель надсадно ревел, в салоне висел запах горелого сцепления и смерти.
Вырвавшись из ловушки, Олег больше не гнал бездумно. Адреналиновый угар схлынул, оставив после себя ледяное, звенящее спокойствие. Бешеная гонка по центру города — верный способ привлечь не только преследователей, но и полицию. Ему нужно было исчезнуть. И «копейка», это рвущееся из-под контроля чудовище, превратилась из спасения в маяк, который приведет к нему волков.
Он свернул в лабиринт спального района, застроенного унылыми пятиэтажками. Нырнув в один из дворов, заставленный ржавеющими гаражами-ракушками, он заглушил двигатель. Тишина обрушилась на него, стала почти физически ощутимой, свинцовой. В этой тишине тиканье остывающего металла под капотом казалось оглушительно громким.
Теперь, когда гонка закончилась, Олег заставил себя снова посмотреть на Ивана. В тусклом свете уличного фонаря его лицо казалось восковым и чужим. Это был уже не его друг, а лишь безвольная оболочка. Мысль вытащить тело, найти для него укромное место, промелькнула и тут же была сожжена холодной логикой. С телом он — медленная, уязвимая мишень. Без него — призрак.
«Я вытащу нас обоих», — пронеслись в голове его собственные слова. Теперь они обрели новый, страшный смысл. Вытащить Ивана — означало не предать его память. А лучший способ не предать — это выжить и заставить заплатить тех, кто это сделал. Оставить его здесь, в машине, на съедение псам — преследователям или криминалистам — было не просто самым простым решением. Это было единственно верное тактическое решение.
Олег протянул руку и закрыл Ивану глаза. Затем его пальцы нащупали во внутреннем кармане куртки друга старую зажигалку Zippo, которую тот всегда носил с собой. Он щелкнул крышкой, высекая последнюю искру в память о нем, и сунул зажигалку себе в карман. Это будет его реликвия. Его обещание.
Он выскользнул из машины, не оглядываясь. Разбитая, истыканная пулями «копейка» стала для Ивана стальным саркофагом. Олег не прощался. Горе не выходило слезами, оно превращалось в сталь внутри. Он не просто оставил здесь тело друга. Он оставил здесь часть себя — ту, что еще умела сомневаться и жалеть.
Ночь в Выборге была холодной и промозглой. Ветер с залива нес запахи  мазута и гниющих водорослей. Олег двигался тенями. Ему нужно было стать невидимым, раствориться. Ему нужен был «призрачный рейс». Он целенаправленно двигался к окраине, туда, где город выплевывал на трассу «Скандинавия» вереницы фур. Его целью были стихийные стоянки дальнобойщиков.  Его поиски привели его на пыльную площадку возле круглосуточной шиномонтажки. В стороне от остальных машин стоял старый, но ухоженный «МАЗ» с тентованным полуприцепом. Из кабины лился тусклый свет — водитель еще не спал. Через несколько минут дверь со скрипом открылась, и на землю спрыгнул жилистый мужчина лет пятидесяти, с лицом, обветренным тысячами километров дорог. Он закурил, хмуро глядя в темноту.
Олег вышел из тени, держа руки на виду, чтобы не выглядеть угрожающе.
— Доброй ночи, — ровно сказал он.
Дальнобойщик вздрогнул и развернулся, его рука легла на монтировку, прислоненную к колесу.
— Чего тебе? — голос был хриплым и недоверчивым.
— В Питер идёшь? — проигнорировав враждебность, спросил Олег.
— Иду. Пассажиров не беру. Особенно ночью, — отрезал водитель.
Олег сделал шаг ближе, позволяя свету от фонаря упасть на его лицо. Он не просил, не умолял. Он смотрел прямо в глаза — взгляд уставшего, загнанного, но не сломленного человека.
— Отец, мне не просто доехать надо. Мне с трассы уйти нужно. Тихо. Водитель прищурился. Он видел перед собой не бродягу и не бандита. Было в Олеге что-то другое. Выправка, которую не скрыть даже под измятой одеждой. Спокойствие, которое приходит только после того, как насмотришься на вещи похуже, чем ночной попутчик на темной стоянке.
— У всех проблемы, парень, — пробурчал дальнобойщик, но монтировку уже отпустил. — У меня своих хватает.
— Я не прошу до самого города, — нажал Олег. — Только до поворота на Стрельцово. Это километров сорок отсюда. Выкинешь меня там на обочине, и всё. Никто ничего не видел. Упоминание конкретного, не самого очевидного места, заставило водителя задуматься. Это не было похоже на просьбу доехать до ближайшего вокзала. У этого парня был план. Взгляд дальнобойщика скользнул по рукам Олега, по его лицу, и вдруг зацепился за глаза. Он видел такие глаза раньше. В госпитале в Моздоке, много лет назад. Пустые и одновременно полные огня. Глаза человека, вернувшегося после боя.
— От кого бежишь? От ментов или от тех, что похуже? — тихо спросил он.
— От тех, кто не задаёт вопросов, — так же тихо ответил Олег.
Наступила долгая пауза. Водитель докурил сигарету, бросил окурок на землю и растер его носком тяжелого ботинка. Он вздохнул.
— Ладно. Стрельцово так Стрельцово, — он кивнул в сторону кабины. — Лезь. Только заляг на спальнике и не отсвечивай. Если тормознут — ты спишь и ничего не знаешь. Меня Семёном звать.
— Олег, — коротко ответил тот, забираясь в высокую кабину.
Внутри пахло дизелем и дорогой. Олег не стал садиться рядом, а сразу перебрался в спальный отсек за сиденьями, как и было велено. Двигатель взревел, и тяжелая машина, качнувшись, медленно выползла на трассу. Огни Выборга остались позади. Сквозь лобовое стекло Семён видел только ленту асфальта, уходящую в темноту. Он не задавал больше вопросов. Он просто вёз человека, в чьих глазах узнал призраков из своего собственного прошлого. И этого было достаточно.

Глава 8

Тяжелый МАЗ Семёна, фыркнув на прощание дизельным выхлопом, растворился в ночной темноте, уносясь в сторону Петербурга. Олег остался один. Тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра в верхушках сосен, обрушилась на него. Он стоял на перекрестке двух миров: позади — скоростная, освещенная трасса «Скандинавия», путь в большой город, путь погони. Впереди — узкая, уходящая во мрак дорога на Стрельцово, путь вглубь лесов и тихих поселков, путь в тень.
Он отошел от оживленной трассы метров на сто, скрывшись за автобусной остановкой. Голосовать на «Скандинавии» — самоубийство. Рано или поздно его заметят либо патруль, либо те, кто идет по его следу. Ему нужно было двигаться по второстепенным дорогам, где время течет медленнее и случайная машина — это событие, а не часть потока. Прошло минут сорок. Несколько современных иномарок пронеслись мимо, даже не сбавив ход. Олег уже начал подумывать о том, чтобы идти пешком, когда из-за поворота донесся надрывный, ни с чем не сравнимый рокот. Вскоре в слабом свете луны показался и сам источник звука — старенький, выцветший до цвета яичного желтка «Москвич-2140». Он ехал медленно, неуверенно, одна его фара светила куда-то в небо, другая тускло освещала дорогу перед собой.
Это был его шанс. Когда машина поравнялась с остановкой, Олег вышел из тени, подняв руку. Он не выглядел как типичный голосующий — он просто стоял на обочине, давая понять, что ему нужна помощь. К его удивлению, «Москвич» заскрипел тормозами и, проехав еще метров двадцать, остановился.
Дверь со стоном отворилась. За рулем сидел сухонький дед в старом ватнике, несмотря на то, что на улице был не лютый мороз. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, выражало скорее любопытство, чем опаску.
— Что, милок, припозднился? — прошамкал он, выпуская из салона облачко теплого воздуха с запахом бензина и табака.
— Машина встала, отец, — ровно ответил Олег, подбирая самую простую и правдоподобную легенду. — Километра три назад. Связи нет, вот, пытаюсь до жилья добраться.
— И куда ж тебе надобно?
— В Сосново, к родне. Думал, может, дотяну, — Олег назвал поселок почти наугад, зная, что он находится в том же направлении, но дальше по Приозерскому шоссе.
Дед крякнул и по-стариковски хитро прищурился.
— Ну, садись, коль по пути. Мне как раз в Сосново и надо, к дочке еду. Считай, повезло тебе.
Олег сел на протертое пассажирское сиденье. Дверь захлопнулась с дребезгом консервной банки. Внутри было на удивление тепло от ревущей печки.
—Михаил Ильич, — представился дед, втыкая первую передачу с таким усилием, будто выкорчевывал пень.
— Олег.
«Москвич» дернулся и медленно покатил по ночной дороге. Для Олега это было как перемещение во времени. После бешеной гонки на «копейке» и мощи многотонной фуры, неспешная, дребезжащая езда в старой советской машине казалась почти сюрреалистичной. Ильич оказался не слишком болтлив. Он вёл машину, сосредоточенно глядя на дорогу, и лишь изредка комментировал состояние асфальта или погоду.
Это было Олегу на руку. Внутри него все еще звенела стальная струна напряжения, но мерное покачивание и гул старого мотора постепенно убаюкивали тревогу, позволяя сосредоточиться. Сосново. В голове что-то щелкнуло. Он ведь не просто так назвал этот поселок. В Сосново проживал его давний друг, но с ним они не виделись уже четыре года. Хотя жили не так уж и далеко друг от друга.
Олег решил, что выбора у него нет, без денег далеко не уедешь. Хотя на щедрый займ рассчитывать не приходилось: его старый друг тоже работал в сельском отделении милиции. Он был одним из немногих, кому Олег мог бы доверять. Хотя бы отчасти. Судьба сама вела его, подкидывая спасительную нить.
Они ехали молча около часа, миновали Стрельцово, наконец выехали на Приозерское шоссе. Олег смотрел в окно на проносящиеся мимо темные силуэты деревень и лесов. Он был призраком, скользящим сквозь спящий мир на старой, почти незаметной машине.
— Ну вот, приехали, — проскрипел Ильич, когда впереди показались огни поселка. — Тебе куда тут?
— Тормозни в центре  у Бани. — Олег указал рукой на приземистое здание общественной бани. — Дальше сам дойду, не хочу тебя утруждать. Спасибо за помощь.
— Да какое там утруждать, — отмахнулся дед, останавливая автомобиль.
Машина, чихнув на прощание, растворилась во тьме, оставив Олега одного перед типовой панельной трехэтажкой, каких тысячи разбросаны по стране. Но для него она была одна. Кажется, тут. Память не подвела. В двух окнах на втором этаже горел теплый, манящий свет — два желтых квадрата в бархатной черноте ночи, обещавшие если не спасение, то хотя бы передышку.
Каждый шаг по гулким бетонным ступеням отдавался болью во всем теле. Он тяжело поднялся на второй этаж, остановившись перед дверью с потертой дерматиновой обивкой и маленькой медной шестеркой, тускло блеснувшей в свете лампочки. Первый нажим на кнопку звонка — тишина. Второй, более долгий, и из-за двери донеслись шаркающие шаги.
Щелкнул замок. Дверь приоткрылась, и в полоске света показалось лицо, которое Олег мог бы узнать из тысячи. Лицо, которое не изменилось за четыре долгих года: все те же мягкие черты, холеная кожа и вид избалованного отпрыска, который так часто сбивал с толку противников. Это была идеальная маска, ловушка для простаков. Потому что настоящая суть этого человека жила не на лице, а в его глазах. И сейчас эта суть сработала мгновенно. Сначала на лице отразилось недоумение — что за избитый ночной гость? — но глаза-сканеры уже делали свою работу. Они впились в Олега, как стальные лезвия. Прошили четыре года разлуки, прожгли свежие кровоподтеки и синяки, распознали знакомый силуэт под измятой одеждой. Анализ. Оценка. Узнавание. Все это заняло долю секунды.
И тут же лед в глазах растаял. Напряженное лицо озарилось широкой, мальчишеской, абсолютно искренней улыбкой.
— Олег! Японский бог! — прогремел на всю лестничную клетку радостный возглас.
— Я, — выдохнул Олег, чувствуя, как спадает чудовищное напряжение последних суток.
— Проходи, чего стоишь! — Сергей распахнул дверь, отступая в сторону. Когда Олег, шатаясь, переступил порог, за его спиной щелкнул замок тяжелой металлической двери, отсекая его от внешнего мира.
глюкозуВ теплой прихожей пахло домашней едой и покоем.
— Проблемы? — Сергей не спросил, а констатировал факт, окинув Олега быстрым, профессиональным взглядом.
— Да, Серега. Проблемы, — кивнул Олег.
— Поехали, разберемся! — мгновенное, рефлекторное предложение. Ни вопросов, ни сомнений. Только действие.
— Нет. Я уже разобрался.
— Жаль! — в голосе Сергея прозвучало неподдельное, почти хищное сожаление человека, упустившего хорошую драку. Он повернулся вглубь квартиры и крикнул: — Ира, у нас гости! Готовь аптечку!
Из комнаты, привлеченная голосами, вышла молоденькая девушка.
— Это моя жена, Ира, — с неприкрытой гордостью представил ее Сергей.
Впервые за последние сутки на разбитых губах Олега проступило подобие улыбки.
— Ты что, женился и меня не позвал? — в шутку возмутился он.
— Я звонил, — серьезно ответил Сергей. — Слал приглашения в пустоту. Ты же пропал, старик. Я даже не знаю, где ты теперь живешь.
— Человеку помощь нужна, а ты его в прихожей держишь, — с мягкой укоризной, но абсолютно деловым тоном сказала Ира. В ее голосе не было ни паники, ни страха при виде избитого незнакомца.
— Да, конечно! Нужна! — спохватился Сергей и скрылся в комнате.
— Проходите сюда, — Ира махнула рукой в сторону гостиной.
Олег, опираясь на стену, прошел за ней, исподтишка разглядывая жену друга. Худенькая, почти хрупкая, с короткой мальчишеской стрижкой, которая открывала тонкую шею. Огромные, печальные глаза на бледном лице и маленький, четко очерченный рот. Она напомнила ему персонажа из какой-то грустной японской анимации. Она усадила его на стул, и в этот момент из комнаты вернулся Сергей, водрузив рядом пузатую сумку с красным крестом на боку. Это был не аптечка, а целый арсенал полевого медика.
— Ого! — не сдержал удивления Олег.
— На всякий случай, — пожал плечами Сергей, будто это было в порядке вещей.
Ира работала почти профессионально, с той сноровкой, которая приходит с опытом. Обработала ссадины на лице и руках. Но главная проблема была с ногой. Пришлось переместиться в ванную, усадив Олега на табурет. Швы почти полностью разошлись, рана выглядела скверно, воспаленная и кровоточащая. Зашивать ее сейчас было опасно.
Но Сергей думал иначе. Он уже крутился рядом, размахивая огромной, зловеще изогнутой хирургической иглой.
— Давай, я тебе эту царапину вмиг заштопаю! Запросто!
Олег посмотрел на горящий нездоровым энтузиазмом взгляд друга, на его мощные, опутанные венами руки, сжимавшие иглу, как оружие, и наотрез отказался.
Сергей искренне обиделся.
— Зря ты специалисту не доверяешь, — пробурчал он, но иглу все же опустил.
Обошлись тугой давящей повязкой, которую Ира наложила с поразительной ловкостью.
Потом Ира, словно добрая фея из забытой сказки, накрыла на стол. Несмотря на поздний час, они ужинали долго и жадно, с наслаждением вгрызаясь в простую еду — жареную картошку с луком, соленые огурцы, черный хлеб. Олег рассказывал заранее заготовленную легенду о дорожно-транспортном происшествии, о заносе на скользкой дороге и вылете в кювет.
Он врал не потому, что не доверял. Врал, потому что боялся превратить этого человека в еще одного Ивана. Он знал, что стоит ему рассказать правду, и Сергей, не слушая возражений, ринется вместе с ним в самое пекло. Такой помощник был бы бесценен. Но Олег не мог так поступить. Не мог, потому что сейчас он смотрел в огромные, печальные глаза его жены. И ему казалось, что она знает. Знает, что за его будничными словами скрывается нечто страшное, и догадывается, чем это обернется, если он скажет правду.
Они говорили о пустяках, и это было спасением. Олег отдыхал душой и телом, позволяя себе раствориться в этом островке мира и покоя. Ира звонко смеялась, когда Сергей вспоминал, как они с Олегом когда-то давно отмечали 23 Февраля, чуть не спалив ведомственную баню. Олег и сам вспомнил тот день, и его губы тронула непривычная, ржавая от долгого молчания улыбка. Сколько же времени прошло? Лет шесть. Целая жизнь. Наконец Ира, с едва заметной тенью грусти, извинилась, сказав, что ей нужно срочно к соседке. Сергей проводил ее до двери. Вернувшись, он сел на свой табурет, придвинулся ближе, и маска добродушного хозяина слетела с его лица мгновенно.
— И все же. Что у тебя случилось? — неожиданно тихо, но твердо спросил он. — Я видел рану у тебя на боку. И на руке. Это не ДТП, не смеши меня. — Его глаза снова превратились в сталь. — Я видел пулевые и раньше.
— Не стоит об этом. Не хочу тебе врать, — честно признался Олег. — А правду сказать не могу.
— Твое дело. Вот только один в поле не воин, — как будто прочитав его мысли, заключил Сергей и залпом опрокинул в себя стопку водки. Олег не пил — смесь обезболивающих и антибиотиков в его крови была не лучшей компанией для алкоголя.
— Твою мать! — выдохнул Сергей, поморщившись и захрустев соленым огурцом. — Когда же эти «бодяжники» наконец подавятся своим суррогатом! Бррр… Покупаешь уже самую дорогую, а она все равно паленая.
— Никогда, Серый. Они не успокоятся, — с кривой усмешкой «утешил» его Олег. Перед глазами на мгновение всплыла картина: грязный подвал, пыточные столы и россыпь этикеток от элитной водки на полу. Он знал рецепт этого яда не понаслышке.
— Козлы! — отрезал Сергей.
Олег решительно махнул рукой:
— Наливай!
— А таблетки? — Сергей с деланым сомнением приподнял бровь.
— Хрен с ними!
— Ну, только пятьдесят. И всё!
— Хорошо. Лей.
Серый налил по стопке себе и Олегу, а бутылку демонстративно убрал под стол.
— Нечего травиться. Завтра нормальной найдем.
— Завтра мне нужно ехать. — Олег поднял свою рюмку. — Давай. За победу.
— Давай.
Стаканы глухо стукнулись друг о друга. Они выпили. Олег почувствовал, как огненная, пахнущая ацетоном жидкость обжигает горло. Он скривился так, будто проглотил яд.
— Точно! Козлы! — с чувством согласился он.
— Ну и куда собрался? — как бы между прочим осведомился Серый.
— Мне нужны деньги, — проигнорировав вопрос, в лоб сказал Олег.
Сергей, не говоря ни слова, встал и вышел в комнату. Вернулся через минуту. На стол перед Олегом легли несколько мятых купюр.
— Здесь четыре тысячи. Всё, что есть до зарплаты. Забирай. — Он сел и пристально посмотрел на друга. — Я же вижу, что ты не просто так свалился.
— Домой, — солгал Олег, и ложь показалась ему самому неуклюжей и жалкой.
— Да ладно! — Сергей подался вперед, и всё добродушие слетело с его лица. — Колись, что стряслось? Ты же знаешь, я могу помочь. Я вижу, что ты в дерьме по уши, Олег.
Олег знал, что он может помочь. О, как он мог помочь. За маской добродушного участкового скрывался человек совершенно иной породы. Бывший боец специальной роты внутренних войск «Егеря». О ее существовании не трубили по телевидению и не писали в газетах, но одно это слово, «Егеря», заставляло матерых, бежавших из колоний преступников биться в истерике. Потому что, если для их поимки привлекали боевые тройки «спецегерей», у них не было ни малейшего шанса выжить. Егеря шли не задерживать. Они шли забирать жизнь. И в ста случаях из ста — они ее забирали.
— Ну так что, поделишься горем? — Серый ждал, и его спокойствие было страшнее любого крика.
Олег тяжело вздохнул. Стена, которую он выстраивал внутри, рухнула.
— Поделюсь, — слова вырвались сами, тяжелые, как камни. — Только рассказ будет долгим.
— Попробуй, — коротко кивнул Серый.
— У меня украли девушку, которую я люблю… Убили друга…
Сталь в глазах Серого не просто блеснула — она воспламенилась холодным огнем.
— Все. Можешь не продолжать, — резко прервал он. Вся расслабленность слетела с него, словно ее и не было. Перед Олегом сидел Егерь. — Ее местонахождение известно? Силы противника?
— Подожди, Серый. — Олег потянулся под стол и достал бутылку. Но Сергей молча накрыл свою стопку широкой ладонью. Олег плеснул только себе, а бутылку снова убрал.
— Она не простая девушка, — сказал он, глядя в мутную жидкость. — А люди, которые ее похитили, — не простые уголовники.
— И кто же она?
— В общем, у нас на территории церковного двора убили милиционера… — Олег начал заново, с самого начала.
Серый слушал, не перебивая. Его лицо было неподвижным, как маска, и лишь глаза, темные и внимательные, следили за каждым словом. Олег старался говорить кратко, по-военному сухо излагая факты. Но когда он дошел до «Каличьей Дружины», до Аник-Воинов и древней силы, что текла в их жилах, рука Серого медленно потянулась к бутылке. Он не налил, просто сжал горлышко, словно ища опору в этом безумии.
Когда Олег закончил, в комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Серый сидел, поджав губы, глядя в одну точку.
— Я все равно должен задать этот вопрос, — наконец произнес он глухо.
— Задавай. — Олег смотрел на него в упор.
— Это правда? Все, что ты мне сейчас рассказал, — правда? — В голосе Серого не было насмешки, только тяжелое, почти болезненное напряжение. — И меня сейчас не снимает скрытая камера?
— Правда, — коротко ответил Олег.
Серый медленно налил себе стопку, поднес к губам, но потом, словно передумав, отодвинул ее в сторону. Алкоголь сейчас был лишним. Ему нужна была ясная голова.
— У тебя есть план? — деловито спросил он.
— Нет, — честно признался Олег. — Они наверняка при помощи Мороза уже расшифровали строки, которые указывают на местонахождение Камня. Чтобы найти Наталью, нужно сначала выйти на кого-то из главарей. Мороза, Лысого, кого угодно. Мы тоже расшифруем текст, придем на место и встретим их там. — Его голос стал жестче. — Убьем всех, кроме того, кто знает, где она. И заберем ее.
— Олег, — мягко, но твердо перебил его Серый. — Я человек прямой. И должен сказать тебе кое-что. — Он сделал паузу, подбирая слова, и эта пауза была страшнее любого приговора. — Если им уже известен путь к Камню, то такой свидетель, как твоя Наталья, им больше не нужен. Особенно Морозу.
Он замолчал. Слова повисли в воздухе, тяжелые и безжалостные, как надгробная плита.
Олег и сам понимал это. Понимал с той самой секунды, как за ним захлопнулась дверь подвала. Но признать — значило сдаться. А сдаваться он не умел.
— А вдруг! — Он поднял взгляд и посмотрел другу прямо в глаза. В этих двух словах была вся его надежда, отчаянная и хрупкая.
Серый выдержал его взгляд. Кивнул.
— Хорошо. Это всё, что я хотел сказать о грустном. — Серый хрустнул костяшками пальцев и слегка встряхнулся, словно отгоняя мрачные мысли. — Теперь о весёлом. Как мы расшифруем текст? Который тебе, так скажем… — он запнулся, и по его лицу скользнула странная гримаса, — …кхм… явился?
Серый снова кашлянул в кулак, явно пытаясь сохранить серьёзное выражение лица. — На даче у товарища, — продолжил он, не удержавшись. — С его дочерью. В процессе, так сказать…
Он не договорил, но его глаза красноречиво блеснули. В этом взгляде читалось всё: и мужское понимание, и едва сдерживаемый смех, и искреннее изумление. Он повидал достаточно, но древние пророчества, открывающиеся человеку в момент интимной близости, — это было что-то новенькое.
— Слушай, я много чего слышал про откровения свыше, — не выдержал Серый, — но чтобы вот так… Это, я тебе скажу, нестандартный канал связи с высшими силами.
— Хватит, — буркнул Олег, чувствуя, как уши предательски наливаются жаром.
— Нет, ну правда! — Серый уже откровенно ухмылялся. — Может, тебе для полной расшифровки ещё разок того… связаться с космосом?
— Серый!
— Всё-всё, молчу. — Он поднял руки в примирительном жесте, но смешинки в его глазах никуда не делись. — Ладно, давай к делу. Что там у нас? «Город крестом возложен на грудь…»— Ну, с первыми строчками более-менее ясно, — Олег потер переносицу, собираясь с мыслями. — «Город крестом возложен на грудь…» Это, скорее всего, какой-то город на территории России.
— Глубокомысленный вывод! — съязвил Серый, и в его голосе мелькнула тень прежнего ехидства. — Городов — сотни. Страна, если ты не заметил, огромная.
— Вот не надо этого, — оборвал его Олег. — Город, который построен в форме креста. Понимаешь? Не просто город, а город-крест. Это ключ.
— Десятки городов… — не сдавался Серый.
— Да ты хоть один назови! — воскликнул Олег.
Серый открыл рот, потом закрыл. Пожал плечами.
— Ну, я, пожалуй, не назову, — признал он без тени смущения. — Но мой знакомый доктор исторических наук — назовет. Кстати, завтра с утречка к нему и наведаемся.
— Ладно, завтра посмотрим, — согласился Олег. — «К сердцу…» — тоже понятно. Это и есть этот проклятый камень.
— Угу, — кивнул Серый. То ли соглашаясь с тем, что камень — сердце России, то ли с тем, что будь он трижды неладен.
— Но вот что такое «два солнца», которые укажут путь… — Олег задумчиво покрутил в руках пустую стопку. — Это для меня пока загадка.
— Да это может быть что угодно, — согласился Серый, откидываясь на спинку стула. — В древности этих солнышек было пруд пруди. Языческие боги, астрономические символы, геральдика…
Ещё два часа они ломали головы, выдвигая версии одна безумнее другой. К концу у Олега раскалывался череп, а ответа как не было, так и не появилось. Одной смекалки здесь было явно недостаточно. Требовались серьёзные познания, которыми, по словам Серого, обладал его знакомый учёный.
— Всё, хватит, — наконец сдался Серый. — Мы так до утра будем гадать на кофейной гуще. Сейчас — спать. Завтра едем к человеку с более совершенным разумом.
Олег согласился, но сон не шёл. Почти до рассвета он ворочался на продавленном диване, а в голове, как заезженная пластинка, крутились два вопроса: «Что за город?» и «Что за солнца?»
Проснулся он далеко за полдень. Тело ныло, но голова была ясной. Олег чувствовал себя сносно — впервые за последние дни. Они позавтракали вместе с Сергеем, который поднялся десятью минутами раньше. Ира, по-прежнему молчаливая и печальная, как японская статуэтка, накормила их яичницей с салом и крепким чаем.
 Двадцать минут тряски в раздолбанном автобусе, ещё пять минут пешком по тихим, заросшим сиренью улочкам, и они оказались перед массивным деревянным домом ранней советской постройки. Двухэтажный, с резными наличниками и облупившейся зелёной краской, он казался осколком другой эпохи, случайно уцелевшим посреди панельных пятиэтажек.
— Ну вот, пришли, — негромко сообщил Серый и толкнул скрипучую калитку.

Олег молча последовал за ним по узкой тропинке, петлявшей между кустами смородины и старыми яблонями. Они поднялись по крутой деревянной лестнице, пахнущей старым деревом и дождём. Серый надавил на кнопку звонка. Где-то в глубине дома раздался приглушённый, мелодичный перезвон — старомодный, как и всё здесь.
Прошло несколько секунд. За дверью послышались неторопливые, размеренные шаги, потом забрякал замок. Дверь отворилась с протяжным скрипом.
На пороге стоял мужчина за пятьдесят. Высокий, сухощавый, с умным, внимательным лицом. Редкие мазки седины в тёмных волосах и аккуратно подстриженной бороде придавали ему вид не столько старика, сколько человека, много повидавшего и много передумавшего. Глаза за стёклами очков в тонкой оправе смотрели цепко и оценивающе.
«Ну на-а-стоящий профессор», — мелькнуло в голове у Олега. Именно так он и представлял себе учёных мужей: немного рассеянный взгляд, мягкая улыбка и бездонная глубина за стёклами очков.
— Здравствуйте, Михаил Васильевич, — приветствовал хозяина Сергей.
— Здравствуйте, — кивнул Олег.
— Здравствуйте, здравствуйте, — радушно отозвался Михаил Васильевич, и его лицо озарилось искренней улыбкой. — Что же это ты, Сергей, совсем забыл старика? Не заходишь, не звонишь…
— Да всё работа, семья и так далее, — виновато развёл руками Серый.
— Ну, проходите, проходите. Чего мы тут на пороге топчемся. — Хозяин гостеприимно отступил в сторону, приглашая войти.
Он провёл их по тёмному, пахнущему старым деревом коридору в комнату, оказавшуюся его кабинетом. Сергей по-хозяйски опустился на диван, Олег устроился в одном из кресел. Михаил Васильевич занял кресло напротив, сложив руки на коленях.
Олег неторопливо оглядел комнату. Здесь царил тот особый, уютный хаос, который свойственен только жилищам истинных книжников. Стены почти целиком скрывались за книжными полками, набитыми томами до самого потолка. Корешки всех цветов и размеров — от толстых, тиснённых золотом энциклопедий до тонких, потрёпанных брошюр — теснились плечом к плечу, как солдаты в строю. Между полками, в редких просветах, виднелись старинные географические карты, пожелтевшие от времени, с причудливыми очертаниями давно исчезнувших государств. Потёртый кожаный диван с высокой спинкой, журнальный столик красного дерева и два кресла с гнутыми ножками — явно нэповских времён — дополняли картину. В углу, у окна, громоздился массивный письменный стол той же эпохи. На нём царил творческий беспорядок: стопки бумаг, раскрытые книги, видавшая лучшие времена настольная лампа с зелёным абажуром и могучее бронзовое пресс-папье в виде льва.
У Олега возникло странное ощущение, будто он шагнул в прошлое, провалился сквозь десятилетия в какой-нибудь профессорский кабинет начала двадцатого века. Но семнадцатидюймовый жидкокристаллический монитор, притаившийся между лампой и бронзовым львом, бесцеремонно возвращал в реальность, напоминая, что за окном всё-таки двадцать первый век.
— Это Олег Чурсинов, мой старый друг, — представил Олега Серый. — А это Михаил Васильевич Юшинский, доктор исторических наук и человек, который знает всё на свете.
Олег поднялся с кресла и пожал сухую, но крепкую руку хозяина. Рукопожатие было коротким, но Олег успел заметить, как цепкий взгляд учёного скользнул по его лицу, задержавшись на плохо заживших ссадинах. Впрочем, Михаил Васильевич ничего не сказал, лишь кивнул и опустился обратно в уютную утробу своего кресла. Олег последовал его примеру.
— У нас небольшая проблемка, — начал Серый, чуть подавшись вперёд. — И я подумал, что вы сможете нам помочь.
— Я весь внимание. — Михаил Васильевич устроился поудобнее и положил руки на потёртые бархатные подлокотники, приготовившись слушать.
— Я учусь в Университете МВД заочно, — взял слово Олег, на ходу сочиняя легенду. — У нас было несколько занятий по криптографии…
Брови Михаила Васильевича удивлённо поползли вверх, но он промолчал, позволяя гостю продолжить.
— В конце курса у нас будет зачёт, — Олег старался говорить ровно, как бы не замечая скептической мимики доктора наук. — Но, видите ли, я пропустил практически все занятия, и… В общем, тем, кто прогуливал, дали одну и ту же задачу. Сказали: зачёт получит только тот, кто её решит. Решит один — зачёт одному, остальные сдают со всеми. Решат двое — зачёт двоим. Можно объединяться в группы, но численность нужно было определить сразу. Олег остановился, чтобы перевести дух, и мельком бросил взгляд на Серого. Тот сидел с глазами размером с николаевский пятак, явно поражённый полётом фантазии друга.
— Текст таков… — Олег решил, что вранья достаточно, и перешёл к сути. — «Город крестом возложен на грудь, к сердцу два солнца укажут вам путь». Мне необходимо узнать, что это за город и что это за солнца.
— Хм. — Михаил Васильевич задумчиво забарабанил пальцами по подлокотнику. Его взгляд стал отстранённым, устремлённым куда-то внутрь, в бездонные архивы памяти. — Любопытно, любопытно… А где этот город расположен, вам не сказали?
— В России. Это точно, — ответил Олег.
— Ну, что я могу сказать вот так, навскидку… — Михаил Васильевич задумчиво пожевал губу. — Городов, имеющих форму креста, немало. И в России, и по всему миру.
Олег почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Тупик?
— Но! — Михаил Васильевич поднял палец, и в его глазах вспыхнул азартный огонёк учёного, почуявшего интересную загадку. — Построенный специально, с умыслом, в России — только один. Точнее сказать, на Руси был возведён такой один-единственный.
Где-то вдалеке, в непроглядной тьме отчаяния, для Олега забрезжил слабый лучик надежды.
— И что это за город? — Серый подался всем телом вперёд, словно гончая, взявшая след.
— Суздаль! — Михаил Васильевич торжественно воздел указательный палец к потолку, словно ставя невидимый восклицательный знак в конце своих слов.
— Это точно? — выдохнул ошеломлённый Олег.
«Так просто?» — пронеслось в голове. Хотя сам он, конечно, никогда бы до этого не додумался. Ни за сто лет.
— Абсолютно, — уверенно кивнул историк. — Я и сам-то узнал этот факт всего несколько лет назад, совершенно случайно. За основу градостроительного плана был положен перекрёсток древних дорог: из Ростова во Владимир и из Москвы в Муром. Эти две оси образуют символический крест в самом сердце города. К тому же такая планировка позволяла легче соблюдать пропорции при застройке. — Он развёл руками с лёгким сожалением. — К сожалению, никаких материалов по этой теме у меня под рукой нет. Но поверьте моему слову: это единственный город в России, построенный подобным образом намеренно.
— А как насчёт двух солнц, которые укажут путь? — не дал паузе затянуться Серый.
— А вот этого я вам сказать не могу, потому что попросту не знаю, — Михаил Васильевич виновато развёл руками. — Про два солнца, которые указывают путь к Суздалю или куда-либо ещё, я не слышал никогда. Это, скорее всего, современная придумка авторов вашего стиха. — Он хитро прищурился, и в уголках его глаз собрались лукавые морщинки. — М-да, интересные вещи нынче преподают в школе милиции. Криптография, надо же…

— Не то слово, — со значением подтвердил Серый, одарив Олега таким выразительным взглядом, что тот предпочёл отвести глаза.
— Спасибо за помощь, Михаил Васильевич. — Олег поднялся с кресла и протянул хозяину руку. — Вы меня спасли. А возможно, и не меня одного.
В его голосе прозвучала такая искренность, что историк на мгновение замер, вглядываясь в лицо гостя. Что-то мелькнуло в его глазах — понимание? Догадка? — но он ничего не сказал.
— Да полно вам, — отмахнулся Михаил Васильевич, рассмеявшись. — Мы ведь и половины загадки не разрешили. Какое там «спасли»…
— Половина — это тоже результат, — возразил Олег. — Да ещё какой. Иногда половина ответа важнее целого. Спасибо вам. Ещё раз. Не будем больше отнимать ваше время.
— Э, нет, так не пойдёт! — Михаил Васильевич поднялся следом и решительно преградил им путь к двери. — Останьтесь на чай. Я тут один, как сыч, кукую. Скука смертная. Оставайтесь, право слово!
В его голосе сквозило такое неподдельное одиночество, что отказать было невозможно. Олег переглянулся с Серым. Тот едва заметно пожал плечами: мол, почему бы и нет?
Они остались.
Чаепитие растянулось на добрых два часа. Михаил Васильевич оказался не только кладезем знаний, но и прекрасным рассказчиком. Он потчевал их крепким чаем из старинного самовара, домашним вареньем и историями — одна увлекательнее другой. О забытых городах и исчезнувших цивилизациях, о тайнах древних летописей и загадках, которые не разгаданы до сих пор.
Но ответа на главный вопрос — что же это за загадочные два солнца — они так и не нашли. Максимум, что смог предположить Михаил Васильевич, поглаживая бороду и задумчиво глядя в потолок, это то, что два солнца могут быть поэтическими образами Юрия Долгорукого и Владимира Красно Солнышко — двух великих князей, чьи судьбы были связаны с этими землями.
— Два солнца земли русской, понимаете? — увлечённо пояснял историк. — Метафора, аллегория…
Но как состыковать этих князей с конкретным местом, с реальным указателем на местонахождение Камня, Олег так и не смог. Это были красивые слова, но не координаты.
Когда они наконец вышли на крыльцо, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Серый подождал, пока за ними закроется калитка, и только тогда повернулся к Олегу.
— Ну ты и силён врать! — В его голосе смешались притворный ужас и неподдельное восхищение. — Задача по криптографии! В Университете МВД! Я чуть со стула не упал, пока ты заливал!
— А что я должен был ему сказать? — усмехнулся Олег, засовывая руки в карманы. — Что мы ищем мифический Алатырь-камень? Что России угрожает тайное общество, корни которого уходят в глубину веков? Что древние воины-калики охраняли эту тайну столетиями, а теперь какие-то отморозки хотят уничтожить сердце страны?
— Ну, когда ты так это формулируешь… — Серый хмыкнул. — Звучит как бред сумасшедшего.
— Вот именно.
Они шли по тихой улочке, усыпанной жёлтыми листьями. Вечерний воздух был свеж и прохладен, пахло дымом и увядающей листвой. Несмотря на все нерешённые загадки, несмотря на то, что половина ответа — это ещё не ответ, Олег чувствовал, как в груди разгорается что-то похожее на надежду.
Им был известен город.
Суздаль.
Это уже немало. Это уже направление. Это уже след, по которому можно идти.
Назад они возвращались в приподнятом настроении. Впервые за эти страшные дни Олег позволил себе поверить, что у него есть шанс. Маленький, призрачный, но всё-таки шанс.
Вернувшись домой, они застали Иру на кухне. Она молча кивнула им, не отрываясь от плиты, и Олегу снова показалось, что в её огромных глазах затаилась тревога. Она знала. Чувствовала. Но не говорила ни слова. Серый провёл Олега в комнату и плотно прикрыл за собой дверь.
— Ну, есть мысли? — спросил он, опускаясь на диван и закидывая руки за голову.
— Пока нет, — честно признался Олег. Он подошёл к окну и уставился на вечерние сумерки, опускающиеся на посёлок. — Думал сориентироваться на местности. Приехать в Суздаль, осмотреться, прощупать почву…
— Тогда завтра едем в Кострому, — безапелляционно заявил Серый.
Олег резко обернулся.
— Почему в Кострому? — Он нахмурился. — И вообще… Как у тебя с работой? Что скажет Ира? Ты же не можешь просто так сорваться и уехать невесть куда.
— Могу, — спокойно ответил Серый. — В Кострому — потому что там живёт мой армейский товарищ. Он поможет нам добраться до Суздаля с той стороны, откуда нас не ждут. И вообще… — он многозначительно усмехнулся, — поможет.
— А работа? — не унимался Олег.
— Я уже неделю как в отпуске, — отмахнулся Серый. — Целый месяц свободы. Жена, конечно, планировала, что мы на море махнём, но… — он развёл руками, — обстоятельства изменились.
— Серый, это не отпускное приключение, — Олег покачал головой. — Ира тебя убьёт. А если не она, то те, кто идёт за мной.
— Ира поймёт, — твёрдо сказал Серый. — Она у меня золотая. Всё понимает. К тому же… — он посмотрел другу прямо в глаза, — ты бы на моём месте поступил так же. И не спорь.
Олег отошёл от окна и сел в кресло напротив друга.
— Серый, послушай меня. Нас могут убить. Это не шутки, не игра в казаки-разбойники. — Его голос стал глухим и тяжёлым. — Я уже потерял одного человека. Хорошего человека. Не хочу, чтобы ты стал вторым.
Серый выдержал его взгляд. Ни тени сомнения, ни намёка на страх.
— Нас? Убить? — Он картинно изобразил на лице крайнее удивление. — Никогда! Особенно если мы уговорим Алёшу Поповича из костромской глубинки. Тогда точно вернёмся живыми. Все трое.
— Попович — это фамилия? — не понял Олег.
Серый рассмеялся — искренне, по-мальчишески.
— Нет, это прозвище. В честь богатыря. Ну, того, который на картине Васнецова. — Он приложил ладонь ко лбу козырьком и вытянул шею, пародируя знаменитую позу Ильи Муромца, всматривающегося в даль. — Три богатыря, понимаешь? Только мы покруче будем.
— А он что, тоже по лесам скитался? — В голосе Олега впервые за вечер мелькнула тень улыбки.
— Скитался, — кивнул Серый, и его глаза стали серьёзными. — Вместе со мной. В местах, про которые лучше не вспоминать. Он из наших, Олег. Из Егерей. И если кто-то может помочь нам выбраться из этого дерьма живыми, то это он.
Олег помолчал. За окном окончательно стемнело. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот мирный, обыденный звук казался пришельцем из другого мира. Из мира, где не существовало ни древних камней, ни тайных обществ, ни людей, готовых убивать за власть над чем-то непостижимым.
— Едем, — наконец решил Олег.
Серый молча кивнул. Слова были не нужны.
Чуть позже хлопнула входная дверь — вернулась Ира. Олег слышал, как Серый встретил её в прихожей, как они о чём-то тихо заговорили, а потом их голоса переместились в спальню. Дверь за ними закрылась.
Олег остался на кухне один. Он сидел, уставившись в одну точку, и нервно барабанил пальцами по столу. Из-за стены доносились приглушённые голоса — сначала спокойные, потом всё более взбудораженные. Он не разбирал слов, но интонации говорили сами за себя. Ира что-то горячо доказывала, Серый отвечал — ровно, но настойчиво. Потом голоса снизились до шёпота, и это было ещё хуже. Шёпот всегда означает, что разговор зашёл туда, куда нельзя пускать посторонних. Наконец шептание оборвалось. В наступившей тишине голос Иры прозвучал особенно отчётливо — расстроенный, звенящий от едва сдерживаемых слёз:
— Езжай куда хочешь!
Хлопнула межкомнатная дверь. Олег вздрогнул. Через несколько секунд на пороге кухни появился Серый. На его лице сияла широкая улыбка, но глаза выдавали — в них метались нервные блики, тени только что закончившегося тяжёлого разговора.
— Ну вот и всё! — бодро объявил он. — Едем.
— Мне кажется, тебе всё-таки не стоит, — осторожно сказал Олег. — Только расстроил молодую жену. Может, правда, не надо?
— Всё решено. Тема закрыта. — Серый махнул рукой, отметая возражения. — Это она так… Просто переживает. Женщины, сам понимаешь. Через час отойдёт. Я пока схожу в магазин, продуктов прикуплю на дорогу.
Он накинул куртку и вышел, оставив Олега наедине с тишиной и остывающим ужином.
«Правильно ли я поступаю?» — думал Олег, рассеянно ковыряя вилкой варёную картошку. Есть не хотелось. Кусок не лез в горло.
«Если с Серым что-то случится, а я останусь жив… Что я скажу этой девочке? Этой двадцатилетней девочке с печальными глазами, которая только начала строить свою жизнь? Что я ворвался в их дом посреди ночи, избитый и окровавленный, и забрал у неё мужа? Увёл на смерть?»
Он отложил вилку. Аппетит пропал окончательно. «Нет. Если он погибнет — лучше сразу пулю в висок. Не смогу жить с этим».
Олег тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли.

«Да что это я? Совсем раскис. Нельзя так думать. Одному мне туда не пробраться — это факт. А если кто и выберется живым из этого самоубийственного похода, так это скорее Серый, чем я. Он — спец. Он создан для таких дел. А я… Я просто должен сделать то, что должен».
Двадцать минут тянулись как двадцать часов. Олег так и просидел на кухне, глядя в темнеющее окно. Ира не выходила из комнаты. За тонкой стеной стояла тишина — ни звука, ни движения. И эта тишина давила на Олега сильнее любых упрёков.
Наконец хлопнула входная дверь, и на пороге возник Серый с пакетами в руках. Его щёки раскраснелись от холода.
— Всё нормально! Ух! — Он потёр замёрзшие руки, дуя на пальцы. — Подмораживает конкретно.
— Не поймёшь эту погоду, — отозвался Олег, радуясь возможности сменить тему. — То оттепель, то мороз. Как будто природа сама не знает, чего хочет.
— Нормальное явление для Ленинградской области, — философски заметил Серый, выкладывая продукты на стол. — Тут всегда так. Сам знаешь.— Значит, нам придётся столкнуться с людьми подготовленными, — с какой-то бесшабашной радостью произнёс Сергей, и его глаза азартно блеснули. — Это хорошо!
— Чего же тут хорошего? — искренне удивился Олег. — Эти боевики, что появились под конец, — настоящие профессионалы. Работают чётко, без суеты. Да и Мороз, хоть и с повадками церковного дьякона, «Сломленный», и у него фляга свистит по полной он явно самый опасный. А может, он вообще богатырь. Ты его не видел — я видел.
— Ладно, — Серый поднялся и потянулся. — Спать. Завтра рано вставать.
— Глубокомысленное замечание, — усмехнулся Олег, так и не поняв, почему друга так забавляла перспектива схватки с подготовленными бойцами. Лично его куда больше устроили бы дилетанты. С дилетантами проще. Они совершают ошибки.
Олег не сомкнул глаз. Веки упрямо дрожали, отказываясь оставаться закрытыми, и сон не приходил, как ни старался он его призвать. Мысли метались в голове бесконечной каруселью. Наталья. Её лицо, её голос, её смех. Иван — друг, которого он не уберёг. Отец Сергий с его мудрыми глазами и тяжёлыми словами. Мороз — этот ледяной взгляд, эта маска благочестия, скрывающая нечто древнее и беспощадное. Олег перебирал и оценивал каждое своё действие, каждое решение. Что он сделал не так? Где ошибся? Можно ли было всё изменить? За окном наконец сдался уличный фонарь — после бесплодных мерцающих попыток разогнать тьму он всё-таки загорелся ровным, мертвенно-бледным светом. Шторы были не задёрнуты, и комната, где Олег лежал на продавленном диване, наполнилась призрачным сиянием.
Он встал и подошёл к окну. Фонарь располагался неудачно — бил прямо в глаза, но зато освещал улицу как театральную сцену. Пожухлая осенняя трава, покрытая кристаллами инея, радостно искрилась в его лучах, словно усыпанная битым стеклом. Красиво. И мертво. Одним резким движением Олег задёрнул тяжёлую штору, погружая комнату обратно во мрак.
«Почему там, в подвале, эта фурия не пустила в ход гранату?» — в который раз пронеслось в голове. Она держала её в руке. Одно движение — и он бы сейчас беседовал с духами предков, а не ворочался на чужом диване. Почему она замешкалась? Что её остановило? Мысль ускользнула, не оформившись.
В шесть утра за стеной послышалось движение — проснулся Сергей. Олег различил приглушённый голос: друг с кем-то разговаривал по телефону. Короткие, деловитые фразы. Олег поднялся, размял затёкшую шею и вышел в коридор.
— Проснулся? — Серый улыбнулся, кладя трубку на рычаг старенького телефона. Он уже был одет — свежий, бодрый.
— Как видишь, — буркнул Олег. Он чувствовал себя разбитым, невыспавшимся, с тяжёлой головой. А Серый — вот он, как огурчик. Порода, что ли, такая?
— Ну тогда выпьем чайку — и через сорок минут выезжаем. Договорился с другом, он подбросит нас до Питера. А там — электричка до Костромы.
— Угу, — только и смог ответить Олег.
Машина закрутилась. Остановить её было уже невозможно.
Завтракали на скорую руку — бутерброды с колбасой и сыром, крепкий чай, обжигающий горло. Не до изысков. Пока Олег дожёвывал последний кусок, Серый исчез в комнате и вернулся с ворохом одежды.
— Держи. В своём тряпье светиться не стоит.
Олег переоделся. Синие потёртые джинсы, чёрный свитер крупной вязки, поверх — матерчатая куртка цвета хаки, достаточно длинная, чтобы скрыть то, что нужно скрыть. Серая вязаная шапочка довершила образ. Ботинки остались прежние — те самые, что подарила Наталья. Единственное, что связывало его с ней сейчас.
— Всё, выходим. — Серый бросил взгляд на часы.
— Может, ещё не подъехал? Давай хоть в окно глянем.
— Незачем. — Серый уже накидывал куртку. — Он всегда подъезжает вовремя. Как швейцарские часы. Сказал «через сорок» — значит, через сорок. Ни минутой больше.
Они сбежали вниз по гулкой лестнице. Олег толкнул дверь подъезда — и замер на пороге.
У обочины, сверкая серебристыми боками в свете раннего утра, стоял огромный «Шевроле». Массивный, хищный, он казался пришельцем из другого мира посреди этих обшарпанных пятиэтажек и ржавых «жигулей». Мощный дизель негромко урчал, выпуская в морозный воздух облачка белого пара.
— Ничего себе у тебя друзья! — присвистнул Олег. — И как он тебя не послал — в шесть-то утра?
— На то и друг, чтобы помогать, когда плохо и надо, — просто ответил Серый. — Я его с детства знаю. Вместе выросли.
Он первым приблизился к серебряному монстру и распахнул переднюю дверь. Изнутри пахнуло теплом и хорошей кожей.
— О-о-о! — раздались радостные возгласы, словно они не созванивались несколько минут назад, а встретились случайно после многих лет разлуки. — Привет, Серый!
— Здоро;во, Серый, друг! — не менее горячо откликнулся Сергей, запрыгивая на переднее сиденье.
«Они ещё и оба Серые», — Олег невольно ухмыльнулся. Судьба явно имела своеобразное чувство юмора.
— Залезай, — бросил ему Серый, кивнув на заднюю дверь.
Олег открыл тяжёлую дверцу и нырнул в тёплое нутро джипа. Мягко плюхнулся на кожаные сиденья цвета топлёного молока. Внутри пахло дорогим парфюмом и ещё чем-то неуловимо мужским — то ли табаком, то ли оружейной смазкой.
— Знакомьтесь, — Серый обернулся к Олегу. — Это Олег.
Олег подался вперёд и протянул руку.
— Сергей, — водитель обернулся, и Олег увидел крепкое, загорелое лицо с внимательными серыми глазами. Рукопожатие было коротким, но крепким. — Друзья зовут Серым. Но раз уж нас тут двое таких, можешь звать просто Серёга.
Сергей-водитель выглядел внушительно. Даже сидя за рулём, он производил впечатление человека-глыбы: массивное телосложение, крутые плечи, обтянутые дорогой кожаной курткой, и крепкие руки с набитыми костяшками — руки человека, который умеет ими пользоваться не только для переключения передач. Трёхдневная щетина и короткая стрижка жёстких, словно проволока, волос дополняли портрет. Если бы не черты лица, сквозившие какой-то неожиданной, почти детской добротой, его можно было бы запросто принять за одного из тех, кто в лихие девяностые сколотил состояние, выбивая из барыг их кровные в тёмных подворотнях.

Автомобиль мягко тронулся с места и покатил вперёд, плавно набирая скорость. Движок урчал еле слышно, подвеска глотала ухабы разбитого асфальта, и казалось, что они не едут, а плывут над дорогой.
Серый всю дорогу болтал с тёзкой-водителем — о чём-то своём, мужском, непонятном. Изредка оба хохотали, вспоминая какие-то общие истории. Олег не вслушивался. Он молча смотрел в окно на пролетающие мимо пейзажи: серые деревеньки, голые берёзы, бескрайние поля, подёрнутые инеем. Россия. Бесконечная, печальная, прекрасная.
Из динамиков негромко, почти интимно, напевал хрипловатый голос Михаила Круга:

…Он влетел к ней, как сойка влюблённая,
А она ему финкой калёною
В грудь ударила за упокой…

Песня была под стать настроению — тоскливая, надрывная, пропитанная какой-то безнадёжной русской тоской. Олег прикрыл глаза, и мерное покачивание машины, тепло салона и убаюкивающий голос из динамиков сделали своё дело. Вскоре долгожданный сон — тяжёлый, без сновидений — погрузил его в спокойное забытьё.
Просыпаться не хотелось. Было тепло и уютно, и где-то на краю сознания ещё звучала та самая песня. Но его настойчиво трясли за плечо, и Олег нехотя разлепил глаза.
Над ним склонился Серый.
— Вставай. Приехали.
Олег потёр лицо ладонями, прогоняя остатки сна. Удивительно, но этот короткий, урывками выхваченный отдых пошёл на пользу. Голова больше не казалась чугунной, как час назад. Мысли прояснились, тело слушалось.
Он выбрался из тёплого нутра джипа — и тут же его пробрал озноб. Холодный воздух впился в кожу тысячей мелких иголок. Олег поёжился, втянув голову в плечи. Его начало потряхивать — то ли от холода, то ли от напряжения, то ли от того и другого разом.
Питер встретил их хмурым небом и пронизывающим ветром с залива.
Попрощавшись с Сергеем — крепкое рукопожатие, короткое «удачи, мужики» и рёв дизеля, растворяющийся в городском шуме, — они двинулись к Московскому вокзалу. Питер жил своей обычной жизнью: спешащие люди, гудки машин, запах выхлопных газов и чего-то неуловимо морского, что всегда витает над этим городом.
В билетной кассе выстояли небольшую очередь. Хорошо, что паспорт Олега никуда не делся — так и лежал в бардачке «копейки». Маленькое чудо посреди всего этого безумия. Два билета до Костромы обошлись в сущие копейки — плацкарт, не царские хоромы, но сейчас не до комфорта. До поезда оставалась ещё целая пропасть времени — почти пять часов. Торчать на вокзале, среди бомжей и транзитных пассажиров, не хотелось.
— Пошли пожрём нормально, — предложил Серый. — Тут недалеко кафешка есть, «Депо» называется. Нормальное место. Кафе с таким железнодорожным названием оказалось уютным заведением с тяжёлыми деревянными столами и приглушённым светом. Они заказали по-мужски: мясо, картошку, салат и по кружке тёмного пива — для аппетита. Когда Серый расплачивался, Олег заметил в его руках пухлую пачку купюр. Явно больше тех четырёх тысяч, что он давал накануне.
— Деньги-то откуда? — усмехнувшись, спросил Олег.
— Серёга одолжил, — невозмутимо ответил Серый, пряча бумажник.
— Ну понятно, — протянул Олег. Друзья у Серого были что надо. С такими не пропадёшь.
Просидев в «Депо» часа два, они решили пройтись — размять ноги и убить оставшееся время. Ноги сами вынесли их на Невский проспект. Главная артерия Петербурга пульсировала жизнью даже в этот будний день: толпы туристов, уличные музыканты, сверкающие витрины бутиков. Во время прогулки Олег, словно намагниченный, свернул к знакомой вывеске — «Охота и рыболовство». Этот магазин с детства притягивал его какой-то необъяснимой силой. Он никогда не мог пройти мимо — даже если не собирался ничего покупать. Просто постоять, поглазеть на оружие, подержать в руках холодную сталь, почувствовать её вес и баланс. Они провели там добрых полчаса, перебирая ножи, разглядывая ружья и арбалеты, примеряя разгрузки и тактические жилеты. Продавец, видя опытных покупателей, не лез с советами — просто молча подавал то, на что указывали.
— Эх, — вздохнул Серый, когда они наконец вышли на улицу. — Заскучал я по всему этому.
— По чему — этому? — не понял Олег.
— Да по всему, — Серый неопределённо повёл рукой. — По приключениям. По оружию в руках. По ощущению, что от тебя что-то зависит. Понимаешь? Сидишь в деревне. Чего-то не хватает.
— Я тоже в деревне только в другой. — засмеялся Олег. —Ну вот, — загробным тоном продолжил Олег загробным тоном, — скоро твоя мечта осуществится. Приключений будет — хоть отбавляй. Если выживем.
Серый хмыкнул, но промолчал. Они шли по Невскому, и людской поток обтекал их, как вода обтекает камни.
— Меня всегда поражало, — вдруг заговорил Серый, — как ты умудряешься находить на свою задницу такие проблемы, которых, казалось бы, и в природе-то не существует.
— Ты не первый, кто мне это говорит, — невесело усмехнулся Олег.
— Нет, серьёзно. Как ты умудрился откопать каких-то древних хранителей? Тут, у нас, в России? Да ещё в своей богом забытой дыре? — Серый покачал головой. — Если честно, я до сих пор до конца не верю. Нереальность какая-то. Если бы мне такое рассказал кто-то другой — послал бы к чёрту, не раздумывая.
— Поверил бы, Серый. Ещё как поверил бы, — Олег рассмеялся, и этот смех был первым настоящим, искренним смехом за последние дни. — Ты же романтик. Такой же, как и я. Нас таких за версту видно.
— Что есть, то есть, — Серый улыбнулся и развёл руками, признавая очевидное. — Не вытравишь. Сколько лет прошло, а всё равно тянет на приключения, как мальчишку. Жена говорит — не повзрослел. А я думаю — просто не закостенел.
Они шли по Невскому, лавируя между прохожими. Ветер с Невы пробирал до костей, но после душного кафе это было даже приятно.
— Всё хочу спросить, — произнёс Олег, засовывая руки поглубже в карманы куртки. — А ничего, что мы без предупреждения к твоему другу заявимся? Вот так, с бухты-барахты? Люди всё-таки планы строят, живут своей жизнью…
— Нормально, — отмахнулся Серый. — Он свой человек. Мне всегда рад. Хоть в три ночи приди — дверь откроет и спрашивать не будет. Сначала накормит, напоит, а потом уже — что случилось. Такие люди, брат, на дороге не валяются.
— Редкая порода, — согласился Олег.
— Вымирающая, — кивнул Серый. — Но мы ещё держимся.

Глава 9

— Какого хрена ты припёрся?! У меня сын растёт!..
Это были первые слова приветствия, которые обрушились на Серого, едва дверь распахнулась. На пороге стоял высокий светловолосый парень с длинными русыми волосами, собранными в небрежный хвост, и удивительно мягкими, почти женственными чертами лица. Впрочем, мягкость эта была обманчива — в голубых глазах плясали совсем не мягкие искры.

При чём тут его сын, Олег пока не понимал. Он стоял чуть позади Серого, переминаясь с ноги на ногу на ледяном костромском ветру, и пытался сообразить, как эта встреча вяжется с рассказами друга о «своём человеке, который всегда рад».
Нужно сказать, что место, куда они приехали, было не самой Костромой, а довольно далёким пригородом — глухой деревенькой в десяток домов, половина из которых стояла с заколоченными окнами. Хибара, в дверь которой они наконец достучались после долгих блужданий по раскисшей грунтовке, выглядела так, будто её строили ещё при царе Горохе и с тех пор принципиально не ремонтировали. Покосившееся крыльцо, просевшая крыша, облупившаяся краска на ставнях. Олег, оглядывая сгущающиеся вечерние сумерки и чёрную стену леса на горизонте, уже прикидывал, как они будут добираться обратно в город, если их сейчас пошлют куда подальше.
— Здоровеньки булы, Алёша! — радостно взвыл Серый, словно не слыша явного недовольства в голосе хозяина. Он широко раскинул руки для объятий. — Принимай гостей!
И, не дожидаясь приглашения, бесцеремонно ввалился внутрь, отстранив в сторону опешившего от такой наглости Алексея. Тот на мгновение застыл с открытым ртом, а потом кинулся следом, продолжая возмущённо что-то бормотать.
— Ну и дела! — Олег поправил сползшую на глаза шапку и, шмыгнув носом, двинулся за ними. Если бы ветер не пробирал так отчаянно насквозь своими ледяными, костлявыми пальцами, он, пожалуй, предпочёл бы подождать развязки снаружи. Но перспектива превратиться в ледяную статую пересилила деликатность.
Возбуждённые голоса уже раздавались где-то в глубине дома, когда Олег, протопав по скрипучим крашеным половицам тесных сеней, взялся за холодную металлическую ручку и потянул дверь на себя.
Серый стоял на пороге комнаты, всё ещё с распростёртыми объятиями. Алексей — чуть поодаль, загораживая своим телом вход в следующее помещение, словно последний рубеж обороны. Олег быстро огляделся. Небольшая кухня — чистая, ухоженная, несмотря на убогость самого дома. Беленая кухонная печь, потрескивающая дровами и источающая живительное тепло. Простая, но добротная деревянная мебель. Окно с трогательными белоснежными занавесками в кружевах — явно женская рука.
— Проходи, не выстужай! — раздался властный женский голос откуда-то сбоку.
Олег вошёл, слегка потеснив Серого, и повернулся к говорившей. Среднего роста, плотненькая, но ладно скроенная девушка с решительным лицом и цепким взглядом карих глаз. Даже в домашнем халате и фартуке она выглядела так, будто командовала здесь всем и вся — и привыкла, что её слушаются беспрекословно.

Олег попытался изобразить свою самую обезоруживающую улыбку — ту, что обычно действовала на женщин безотказно. Никакого эффекта. Именно эта— смерила его таким взглядом, каким опытный прапорщик смотрит на новобранца, посмевшего явиться на построение с расстёгнутой пуговицей.
— Лёха, да брось ты! Это же я — твой брат и боевой товарищ! — Серый оправдывался за неожиданный визит, прижимая руки к груди в театральном жесте раскаяния. — Я знаю, знаю — незваный друг хуже пьяных двух…
Он намеренно переврал народную мудрость, и по хитрому блеску в его глазах было видно, что сделал это нарочно — разрядить обстановку.
— Но ты пойми! — продолжал он, понизив голос до заговорщицкого полушёпота. — Если не поможешь — нам конец. Полный и безоговорочный. Так что давай по русскому обычаю: сначала накорми, напои, в баньку своди, а уж потом — хошь вари, хошь сырыми жри. Мы не гордые, мы согласные.
— Ты что, бредишь?! — Алексей всплеснул руками, и его голос сорвался на фальцет. — Я же просил — три года не беспокоить! Три года, Серый! Какая, к чёрту, банька?! Я тебе что — баба-яга?
— Нет, — Серый расплылся в широченной ухмылке. — Ты — баба-ёг!
И заржал — громко, раскатисто, как конь, почуявший овёс. Смех его гулким эхом прокатился по тесной кухне, заставив задребезжать стёкла в старых рамах.
Алексей стоял, багровея от возмущения, сжимая и разжимая кулаки. Его жена, скрестив руки на груди, наблюдала за происходящим с выражением человека, который видел и не такое.
— Ладно, всё! — Серый неожиданно оборвал смех, словно выключили рубильник. Лицо его мгновенно стало серьёзным, жёстким — лицом совсем другого человека. Того, кого Олег видел вчера ночью, когда речь зашла о деле. — Нужна твоя помощь, Лёха. Настоящая. Если бы не было смертельной необходимости — я бы тебя не побеспокоил. Ты меня знаешь.
Повисла пауза. Алексей смотрел на Серого долгим, изучающим взглядом. Что-то менялось в его лице — уходила показная злость, отступало раздражение. Под ними проступало что-то другое. Понимание. Память о чём-то общем, пережитом вместе.
— Знаю, — наконец проворчал он, и голос его смягчился. — Знаю я тебя, чёрта лысого.
Олег почувствовал, как обстановка начинает разряжаться. Напряжение, висевшее в воздухе, как натянутая струна, ослабло. Ещё не мир, но уже перемирие.
— Лена, собери на стол, — негромко сказал Алексей, и в его голосе уже не было прежней враждебности.
Плотненькая властная девушка, не говоря ни слова, развернулась к холодильнику и извлекла оттуда запотевшую бутылку с мутноватой жидкостью — явно домашнего производства. Самогон. Настоящий, деревенский.
— Вот это по-нашему! — заявил Серый, азартно потирая руки. — Люблю, когда с пониманием. Лена, Алексей, это Олег, — представил он. — Мой старый друг. Хороший человек.
— Очень приятно, — девушка окинула Олега оценивающим взглядом с головы до ног, словно прикидывая, сколько он весит и сколько хлопот от него будет. По всей видимости, результат осмотра её не слишком впечатлил.
— Алексей, — хозяин дома протянул руку.
— Олег, — он ответил на рукопожатие. Ладонь у Алексея оказалась большая, неожиданно мягкая и горячая, как печка. Но взгляд… Взгляд был совсем другим. Голубые глаза смотрели на Олега тяжело, пристально, словно рентгеном просвечивали насквозь, заглядывая куда-то в самую глубину.
«Бррр». Олег еле сдержался, чтобы не передёрнуть плечами. Было в этом взгляде что-то первобытное, звериное — так волк смотрит на чужака, забредшего на его территорию. Олег уже приготовился к тому, что сейчас ему безоговорочно укажут на дверь. Но Алексей молча выпустил его руку и отвернулся, принявшись помогать жене накрывать на стол.Испытание, похоже, было пройдено. По крайней мере, первое.
Они с Серым разделись в тесных сенях, развесив куртки на деревянных крючках. Лена молча подала две пары домашних тапочек — войлочных, тёплых. Серый тут же сунул ноги в свою пару, а Олег по привычке отказался, качнув головой.
Он не любил домашнюю обувь и всегда чувствовал себя в тапках неуютно. Они словно разрывали какую-то невидимую связь с окружающим миром, лишали его чего-то важного — может быть, ощущения твёрдой почвы под ногами. Странность, которую он и сам не мог объяснить: любую другую обувь, даже тяжёлые берцы, он носил свободно, не чувствуя ни малейшего дискомфорта. Алексей снова бросил на него подозрительный взгляд, но ничего не сказал. Только чуть сузил глаза, словно делая какую-то пометку в памяти. Потом все расселись за столом. Стол был большой, дубовый, явно помнивший ещё советские времена. И на нём, словно по волшебству, в считанные минуты появилось столько всего, что глаза разбегались. Солёные огурчики и квашеная капуста в глиняных мисках. Сало, нарезанное тонкими ломтиками, с розовыми прожилками мяса. Селёдка под луком, лоснящаяся от масла. И картошка — рассыпчатая, дымящаяся, только что снятая с печи, — в большой чугунной сковороде. Олег смотрел на это великолепие, и рот непроизвольно наполнялся слюной. Когда он в последний раз ел по-настоящему? Не перехватывал на бегу, не давился сухими бутербродами — а именно ел, как нормальный человек?
— Такое ощущение, что вы нас ждали… — озвучил Серый мысль, которая крутилась у Олега в голове.
— Да вас за версту видно! — ответил Алексей, и непонятно было — то ли всерьёз, то ли в шутку. В его голосе мелькнула странная нотка, которую Олег не смог распознать.
— Ну, давайте! За знакомство! — Серый поднял гранёную стопку, до краёв наполненную мутноватым самогоном. — Чтоб не последняя!
Олег, не отставая от остальных, взметнул свой стопарь. Стеклянные грани сверкнули в тусклом свете кухонной лампы. Они звонко чокнулись, и Олег одним движением опрокинул содержимое в рот. Жидкий огонь прокатился по горлу, обжигая и согревая одновременно. Сколько там было градусов — знал, наверное, только домовой, если таковой водился в этой покосившейся избе. Но самогон был чистый, без сивушной горечи, — видно, Алексей знал толк в этом деле. После третьей Олег окончательно расслабился. Напряжение последних дней отступило куда-то на задворки сознания, тело налилось приятной тяжестью, а мысли стали лёгкими и свободными. Даже постоянная, ноющая тревога за Наталью немного притупилась.
— Ну, — Алексей откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, — что у вас случилось? Выкладывайте.
В его голосе появились нотки великодушия — самогон делал своё дело, смягчая даже самые суровые сердца.
Олег решил взять инициативу в свои руки.
— У меня украли девушку. Девушку, которую я люблю.
— Да ты что! — Алексей иронически ухмыльнулся, приподняв бровь. — А она об этом знает?
Олег смутился. Вопрос попал в больное место, и он почувствовал, как кровь приливает к щекам. Но тут же взял себя в руки.
— Мне достаточно того, что я её люблю! — отрезал он жёстче, чем собирался. — Это моё дело.
— Ну хорошо, хорошо, — примирительно поднял руки Алексей. — Не кипятись. Продолжай.
— Её похитили какие-то сектанты. И теперь скрываются где-то в Суздале.
— Сектанты? — брови Алексея поползли вверх. — В Суздале?
— Расскажи ему всё, — Серый ободряюще дотронулся до плеча Олега. — Всё, как есть. Он поймёт.
Олег глубоко вдохнул, медленно выдохнул воздух из лёгких и начал рассказывать. Примерно ту же историю, что недавно поведал Сергею, — про отца Сергия и Каличью Дружину, про Аник-Воинов и Мороза, про древний Камень и тех, кто хочет его уничтожить. Про Наталью. Про Ивана, которого он не уберёг.
Всё время, пока он говорил, Алексей и Лена слушали молча, не перебивая. Хозяин дома сидел неподвижно, как изваяние, только изредка постукивая пальцами по столешнице. Лена застыла у печи, скрестив руки на груди. Когда Олег закончил, в кухне повисла тяжёлая тишина. Слышно было, как потрескивают дрова в печи и где-то за стеной тикают часы.
Лена молча встала и вышла в комнату, не сказав ни слова. Её лицо ничего не выражало, но спина была напряжённой, как струна.
— Да-а, — наконец протянул Алексей, почёсывая подбородок. — Забавно. История, конечно, та ещё… — Он помолчал, словно переваривая услышанное. — А от меня-то что нужно?
— Пойти с нами, — Серый подался вперёд, впившись взглядом в лицо друга. — Показать путь. Найти её! Ты же можешь, Лёха. Я знаю, что можешь.
— Нет, — Алексей покачал головой. — Исключено.
Олег разочарованно отвернулся в сторону. В душе поднялась волна горького разочарования, смешанного с усталостью. Ему, по большому счёту, было всё равно, пойдёт ли этот Алёша Попович с ними или нет. Ему было жаль потерянного времени. Сделали такой крюк — и всё зря. К тому же, глядя на хозяина дома, Олег никак не мог поверить, что этот человек с мягкими, почти женственными чертами лица и телом, которое явно давно не знало серьёзной физической нагрузки, когда-то служил в одной тройке с Серым. Что он лично участвовал в «загонах», от одного упоминания которых матёрые уголовники бледнели и начинали заикаться. Не верилось. Совсем.
— Почему? — не сдавался Серый.
— Я сейчас не могу оставить семью. — Голос Алексея был ровным и твёрдым. — Вот и все причины. Единственные и достаточные.
— Всё ясно, — Олег потянулся к бутылке и молча разлил самогон по стопкам. Рука была твёрдой, лицо — непроницаемым. — Завтра мы уйдём. Спасибо за еду и кров.
— Послушай! — Серый не выдержал. В его голосе зазвенело отчаяние. — Это же… это же… — он запнулся, не в силах подобрать нужных слов. — Ты что, каждый день сталкиваешься с тайными обществами и древними заговорами? Это же история! Настоящая история, понимаешь?! Просто довези нас до Суздаля. Просто довези! А там — укажешь путь к этим... супостатам. И всё! Сядешь в свою тачку и погонишь обратно. Мы тебя даже не задержим.
— Завтра я довезу вас до вокзала, — жёстко отчеканил Алексей, и в его голосе лязгнула сталь. — Поезжайте обратно в Питер. И не суйтесь туда. Ни ногой. Это мой вам совет. Бесплатный.
Олег молча глушил самогон, махнув рукой на всё. Стопка за стопкой, не чувствуя вкуса, не закусывая. Плевать. На всё плевать. Завтра или послезавтра он доберётся до Суздаля. Сам. Без чьей-либо помощи. Отыщет этих Сынов Завета, найдёт Наталью — или умрёт, пытаясь. Третьего не дано.
— Что-то я напился, — пробормотал он, с трудом ворочая языком. — Мне бы поспать.
На самом деле он был не так уж пьян. Тело слушалось, мысли оставались ясными. Но он чувствовал какую-то мучительную неловкость — от этого дома, от этих людей, от собственной беспомощности. Ему хотелось скрыться куда-нибудь, хотя бы под одеяло. Спрятаться от чужих взглядов и собственных мыслей.
— Пойдём, покажу, где лечь, — Алексей поднялся из-за стола.
Олег с усилием встал, качнувшись, и побрёл следом. Маленькая комнатка примыкала к кухне — скорее чулан, чем комната. В тусклом свете лампочки он разглядел старый нераскладной диван у стены и большой матрац, расстеленный прямо на полу, с аккуратно заправленным постельным бельём.
Олег выбрал пол. Почему-то так казалось правильнее. Ближе к земле.
Он стянул свитер, джинсы и тяжело повалился на импровизированную постель. Матрац был неожиданно мягким, подушка пахла свежестью и чем-то травяным — то ли лавандой, то ли полынью. Алексей молча вышел и прикрыл за собой дверь. Щёлкнул выключатель, и комнату затопила темнота.
Голова немного кружилась. Олег лежал с открытыми глазами, глядя в невидимый потолок, и слушал приглушённые голоса за дверью. Сначала он не вслушивался — просто фон, белый шум чужой жизни. Но потом до него донеслись слова, заставившие напрячься:
— Ладно, с тобой я уже смирился, — это был голос Алексея, приглушённый, но отчётливый. — Но он!..
Голос понизился почти до шёпота, и Олег невольно затаил дыхание, вслушиваясь.
— Я не видел таких людей! Если бы ты только мог видеть то, что вижу я!..
— Что ты там такое увидел? — голос Серого звучал скептически, но с ноткой любопытства.
— Он каким-то образом постоянно связан с землёй. — В голосе Алексея слышалось неподдельное изумление. — Такое ощущение, что его ступни — в земле. Вросли в неё.
— Как это — в земле?
— Даже когда он идёт, его ступни как будто... разгребают землю. Как плугом. Понимаешь? Он не по земле ходит — он сквозь неё идёт.
Повисла пауза. Потом Серый хмыкнул.
— Опять эти твои штучки... — в его голосе смешались недоверие и что-то похожее на благоговейный страх. — Если бы я своими глазами не видел, что вытворяла твоя экстрасенсорная личность там, в лесах... Я бы никогда не поверил Олегу. И тебе сейчас — не поверил бы.
«Ого!» — Олег почувствовал, как по спине пробежал холодок. Сон мгновенно слетел. «Так это экстрасенс. Настоящий. У них в армии были специальные экстрасенсы? В этих их Егерях?»
Он лежал неподвижно, боясь пошевелиться, и вслушивался в тишину. Но голоса за дверью смолкли, словно говорившие почувствовали чужое внимание.
— Он наверняка не умеет плавать! — продолжил Алексей уверенным тоном. — Спроси у него завтра. Процентов на девяносто — так и есть.
Олег удивлённо приподнял с подушки враз просветлевшую голову. Хмель схлынул, словно его и не было. Плавать он, в общем-то, умел — но делал это исключительно за счёт постоянного движения, яростно молотя руками и ногами. Это стоило ему огромных физических затрат, выматывало до дрожи в мышцах. Стоило только прекратить двигаться, расслабиться хоть на секунду — и он тут же шёл ко дну, как топор. Выбраться обратно на поверхность стоило нечеловеческих усилий. Поэтому он всегда предпочитал барахтаться на мелководье, где можно достать ногами до дна, или плавать на надувном матрасе, как ребёнок. Откуда этот странный человек мог знать?
— Спрошу, конечно, — донёсся голос Серого.
— Он изменён, — голос Алексея стал глуше, напряжённее. — Вся левая сторона горит каким-то бурым огнём. На лицо вообще смотреть страшно — там такое... И ты притащил его сюда! В мой дом! Где мой сын спит!
— Ну... — Серый явно не знал, что ответить.
Пауза. Олег почему-то отчётливо представил, как Алексей качает головой — медленно, с тяжёлым, почти отеческим укором.
— Ты совсем уже отупел у себя в ментовке?! — В голосе хозяина зазвенел металл. — На нем какая то метка! Понимаешь ты это или нет?
— Мне—то откуда знать? — Оправдывался Серый, и голос его звучал непривычно растерянно. — Я в участковых три года.
— Тогда это явно не пошло тебе на пользу.
Снова повисла тишина. Олег лежал, боясь дышать, вслушиваясь в каждый шорох.
— А на поясе у него что? — вдруг спросил Алексей.
Олег насторожился. Сердце ёкнуло и забилось чаще. Про пояс он Алексею ничего не говорил. Да и не было у него никакого пояса — Мороз отобрал его ещё там, в подвале.
— Что — на поясе? — не понял Серый.
— Да мне-то почём знать, — в голосе Алексея слышалось раздражение, смешанное с чем-то похожим на страх. — Наверное, какой-нибудь амулет. Очень сильный. Полыхает огнём так, что глазам больно. Он изменил твоего друга. Этот амулет — он в нём что-то сдвинул.
Олег машинально опустил руку и потрогал живот. Под пальцами была только собственная кожа — тёплая, гладкая. Ничего. Никакого пояса. Никакого амулета.
Но почему-то в том месте, где когда-то лежал древний артефакт, кожа казалась чуть горячее. Или ему просто мерещилось?
— И что, он оборотнем стал, что ли? — голос Серого звучал серьёзно, без тени насмешки. Видимо, он давно научился не шутить, когда Алексей говорил о таких вещах.
— Да нет, почему сразу оборотнем... — Алексей помолчал, словно подбирая слова. — Я не знаю, кем он стал. Честно — не знаю. Я такого ещё не видел. Никогда. А может, и оборотнем — кто его разберёт. Я раньше с подобным не сталкивался.
Олег затаил дыхание, вслушиваясь в каждое слово.
— Оборотень — это ведь не значит, что человек превращается в волка, — продолжил Алексей, и голос его стал глуше, задумчивее. — Не значит, что у него растут шерсть и клыки, как в кино показывают. Это... другое.
— А что тогда? — В голосе Серого слышался неподдельный интерес. — Если не это?
— Это человек, имеющий обратную сторону, — медленно, будто нащупывая мысль, заговорил Алексей. — Он как песочные часы. Понимаешь? С одной стороны — обыкновенный человек. Обычная аура, обычная жизнь. Песок течёт, время идёт, тело стареет, болеет, изнашивается. Всё как у всех.
Пауза. Олег слышал, как скрипнул стул — кто-то пошевелился.
— А потом — бац! — Алексей щёлкнул пальцами, и этот звук в ночной тишине прозвучал неожиданно громко. — Песок в этой половине заканчивается. И часы переворачиваются. И это уже совсем другой человек.
— В смысле — другой?
— У него появляется звериное чутьё. Повадки, привычки, которых раньше не было. Может быть, он даже не стареет в этот промежуток времени — песок-то течёт в другую сторону. — Голос Алексея звучал отстранённо, словно он не рассказывал, а видел всё это перед собой. — Ему не особо везёт в жизни, это да. Неприятности липнут к нему, как мухи к мёду. Но он не болеет. И его нельзя так просто убить.
— Бессмертный, что ли? — хмыкнул Серый.
— Нет, не бессмертный, — терпеливо поправил Алексей. — Просто... все беды, в которые он попадает, приносят ему минимум повреждений. Как будто что-то его бережёт. Или кто-то. Там, где другой сломает шею — он отделается синяком. Где другой умрёт — он выкарабкается с царапинами. Олег невольно вспомнил подвал. Гранату в руках той женщины. Выстрелы, погоню. Он ведь действительно должен был умереть. Не раз и не два. Но почему-то не умер.
— Его нельзя загипнотизировать, — продолжал Алексей. — Нельзя подвергнуть магическому воздействию. Любые попытки — пустая трата сил. Всё просто уйдёт в землю. В ту самую землю, с которой он так странно связан.
— А наркотики? — спросил Серый. — Алкоголь?
— Наркотики действуют на него как снотворное. Не больше. Он засыпает — и всё. Никакой эйфории, никакой ломки. Просто сон. — Алексей вздохнул. — Впрочем, это только мои предположения. Догадки. Чтобы знать наверняка, нужно понаблюдать за ним подольше.
— Так поехали с нами! — тут же ухватился за идею Серый. В его голосе зазвенела надежда. — Понаблюдаешь вволю! Такой шанс!
— Сергей, — послышался усталый голос Алексея. Так говорят с ребёнком, который в десятый раз просит невозможного. — Это очень опасно. А у нас с тобой нет его везения. Нет этой... защиты. Мы обычные люди, понимаешь? Смертные.
Пауза. Олег слышал, как кто-то тяжело вздохнул.
— Да и не хотел бы я так, — продолжил Алексей тише. — Ещё неизвестно, чего лишена эта его вторая половина. Чем он платит за свою неуязвимость. Может, любви. Может, детей. Может, способности чувствовать простое человеческое счастье. Даже очень долгая жизнь этого не стоит. Поверь мне.
— А что насчёт похода? — не сдавался Серый.
— Он пойдёт — и вернётся, — голос Алексея был ровным и безжалостным, как приговор. — А мы, возможно, нет. Вот и вся арифметика.
Снова тишина. Только часы мерно тикали где-то в глубине дома.
— И кому это было надо? — наконец спросил Серый. — Кто его таким сделал?
— Не знаю. Но вполне возможно, он оборачивается по чьей-то воле. Не своей. Кто-то его запустил. Кто-то перевернул эти часы. — Алексей помолчал. — А может, и не кто-то. Может, что-то. Тот самый амулет, про который я говорил.
— Ладно, — Серый шумно выдохнул. — Пошли спать. Утром разберёмся. На свежую голову.
— Пошли.
Послышался скрип отодвигаемых стульев, шаркающие шаги.
«Практически в цель», — думал Олег, глядя в темноту широко раскрытыми глазами. Сон окончательно слетел с него, и теперь он лежал, переваривая услышанное.
Навидался он этих экстрасенсов за свою жизнь. Сплошь и рядом — шарлатаны. Цыганки с картами Таро, бабки-гадалки с мутными глазами, телевизионные маги в блестящих плащах. Все как один — мошенники, ловко играющие на человеческих страхах и надеждах. Но этот... Этот, похоже, настоящий. И от этой мысли становилось не по себе.
Дверь тихонько скрипнула. Олег закрыл глаза и постарался дышать ровно и глубоко, изображая спящего. Сергей осторожно, на цыпочках, обошёл лежащего на полу друга. Было слышно, как он стягивает одежду, как пружины дивана жалобно скрипят под его весом. Потом — шорох одеяла, глубокий вздох.
Тишина.
Олег лежал неподвижно, глядя в потолок невидящим взглядом. Сон не шёл. В голове, как осенние листья на ветру, кружились обрывки подслушанного разговора. Оборотень. Песочные часы. Амулет, полыхающий огнём. Связь с землёй. Но он то знал кто он!  Сын Идрика Зверя.
Олег неожиданно легко соскользнул в царство снов — и был награждён иллюзией, неотличимой от яви.
«Он лежал на огромной кровати, застеленной белоснежным шёлковым бельём. Ткань была прохладной и гладкой, как вода. Комната — залита лучами летнего солнца, золотистого и ласкового. Солнечные пятна танцевали на стенах, на полу, на смятых простынях. Олег только что проснулся. Он потёр глаза, сладко потянулся — до хруста в суставах, до дрожи в мышцах. Ему было хорошо. Так легко, так спокойно, так светло он не чувствовал себя очень, очень давно. Может быть, никогда.
Он повернул голову направо.
У огромного распахнутого окна, спиной к нему, стояла девушка. Тоненький халатик — почти невесомый, полупрозрачный — был небрежно распахнут, едва держась на узких плечах. Олег знал, что это Наталья. Знал, не видя лица. Сердце сжалось от щемящего, почти болезненного чувства любви.
Конечно же, у них всё было. Он ещё помнил — кожей, губами, кончиками пальцев — прикосновения к этому слегка прохладному, тонкому телу. Силуэт её казался почти прозрачным в солнечных лучах — свет просвечивал сквозь невесомую ткань, очерчивая каждый изгиб, каждую линию. Она стояла неподвижно и смотрела куда-то вдаль. Волосы —  шелковистые — слегка колыхались на тёплом сквозняке, пахнущем летом и цветами.
Олег повернулся на бок, подперев голову рукой, и с удовольствием рассматривал её. Красивые ноги — стройные, точёные — интригующе выглядывали из-под халата, который заканчивался, не доходя до колен. Их вид будоражил сладкие воспоминания о минувшей ночи.
Всё было правильно. Всё было так, как должно быть.
А потом...
Маленькая босая ступня неожиданно поднялась и встала на низкий подоконник.
Олег весь напрягся. Сел на кровати, не сводя с неё глаз. Рот будто забило ватой — он хотел окликнуть её, но не мог издать ни звука.
Вторая ступня медленно, плавно поднялась на широкую плоскость подоконника.
Олег в ужасе вскочил с кровати, протягивая к ней руку. Но воздух вдруг сделался вязким, густым, как кисель. Каждое движение давалось с чудовищным трудом, словно он пробирался сквозь толщу воды.
Она медленно — мучительно медленно — повернула к нему лицо. Красивое. Любимое. И такое грустное, что у Олега перехватило дыхание.
Он замер.
«Я люблю тебя», — произнесла она.
Звука не было. Тишина — абсолютная, ватная, мёртвая. Но Олег прочитал по губам. Каждое слово. Каждую букву.
Она отвернулась.
И вдруг — неожиданно, страшно — разбросав руки в стороны, словно птица крылья, выпорхнула в окно. Легко. Невесомо. Как во сне.
Это и был сон. Но Олег этого не знал.
Он открыл рот в беззвучном, безумном крике и бросился вперёд. Ноги путались в простынях, воздух сопротивлялся, не пускал, держал. Он рванулся к окну — но её уже не было. Только пустота. Бездонная, зияющая пропасть за подоконником.
Чудовищный ветер — ледяной, злой — ворвался в комнату, ударил в лицо. Олег вцепился в подоконник побелевшими пальцами, пытаясь броситься следом, но ветер не пускал, отталкивал назад, отделял его от неё.
Солнце погасло. Небо заволокли свинцовые тучи — тяжёлые, давящие. Вокруг стало темно, холодно, мертво.
Он рыдал, глядя в пустоту. Лицо исказилось до неузнаваемости — гримаса боли, ужаса, отчаяния. Шея вздулась венами. Рот был раскрыт в крике.
Но звук так и не вырвался наружу.
Только тишина. И ветер. И пустота.
— Олег! Вставай! Проснись!
Голос ворвался в кошмар, как луч света в тёмную комнату. Олег рывком вынырнул из вязкого марева сна — и тут же судорожно втянул воздух, словно утопающий, которого в последний момент вытащили из воды.

— Олег, тихо. Успокойся. Это я.
Чьи-то сильные руки тряслиего за плечи. Олег дёргался, не понимая, где он, что происходит. Перед глазами всё ещё стоял силуэт — тонкий, невесомый, падающий в пустоту...
— Олег!
Он довольно долго не мог сфокусировать взгляд. Комната плыла, двоилась. Потом из размытых пятен постепенно проступило лицо — испуганное, встревоженное. Сергей. Серый. Друг.
Где-то за стеной громко, надрывно плакал ребёнок. Этот звук — тонкий, пронзительный — резал уши и окончательно вернул Олега в реальность.
Он лежал на полу, на матраце. Простыня сбилась, скрутилась жгутом. Постель была насквозь мокрой от холодного, липкого пота. Олег чувствовал, как футболка прилипла к спине, как влага стекает по вискам.
В проёме двери, скрестив руки на груди, стоял хмурый Алексей. Его лицо было непроницаемым, но в глазах плескалось что-то похожее на понимание. Или на страх.
— Мне нужно идти! — прохрипел Олег, делая попытку подняться. Руки дрожали, не слушались. — Я не успею! Она...
— Сколько времени? — голос Серого был спокойным, деловитым. Голос человека, который знает, что паника — худший враг.
— Почти пять утра, — ответил Алексей.
— Довезёшь нас до вокзала?
Пауза. Алексей смотрел на Серого долгим, тяжёлым взглядом.
— Сейчас? — в его голосе мелькнуло удивление. — В пять утра?
— Да. Прямо сейчас. — Серый выдержал его взгляд. — Только до вокзала. И всё. Больше ничего не прошу.
Алексей помолчал ещё секунду. Потом коротко кивнул.
— Одевайтесь.
И исчез в темноте коридора — успокаивать сына.

Серый помог Олегу подняться. Ноги были ватными, колени подгибались. Олег тяжело опёрся на плечо друга, пытаясь унять дрожь.
— Спасибо, Серый, — выдавил он слабым, севшим голосом.
— Пока не за что, — отозвался тот. — Благодарить будешь, когда выберемся.
— Мне бы... помыться. — Олег провёл рукой по лицу. Ладонь была мокрой и липкой. От него несло потом и страхом — животным, первобытным.
— Пойдём. Кажется, в этой хибаре есть водогрей.
Серый провёл его по тёмному коридору в крошечную ванную комнату. Тусклая лампочка под потолком еле-еле разгоняла мрак. Облупившаяся плитка, древняя чугунная ванна на львиных лапах, зеркало с отбитым углом.
Олег дрожащей рукой открыл кран, настроил воду и, стянув мокрую одежду, забрался под душ. Тёплая вода обрушилась на измученное тело. Олег стоял, закрыв глаза, подставив лицо под струи. Кровь — густая, тёмная — выступила из растревоженных ран на груди и спине. Алые капли срывались с кожи, смешивались с водой и, растворяясь в розоватых разводах, исчезали в водовороте у сточного отверстия. Он постепенно понижал температуру. Тёплая. Прохладная. Холодная. Ледяная.
Когда вода стала обжигающе-ледяной, Олег почувствовал, как возвращается в своё тело. Мышцы напряглись, дыхание выровнялось, голова прояснилась. Кошмар отступил, спрятался куда-то в дальний угол сознания. Не исчез — затаился. Через десять минут он вышел из ванной. Бледный, осунувшийся, но живой. И готовый идти дальше.
Серый уже собрался и сидел за столом — одетый, собранный, готовый в любую секунду сорваться с места. В соседней комнате ребёнок всё никак не мог успокоиться — надрывный, захлёбывающийся плач просачивался сквозь тонкие стены, царапая нервы. Слышался тихий голос Лены — она что-то напевала, убаюкивая.
Олег молча прошёл в комнату, натянул одежду на ещё влажное тело и вернулся на кухню. Алексей тоже сидел за столом, сосредоточенно разливая крепкий, почти чёрный чай по большим фаянсовым кружкам. Пар поднимался над ними, завиваясь причудливыми спиралями. Олег опустился на свободный стул. Никто не произнёс ни слова. Молча хлебали обжигающий напиток, молча жевали наспех сделанные бутерброды. Тишину нарушали только всхлипы ребёнка за стеной да тиканье старых ходиков над дверью.
— Я довезу вас до Суздаля, — неожиданно произнёс Алексей.
Серый одновременно с Олегом поднял голову. Две пары глаз — недоверчивых, изумлённых — уставились на хозяина дома.
— Только до города, — продолжил тот, не глядя на них, сосредоточенно размешивая сахар в своей кружке. — Там я отведу вас к одному человеку. Он очень хорошо знает город и окрестности. Каждую тропинку, каждый закоулок. — Алексей поднял глаза. — Это мой дед.
— Едем, — выпалил Серый, боясь упустить возможность. Голос его дрогнул от едва сдерживаемого облегчения.
— Спасибо, — Олег коротко кивнул. Слова застревали в горле. Он не знал, что заставило Алексея передумать — может быть, ночной кошмар, может быть, что-то, что он увидел своим странным зрением. Но это было неважно. Главное — они едут.
Они поднялись из-за стола. Серый закинул на плечо свою потёртую дорожную сумку. Алексей на секунду задержался в дверях, обернувшись в сторону комнаты, где плакал сын. По его лицу скользнула тень — быстрая, почти незаметная. Потом он решительно шагнул за порог.
Втроём они вышли на улицу. Ночь ещё не отступила — небо на востоке едва начинало сереть, звёзды бледнели, но не гасли. Морозный воздух обжёг лёгкие, и Олег поёжился, плотнее запахивая куртку.

Они подошли к ветхому деревянному гаражу, покосившемуся набок, словно пьяный мужик. Алексей крутанул большую деревянную вертушку, служившую запором, и с натугой распахнул скрипучие ворота. В полумраке гаража Олег разглядел «жигули» четвёртой модели — белые, с пятнами ржавчины на крыльях и помутневшими фарами. Машина знавала лучшие времена, но выглядела крепкой — рабочей лошадкой, а не парадным рысаком. Алексей забрался за руль. Через пару секунд дохленький аккумулятор натужно, с хрипом и стоном, закрутил стартер. Двигатель чихнул раз, другой... Олег затаил дыхание. Наконец мотор схватился и затарахтел на высоких оборотах, выплёвывая в морозный воздух клубы сизого дыма. Олег с Серым ждали снаружи, переминаясь с ноги на ногу на промёрзшей земле. Первые лучи рассвета уже робко пробивались из-за горизонта, окрашивая небо в бледно-розовые тона. Впереди был Суздаль. И всё, что их там ждало.
— Так как ты говоришь, что вместе с ним в тайге работал? — негромко спросил Олег, не поворачивая головы. Взгляд его был устремлён на гараж, откуда доносилось надсадное тарахтение прогревающегося двигателя. — Что-то не похож он на крутого спецназовца.
Серый пожал плечами. Стоял рядом, засунув руки глубоко в карманы, и тоже смотрел прямо перед собой.
— Ну-у... Он выполнял несколько необычные функции, — протянул он уклончиво. — В основном по выявлению следов.
— Это не секрет? — Олег покосился на друга. — Нет?
— Вообще-то это совершенно секретная информация, — притворно-заговорщицким шёпотом произнёс Серый, и в его голосе мелькнула усмешка. — Государственная тайна. Особой важности.
— И много у вас было таких? — не унимался Олег. — Экстрасенсов, ясновидящих, или как их там...

— Хватало, — коротко ответил Серый. По его тону было понятно, что эта тема не для уличных разговоров.
— И что, так просто — отслужил и на свободу? — удивился Олег. — Два года — и гуляй?
— Он и сейчас на службе, — Серый понизил голос. — Просто в отпуске. Бессрочном, можно сказать.
— Ничего себе отпуск! — уважительно присвистнул Олег. — С семьёй, с сыном, в деревенской глуши... Красиво устроился.
— У них там свои тараканы, — Серый неопределённо махнул рукой. — Своя кухня. Лучше не лезть.
Автомобиль наконец тронулся с места и медленно выполз из чёрного зева гаража. В свете тусклого фонаря, криво прикрученного к стене дома, «четвёрка» выглядела ещё более потрёпанной, чем в полумраке. Краска местами облупилась, на нижней части дверей отчётливо проступали бурые язвы ржавчины. Левое крыло было чуть темнее остального кузова — видимо, менянное после аварии. Олег потянул на себя заднюю дверь — та открылась с протяжным скрипом — и тяжело плюхнулся на продавленное сиденье. Обивка была потёртой, но чистой. Пахло бензином, старым пластиком и почему-то хвоей — на зеркале заднего вида болталась выцветшая ёлочка-освежитель. Серый устроился на переднем сиденье, привычно пристегнувшись ремнём безопасности.
В салоне было прохладно. Олег поёжился, обхватив себя руками.
— Сейчас прогреется, — сказал Алексей, не оборачиваясь. — Минут пять, и будет как в бане.
— У тебя что, магнитолы нет? — Серый заёрзал на сиденье, оглядывая пустую нишу в приборной панели.
— Нет, — лаконично ответил хозяин.
— Отлично, — разочарованно вздохнул Серый. — Значит, будем ехать в тишине. Медитировать.

— Переживёшь, — хмыкнул Алексей.
Олег откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Попытался расслабиться, отключиться хотя бы на минуту...
Но тут же перед внутренним взором возник образ — яркий, болезненно чёткий. Тонкий силуэт на подоконнике. Развевающийся халат. Раскинутые руки. Падение...
Веки сами собой взметнулись вверх. Олег судорожно втянул воздух, сердце заколотилось где-то в горле. Нет. Спать нельзя. Не сейчас.
Через несколько минут «четвёрка» наконец тронулась, выкатившись на тёмную просёлочную дорогу. Олег глубоко вздохнул, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, и уставился в темноту за окном. Там не было ничего — только чёрные силуэты деревьев, мелькающие в свете фар, да редкие огоньки далёких домов.
Начало быстро светать. Ночная тьма отступала, растворяясь в молочной дымке рассвета, и мир постепенно обретал краски — блёклые, приглушённые, зимние. Олег остекленевшим, невидящим взглядом смотрел на пейзаж за окном. Деревья — берёзы, осины, редкие ели — проносились мимо, застывшие, словно в сказке, скованные густым серебристым инеем. Каждая веточка, каждая травинка на обочине была покрыта тончайшим кружевом изморози. В другое время он смотрел бы на эту красоту с восхищением, не в силах оторвать глаз. А сейчас... Сейчас это были просто деревья. Просто поздняя осень, переходящая в раннюю зиму. Просто дорога, которую нужно преодолеть.
Алексей вёл машину уверенно, но странным, петляющим маршрутом — только ему одному известным путём. Сворачивал на просёлки, объезжал деревни, нырял в какие-то лесные просеки, где «четвёрка» подпрыгивала на корнях и ухабах. Избегал оживлённых трасс и постов ГИБДД.
Серый дремал на переднем сиденье, привалившись к дверце. Олег завидовал его способности отключаться в любых условиях — солдатская привычка, которую сам он так и не приобрёл.

И вот — уже ближе к полудню, когда холодное зимнее солнце поднялось над горизонтом и залило мир искрящимся, слепящим светом — они пронеслись мимо дорожного указателя. Синий прямоугольник с белыми буквами. «Суздаль».
Олега охватило странное, почти мистическое ощущение. Мурашки пробежали по спине, волоски на руках встали дыбом. Неужели он сейчас — вот прямо сейчас — окажется в городе, где находится легендарный Алатырь? Камень, о котором слагали былины, который искали веками, ради которого убивали и умирали?  Он прильнул к окну, словно надеялся, что прямо сейчас, за поворотом, ему откроются эти два загадочных солнца и укажут путь.
Суздаль встретил их тишиной.
Такой тишины Олег не слышал давно — глубокой, почти осязаемой, нарушаемой лишь карканьем ворон да далёким перезвоном колоколов. Город словно застыл во времени, законсервировался где-то между веками, отказавшись взрослеть и меняться. «Четвёрка» медленно катила по узким улочкам, и Олег не мог оторвать взгляда от того, что открывалось за окном.
Белокаменные церкви — десятками, они вырастали буквально на каждом шагу. Их золотые и синие купола, увенчанные крестами, сияли в лучах зимнего солнца, словно драгоценные камни в царской короне. Шатровые колокольни устремлялись в бледно-голубое небо. Древние монастырские стены — толстые, приземистые, помнящие ещё татарское иго — тянулись вдоль дороги, храня свои вековые тайны. Деревянные дома с резными наличниками выстроились вдоль улиц — не новодел, не туристическая бутафория, а настоящие, живые избы, в которых до сих пор жили люди. Дым вился из печных труб, на верёвках сушилось бельё, у заборов бродили куры. Россия. Настоящая, исконная, такая, какой она была столетия назад.

Они проехали мимо Торговых рядов — длинной галереи с белыми колоннами, помнящей ещё купеческие времена. Мимо земляных валов, поросших пожухлой травой — остатков древней крепости, когда-то защищавшей город от врагов. Мимо Ризоположенского монастыря с его знаменитой трёхшатровой звонницей, устремлённой в небо, как застывшая молитва.
Город был маленьким — крошечным по современным меркам — но каким-то невероятно... настоящим. Здесь не было многоэтажек, торговых центров, кричащей рекламы. Только церкви, монастыри, деревянные дома да туристы с фотоаппаратами, бродящие по мощёным улочкам.
«Город крестом возложен на грудь», — вспомнил Олег строки загадки. Теперь, видя это место своими глазами, он начинал понимать. Весь город был как крест. Как оберег. Как символ чего-то большего, чем просто населённый пункт на карте.
— Нам нужен самый красивый частный дом в городе, — произнёс Алексей, и в его голосе слышалось неподдельное уважение. — Дом моего деда.
Серый встрепенулся, протирая глаза. Олег выпрямился на сиденье.
Рулёжка по улочкам маленького городка оказалась недолгой. Они свернули с главной дороги, миновали ещё одну церковь — белоснежную, с голубыми куполами в золотых звёздах — и выехали на тихую улицу, утопающую в садах.
— Вот он! — одновременно воскликнули Олег и Серый.
Этот дом действительно нельзя было не заметить. Он бросался в глаза сразу — как золотая коронка во рту улыбающегося человека, сверкающая на солнце среди обычных зубов. Как бриллиант среди речной гальки.
Высокие ворота — настоящее произведение искусства — были украшены резными узорами невероятной сложности. Птицы, цветы, солнца, переплетающиеся ветви — всё это было вырезано с такой любовью и мастерством, что казалось живым. Фасад дома поражал не меньше: резные наличники на окнах, ажурные карнизы, конёк крыши, увенчанный деревянным петухом. Каждый сантиметр был покрыт узорами — и ни один не повторялся. Дерево было тщательно обработано, покрыто каким-то защитным составом, отчего казалось почти новым. Создавалось впечатление, что дом построили совсем недавно — хотя что-то подсказывало Олегу, что этим стенам не один десяток лет. А может, и не один век.
— Дед строил. — тихо сказал Алексей, и в его голосе прозвучала гордость. — Каждый узор — своими руками.
«Четвёрка» проехала мимо резного дома и остановилась гораздо дальше по улице — у покосившегося забора какой-то заброшенной усадьбы. Профессиональная привычка: не парковаться у цели, не привлекать внимания. Трое мужчин выбрались из салона, разминая затёкшие от долгой дороги ноги, и неспешно двинулись обратно по улице. Со стороны — просто прохожие, туристы, каких в Суздале сотни. Ничего особенного. Они остановились у дома с резными узорами. Серый и Олег, не сговариваясь, заняли позиции по обе стороны от калитки, осматривая улицу в двух направлениях. Тихо. Пусто. Только где-то вдалеке брехала собака да каркали вороны на старой липе. Алексей помедлил у калитки. Потянулся к маленькой кнопке звонка, утопленной в резном наличнике — и в последний момент рука почему-то дрогнула. Застыла в воздухе. Олег заметил, как напряглись плечи Алексея, как он судорожно сглотнул.
Но указательный палец всё же вдавил кнопку.
За высоким забором раздалась громкая, заливистая трель — старомодный механический звонок, из тех, что ставили ещё в советские времена. Алексей отпустил кнопку, выждал несколько секунд и снова нажал. Трель повторилась, разрезая тишину сонной улицы. За воротами — никакого движения. Тишина.
Алексей позвонил снова. И снова. И снова.
Олег считал. После двенадцатого звонка — когда он уже начал думать, что дома никого нет, что они приехали зря, что всё напрасно — за забором наконец послышались шаги. Медленные, шаркающие, но уверенные. Шаги человека, который никуда не торопится, потому что торопиться ему некуда.
Лязгнул засов. Скрипнули петли. Калитка — тяжёлая, дубовая, украшенная такой же искусной резьбой, как и ворота — медленно отворилась.
И Олег увидел деда.
Первое впечатление — домовой. Или леший, вышедший из чащи проведать людское жильё. Ростом от силы метр шестьдесят, сухонький, жилистый. Старый ватник, застиранный до потери цвета, висел на узких плечах как на вешалке. Спортивные штаны неопределённого синеватого оттенка — из тех, что носили ещё в восьмидесятых — пузырились на коленях и скрывались в огромных валенках, казавшихся непропорционально большими для таких тонких ног. Но больше всего поражало лицо. Вернее, его отсутствие. Густая шевелюра тёмных, почти без седины, волос и окладистая борода а-ля Александр III почти полностью скрывали черты лица и возраст. Деду могло быть шестьдесят, а могло — все девяносто. Только глаза — острые, цепкие, молодые — ворчливо выглядывали из-под кустистых бровей, похожих на два мохнатых гнезда. Эти глаза скользнули по Олегу, по Серому — оценивающе, недоверчиво. А потом остановились на Алексее.
И всё изменилось.
— Алексий! — воскликнул дед, и суровое лицо мгновенно преобразилось, просияло, помолодело лет на двадцать. — Внучок! Да как же ты... Как же ты решился проведать деда!
Он широко раскинул руки — маленький, сухонький, похожий на воробья — и заключил Алексея в объятия. Крепкие, надо сказать, объятия, несмотря на щуплое телосложение. Алексей, возвышавшийся над дедом на целую голову, как-то сразу обмяк, ссутулился, уткнувшись лицом в дедово плечо.
— Здравствуй, дед, — голос Алексея заметно потеплел, утратив ту отстранённость, которую Олег слышал все эти часы. — Прости, что так долго не приезжал.

— Да что там, что там... — дед похлопал внука по спине. — Главное — приехал. Живой, здоровый... — Он отстранился, держа Алексея за плечи, вглядываясь в его лицо. — Худой только. Не кормят тебя там, что ли?
— Кормят, дед. Всё хорошо.
— Ну-ну, — дед явно не поверил, но спорить не стал. Его взгляд переместился на Олега и Серого, которые деликатно стояли в стороне. — А это кто ж такие будут?
— Я с друзьями, дед. — Алексей обернулся, жестом приглашая спутников подойти ближе. — Олег и Сергей. Это мой дед, Матвей... — он запнулся, — Матвей Иванович.
— Да какой там Иванович, — отмахнулся дед, сверкнув глазами из-под бровей. — Дед Матвей — и вся недолга. — Он оглядел гостей ещё раз, и Олегу показалось, что этот взгляд проникает куда глубже, чем хотелось бы. — Друзья Алексия — мои друзья. Проходите, проходите. Чего на улице-то стоять? Застудитесь ещё.
Он засеменил во двор, махнув рукой — мол, идите за мной. Калитка осталась открытой, приглашая войти.
Олег переглянулся с Серым. Тот едва заметно пожал плечами.
— Сергей, Олег, заходите, — Алексей жестом пригласил товарищей следовать за дедом. — А я пока загоню машину во двор. От греха подальше.
Он развернулся и зашагал обратно по улице — к «четвёрке», терпеливо дожидавшейся хозяина у заброшенного забора.
Олег и Серый переглянулись и вошли в калитку. По очереди пожали деду Матвею руку — маленькую, сухую, но неожиданно крепкую, словно свитую из жил и сухожилий. Рукопожатие старика было коротким, но цепким — он словно пробовал гостей на прочность.
— Пойдёмте, ребятки, — заботливо произнёс дед, окинув их внимательным взглядом из-под кустистых бровей. — Устали, небось, с дороги? Замёрзли? Ничего, сейчас отогреем, накормим. У нас тут всё по-простому, по-деревенски.

Они прошли за дедом через двор — ухоженный, чистый, с аккуратно сложенными поленницами вдоль забора и старой яблоней в углу, ещё хранящей на ветвях несколько сморщенных плодов. Поднялись на высокое крыльцо с резными перилами и вошли в дом.
И Олег замер на пороге.
Дом изнутри был... волшебным. Другого слова не подобрать. Построенный в классическом русском стиле, он словно перенёс гостей на несколько веков назад — в ту Русь, которая существовала теперь только в былинах и сказках.
Тканые половики — яркие, цветные, с затейливыми узорами — устилали широкие половицы, приглушая шаги. Бревенчатые стены, потемневшие от времени, были украшены вышитыми рушниками и пучками засушенных трав, источавших тонкий, едва уловимый аромат. В красном углу — иконы в тяжёлых серебряных окладах, перед ними — крошечная лампадка, мерцающая живым огоньком.
Олег вертел головой, пытаясь разглядеть всё сразу. Этот дом был больше похож на музей — но музей живой, обитаемый, наполненный теплом и любовью. Здесь жили, а не экспонировали.
Серый тоже был под впечатлением — шёл молча, бросая удивлённые взгляды по сторонам. Он, повидавший на своём веку немало, явно не ожидал увидеть такое в обычном частном доме.
Вся мебель — лавки, столы, полки, сундуки — была искусно сотворена из дерева. Резная, украшенная теми же узорами, что и фасад дома. Она настолько органично вписывалась в общую картину, что казалось — не сделана руками человека, а выросла из пола и стен, как грибы растут из лесной подстилки. Единое целое. Дом-организм.
— Усаживайтесь, ребята, — дед Матвей указал на широкую лавку у длинного прямоугольного стола, накрытого белой льняной скатертью. — Я сейчас. Располагайтесь, не стесняйтесь.

Шустрый дедок — ватник он так и не снял — посеменил в соседнюю комнату, скрывшись за тяжёлой занавеской с вышитыми петухами. Оттуда тут же донёсся его голос:
— Мать! Слышь, мать! Внук приехал! Алексий! С друзьями! Собирай на стол, живо!
Послышалось охание, ахание, грохот какой-то посуды.
Олег с Серым переглянулись — с лёгкой улыбкой, с облегчением. Здесь было тепло и безопасно. Здесь пахло домом — настоящим домом, которого у обоих давно не было. Они уселись на лавку, обитую мягкой тканью. Олег провёл ладонью по столешнице — гладкой, отполированной тысячами прикосновений. Сколько поколений сидело за этим столом? Сколько историй слышали эти стены? Через минуту скрипнула входная дверь — вернулся Алексей, впустив за собой облачко морозного воздуха. А из комнаты, где скрылся дед, выпорхнула — именно выпорхнула, несмотря на возраст и комплекцию — пожилая женщина. Бабушка была под стать дому — крепкая, добротная, основательная. Невысокая, но внушительных размеров, она заполнила собой дверной проём, как солнце заполняет небо. Седые волосы убраны под белый платок, румяные щёки, лучистые морщинки вокруг глаз. Фартук — широкий, домашний — был расписан коричневыми «огурцами» и заляпан мукой.
— Алёшенька! — всплеснула она руками. — Кровиночка моя! Приехал!
И бросилась обнимать внука, причитая что-то ласковое, невнятное, утирая глаза уголком фартука. Алексей — высокий, сильный, взрослый мужчина — как-то сразу уменьшился в её объятиях, стал мальчишкой, внуком, ребёнком.
— Здравствуй, баба Даш, — глухо донеслось из её плеча.
Баба Даша. Добрую старушку и звали по-доброму.
Пока она тискала внука, стол, не без помощи деда Матвея, начал стремительно наполняться яствами. Откуда-то появились миски, плошки, чугунки. Щи — наваристые, ароматные, с островком сметаны посередине. Пироги — румяные, пышные, с капустой и яйцом. Солёные грузди в глиняной миске. Квашеная капуста с клюквой. Сало, нарезанное тонкими ломтиками. Домашний хлеб — круглый, с хрустящей корочкой. И, конечно, запотевший графинчик с чем-то подозрительно прозрачным.
У Олега потекли слюнки. Он вдруг понял, что смертельно голоден. Что не ел нормально уже... сколько? Сутки? Двое? Тело требовало еды, и запахи, витавшие в воздухе, сводили с ума.
— Ешьте, ешьте, — приговаривала баба Даша, подкладывая каждому. — Отощали совсем. Разве ж так можно?
Ели молча. Сосредоточенно, жадно, как едят люди, долго бывшие в пути. Дед Матвей и баба Даша не мешали — сидели напротив, переглядывались, улыбались. Изредка подкладывали добавки. Алексей ел медленнее остальных, но тоже молчал — наслаждался моментом, теплом, домом.
И только когда тарелки опустели, когда чай — крепкий, травяной, с мёдом — был разлит по чашкам, Алексей откинулся на спинку лавки и обратился к деду.
— Послушай, дед... — он помолчал, подбирая слова. — А что в Суздале нового? Может, интересные какие вещи происходят? Странные?
Его голос звучал небрежно, почти равнодушно. Но Олег заметил, как напряглись его плечи. Как цепко следили за дедом голубые глаза.
— Ну, город-то маленький, — дед Матвей задумчиво почесал густую бороду, и в его глазах мелькнул лукавый огонёк. — Все друг друга знают, всё на виду. Чихнёшь на одном конце — на другом уже «будь здоров» говорят.
Он помолчал, словно собираясь с мыслями.
— Раскопки вот в очередной раз ведут, — добавил он как бы между прочим. — Из самой первопрестольной приехали. Москвичи.
— Раскопки? — Олег мгновенно насторожился. Слово царапнуло слух, зацепилось за что-то в памяти.
— Да, — подтвердил дед, кивнув седой головой. — В Спасо-Евфимиевом монастыре. Знаете такой? Самый большой в городе, на берегу Каменки стоит. Крепость — не монастырь. Там после войны как раз лагерь военнопленных был. Знатных германских военачальников держали.
Последнее слово он произнёс с особым нажимом — «держали», а не «содержали». Словно речь шла не о лагере для пленных офицеров, а о чём-то совсем другом. О темнице. О застенке.
— А что ищут-то? — подался вперёд Серый. — Золото партии? Янтарную комнату?
— А шут его знает, — дед Матвей философски пожал плечами. — Не докладывают мне. Приехали, огородили территорию, копают чего-то. Важные все, в костюмчиках. На учёных не похожи, если честно.
— А где этот монастырь? — Олег старался, чтобы голос звучал спокойно, но сердце уже колотилось быстрее. — Далеко отсюда?
— Хотите посмотреть? — дед понимающе прищурился, словно читая мысли. — Покажу. Недалеко тут, пешком минут двадцать.
— Чем это тебя эти раскопки так заинтересовали, дед? — Алексей внимательно посмотрел на старика. — На твоём веку сколько их было! Каждый год кто-нибудь копает. Дед Матвей помолчал. Обвёл взглядом сидящих за столом — медленно, внимательно, словно решая, стоит ли говорить. Потом понизил голос:
— Тут такое было...
Он не договорил, оборвал фразу на полуслове. Но что-то в его тоне — какая-то мрачная многозначительность — заставило всех напрячься. Баба Даша, гремевшая посудой у печи, замерла. Алексей подался вперёд. Серый нахмурился.
Олег почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он машинально взял со стола вилку и начал нервно крутить её в пальцах — старая привычка, от которой никак не мог избавиться.
Дед обвёл всех тяжёлым взглядом из-под кустистых бровей и продолжил:

— Как только они приехали, эти... археологи, или кто они там... Через пару дней девчушку в речке Каменке выловили.
Пауза.
— Мёртвую, — добавил он тихо. — Во как. Молоденькую совсем. Я уже и не припомню, когда такое было в последний раз. А произошло это, получается, вчера.
— А что, разве раньше в Каменке не тонули? — осторожно поинтересовался Серый. — Река всё-таки...
— Тонули, — согласился дед Матвей. — Ещё как тонули. Каменка — она с виду тихая, а омуты есть такие... Но тут другое.
Он снова помолчал, и тишина за столом сгустилась, стала почти осязаемой.
— Вот только костей у неё много сломанных было, — медленно произнёс дед. — Будто не утонула она вовсе. Будто упала откуда-то. С большой высоты упала. А потом уже — в воду.
Вилка, которую Олег крутил в побелевших пальцах, выскользнула из рук. С глухим, тяжёлым стуком упала на столешницу, подпрыгнула, откатилась к краю.
Все обернулись на этот звук.
И замерли.
Лицо Олега было белым как полотно. Белее скатерти, белее снега за окном. Глаза — широко распахнутые, невидящие — смотрели куда-то сквозь стену, сквозь дом, сквозь весь этот мир. Губы беззвучно шевелились, словно он пытался что-то сказать, но не мог выдавить ни звука.
Перед его внутренним взором снова стоял образ из ночного кошмара. Тонкий силуэт на подоконнике. Раскинутые руки. Падение.
«Я люблю тебя», — произнесла она беззвучно.
И шагнула в пустоту.
— Что с тобой, родимый?! — всплеснула руками баба Даша, бросаясь к Олегу. — Господи, да на тебе лица нет! Матвей! — Она грозно нахмурила брови, обернувшись к мужу. — Разве можно за столом-то такое рассказывать! Посмотри — парнишка белее стены стал!
Она суетилась вокруг Олега, подливая ему чаю, пододвигая тарелку с пирогами. Олег машинально взял чашку, но руки дрожали так сильно, что чай расплескался на скатерть.
— Откуда такие подробности? — негромко спросил Алексей, не сводя с деда пристального взгляда. — Про кости, про падение?
— Так у кума моего — сын работает в местной милиции, — охотно пояснил дед Матвей, не замечая — или делая вид, что не замечает — состояния гостя. — Участковый он тут. Всё знает, что в городе творится. Сказал, что, скорее всего, сбили её машиной, а потом в речку сбросили. Чтобы следы замести.
— А кто такая? — Серый подался вперёд, понизив голос. — Что-нибудь известно о ней? Местная?
— Нет, не местная, — дед покачал головой. — Говорят, она одна из этих самых приезжих археологов. Из Москвы которые. Те, что раскопки в монастыре ведут.
Страшные мысли вихрем закрутились у Олега в голове. А что, если это она? Что, если это его Наталья? Та самая девушка из сна — с раскинутыми руками, падающая в пустоту?
Разум отказывался в это верить. Кричал, что это невозможно, что совпадений не бывает, что мало ли в Москве молодых девушек. Но совпадений было слишком много. Слишком.
Олег бессильно опустил голову, уставившись в столешницу невидящим взглядом. Узоры на дереве расплывались перед глазами.
«Ну что же, — мрачно подумал он, стиснув зубы. — Посмотрим, что это за археологи. Посмотрим, что они там копают. И кого хоронят».
— Мне нужна карта города, — произнёс он вслух. Голос прозвучал глухо, хрипло — словно чужой.— Да тут недалеко — в Гостином дворе можно купить, — отозвалась баба Даша, всё ещё с тревогой поглядывая на него. — Там и карты, и путеводители, всё для туристов есть.
— Я схожу, — быстро сказал Алексей, видя, что Олег делает попытку подняться. Положил ему руку на плечо, мягко, но настойчиво удерживая на месте. — Сиди. Я быстро.
— Спасибо, — выдавил Олег.
— Может, тебе пока лучше прилечь? — участливо поинтересовалась хозяйка, склонившись над ним. — Отдохнуть с дороги? На тебе правда лица нет, сынок. Сейчас постелю в горнице, перинки у меня мягкие, пуховые...
— Пожалуй... я бы не отказался, — Олег попытался изобразить улыбку, но вышла лишь вымученная гримаса.
— Я тоже не отказался бы прилечь, — поддержал Серый, поднимаясь из-за стола. Он понимал — Олегу сейчас нужно побыть одному. Переварить услышанное. Собраться с мыслями.
— Ну пойдёмте, пойдёмте, — баба Даша засуетилась, поманив гостей за собой. — Отдохнёте. А там, глядишь, и полегчает.
Олег лежал на мягкой перине, уставившись в потолок с потемневшими от времени балками. Пытался отбросить мысли о той девушке, которую, со слов деда Матвея, достали из реки. Гнал от себя образы — мокрые волосы, раскинутые по воде, сломанные кости, остекленевшие глаза...
Не получалось.
Само название реки — Каменка — било в голову, как набат. Каменка. Камень. Алатырь. Всё сходилось. Всё указывало сюда.
«Город крестом возложен на грудь», — вспомнил он слова загадки. Он видел этот город своими глазами. Церкви на каждом шагу. Кресты, кресты, кресты — золотые, серебряные, деревянные. Город-храм. Город-оберег.
Нет, город — тот. Точно. Именно тот, который он искал. Где-то здесь — в этих древних стенах, под этими намоленными камнями — скрывается загадочный Алатырь. Камень, который искали веками. Камень, ради которого убивали.
И ради которого, возможно, убили её.
Олега непреодолимо клонило в сон. Усталость последних дней навалилась свинцовой тяжестью, придавила к мягкой перине. Глаза закрывались сами собой. Тело требовало отдыха.
Но он не позволял себе уснуть. Лежал, прислушиваясь к звукам дома — скрип половиц, приглушённые голоса на кухне, тиканье часов где-то в соседней комнате. Ждал.
И как только за окном послышались шаги, как только скрипнул засов на входной двери — Олег был уже на ногах. Мгновенно, словно и не лежал только что в полузабытьи. Словно внутри него сработала какая-то пружина.
Алексей вернулся.
Алексей принёс несколько разнообразных карт — целую стопку глянцевых буклетов и потрёпанных схем. Туристические путеводители, планы отдельных монастырей, общая карта Владимирской области. Олег перебрал их, откладывая ненужное, и наконец нашёл то, что искал — «Исторические памятники Суздаля». Он развернул карту на столе, разгладил ладонями заломы. Склонился над ней, водя пальцем по паутине улиц и переулков. Вот центр — Торговые ряды, Кремль. Вот река Каменка — голубая змейка, петляющая через весь город. А вот...
Спасо-Евфимиев монастырь.
Самая северная точка города. Массивный прямоугольник крепостных стен, обозначенный на карте жирной линией. Рядом — условные значки церквей, колоколен, хозяйственных построек. И река — огибающая монастырь с востока, словно природный ров.

«Что же в этом монастыре особенного? — думал Олег, впившись взглядом в карту, словно пытаясь разглядеть что-то между линиями и значками. — Почему именно там? А может, это просто раскопки? Обычные археологические раскопки, и ничего более?» Но эта мысль, упрямо крутившаяся в голове, не приносила облегчения. Наоборот — если раскопки настоящие, если никакой связи с Сынами Завета нет, то... То он в тупике. И Наталья...
Олег тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли.
— Дед Матвей, — обратился он к старику, стоявшему рядом и с интересом разглядывавшему карту. — Проводишь нас с Серым ближе к ночи к этому монастырю?
— А чего же не проводить? — дед степенно кивнул, почёсывая бороду. — Провожу. Места там глухие, ночью легко заплутать. А я каждую тропку знаю, каждый камушек.
— Нас троих, — неожиданно произнёс Алексей.
Олег поднял голову, встретившись с ним взглядом.
— Алексей, спасибо тебе, — медленно проговорил он. — Ты выполнил то, что обещал. Довёз, познакомил с дедом. Больше мы тебя не задерживаем. Поезжай к сыну. К жене.
— Уже не могу, — спокойно ответил Алексей. В его голосе не было ни сомнения, ни сожаления. Только какая-то странная, почти фаталистическая уверенность. — Так распорядилась Судьба. Я это чувствую.
Олег долго смотрел на него. Потом молча протянул руку. Они обменялись крепким рукопожатием — коротким, мужским, говорящим больше любых слов.
— Спасибо, — только и сказал Олег.
— Благодарить будешь потом, — усмехнулся Алексей. — Если будет за что.
— Всё, — Олег свернул карту и сунул во внутренний карман куртки. — Спать. Всем. Подъём в двадцать два ноль-ноль. Выходим, когда стемнеет окончательно.
Голова коснулась мягкой подушки — и Олег мгновенно провалился в сон. Глубокий, чёрный, без сновидений. Словно нырнул в тёплую воду и опустился на самое дно, где нет ни света, ни звуков, ни времени.
На этот раз кошмары не тревожили его. Никаких силуэтов на подоконниках, никаких падений в пустоту. Только тишина и покой — такие редкие и такие желанные. Он с трудом вырвался из объятий этого сладкого, затягивающего сна. Кто-то настойчиво тряс его за плечо, и сквозь пелену забытья до него доносился знакомый голос:
— Вставай. Олег, вставай. Пора.
Олег разлепил тяжёлые веки. Над ним склонился Серый — уже одетый, собранный, готовый к выходу.
— Вставай, — повторил он.
Олег сел на кровати, потирая лицо ладонями. На удивление, голова была ясной, мысли — чёткими. Никакой мутной тяжести, никакого похмельного тумана. Хотя за окном уже стояла непроглядная темнота — ни звёзд, ни луны, только чёрный бархат ночного неба.
Алексей был уже на ногах. Стоял у окна, вглядываясь в темноту. Напряжённый, сосредоточенный.
— Сколько времени? — спросил Олег, подавляя зевок.
— Чуть больше десяти вечера, — отозвался Алексей, не оборачиваясь. — Луны сегодня нет. Это хорошо.

Олег со вздохом поднялся с кровати. Тело слушалось — отдохнувшее, готовое к действию. Он быстро оделся, натянул тяжёлые ботинки, зашнуровал их привычными, отработанными движениями.
В соседней комнате, за длинным столом, Серый разбирал какую-то объёмистую сумку — чёрную, армейского образца. Олег подошёл ближе и присвистнул.
В сумке оказались весьма полезные вещи.
Фонарики — тактические, с красными светофильтрами, не слепящие в темноте. Моток крепкой верёвки. Складной нож в чехле. И — самое главное — маски. Чёрные, вязаные, с прорезями для глаз и рта. Балаклавы.
— Откуда это? — Олег взял одну из масок, повертел в руках.
— Дед расстарался, — хмыкнул Серый. — У него тут целый арсенал, оказывается.
Олег натянул маску на голову, оставив пока на лбу. Ткань была плотной, но дышащей — хороша для маскировки ночью. И не холодно, опять же.
Хотя, конечно, первостепенная роль маски была совсем в другом.
Да, она скрывала лицо — и это немаловажно, когда собираешься делать то, что не совсем законно. Но весь фокус этого нехитрого предмета снаряжения заключался в психологическом воздействии. Причём двойном — как на того, кто носит маску, так и на его возможного противника.
Олег знал это по собственному опыту.
Надевая маску, ты словно надеваешь другую личность. Отсекаешь себя-обычного, с его страхами, сомнениями, моральными ограничениями. Становишься никем — чёрным силуэтом без лица, без имени, без прошлого. Это освобождает. Это позволяет действовать быстро, жёстко, не задумываясь.
А для противника... Для противника человек в маске — это кошмар наяву. Невозможно прочитать намерения по лицу, предугадать следующее движение. Очень часто именно лицевые мышцы выдают бойца — микродвижение бровей перед ударом, прищур глаз перед рывком. Опытные воины читают эти сигналы как открытую книгу, предугадывая атаку за долю секунды до её начала. Также по лицу можно определить — слабее тебя противник, сильнее или равный по силе. Страх в глазах, неуверенность в поджатых губах, или наоборот — холодная решимость, готовность убивать.
Маска лишала противника всех этих преимуществ. Превращала человека в функцию. В угрозу без лица.
— Примерь, — Серый протянул Олегу тактический фонарик. — Посмотрим, как сидит.
Закрой лицо маской — и у тебя будет больше шансов. По крайней мере, в начале боя, пока противник не успел приспособиться, не научился читать тебя по-другому — по движениям тела, по дыханию, по напряжению мышц.
И ещё одно. С закрытым лицом легче убивать. Это знает каждый, кому приходилось. Олег взял предложенную маску, скатал её в плотный рулон и сунул в карман куртки. Пока — не время. Но скоро...
Огнестрельным оружием они не располагали. Ни пистолетов, ни автоматов — ничего, что могло бы уравнять шансы в бою с численно превосходящим противником. Но холодных клинков хватало — и ещё как хватало.
— Серый, — Олег окинул взглядом разложенный на столе арсенал, — ну и откуда всё это добро?
— Лексея нашего добро, — ответил Серый, нарочито подражая неспешной речи деда Матвея. — Запасливый внучок-то оказался.
— Ого! — Олег не смог сдержать удивления. — Вот тебе и пацифист. Вот тебе и «семья, сын, не могу оставить»...
Алексей, стоявший в стороне, только молча пожал плечами. Мол, жизнь научила.
Олег перевёл взгляд на стол. Шесть полос стали лежали на тёмной скатерти — красивые, хищные, притягивающие взгляд. Четыре из них были различных конфигураций: прямые и изогнутые, с односторонней и двусторонней заточкой, с разными формами рукоятей. Два оставшихся — парные, как близнецы.

Клинки тускло поблёскивали в свете керосиновой лампы. Качественная сталь — это было видно сразу. Не сувенирные поделки, не декоративные игрушки. Настоящее оружие. Сделанное, чтобы убивать.
Серый первым потянулся к столу. Его рука безошибочно выбрала парные ножи — обоюдоострые, с лезвиями сантиметров по пятнадцать каждое. Удобные рукояти легли в ладони как влитые. Он отступил на шаг от стола и вдруг — без предупреждения — пришёл в движение. Клинки замелькали в воздухе, рассекая полумрак комнаты серебристыми росчерками. Молниеносные, красивые, смертельно опасные движения — восьмёрки, перехваты, уколы в невидимого противника. Танец стали, отточенный годами тренировок. Олег невольно залюбовался. А потом Серый так же внезапно замер, и клинки один за другим скользнули в специальные подмышечные ножны — скрытые, незаметные под курткой. Мгновение — и нет никаких ножей. Просто человек. Безоружный. Безобидный.
До поры до времени.
Олег выбрал себе нож попроще — надёжный, с широким лезвием и удобной рукоятью из наборной кожи. Закрепил его на поясе, в прочных кожаных ножнах. Подумал секунду — и взял ещё один: небольшой лапландский клинок, острый как бритва, с характерным изгибом. Этот он прицепил к голени, в специальные ножны — на самый крайний случай. Когда всё остальное уже не поможет. Потом натянул лёгкий разгрузочный жилет чёрного цвета. Жилет сидел как вторая кожа — плотно, удобно, не стесняя движений. Кевларовые вставки на груди и спине добавляли уверенности. Не бронежилет, конечно, автоматную очередь не остановит — но от ножа или случайного рикошета защитить сможет.
— У меня есть кое-что ещё, — негромко произнёс Алексей.
Он поставил на стол обычный полиэтиленовый пакет — мятый, потрёпанный, с выцветшей рекламой каких-то сигарет. Меньше всего этот пакет был похож на контейнер для чего-то важного.
Олег заглянул внутрь — и присвистнул от удивления.
На дне пакета лежали цилиндры светошумовых гранат. Три штуки. Армейские, не какие-нибудь охотничьи пугачи. Такие при взрыве выдают вспышку, способную ослепить на несколько секунд, и звук — оглушительный, дезориентирующий. В замкнутом помещении — страшное оружие.
— Откуда?! — Олег поднял глаза на Алексея.
— Места знать надо, — и Олег впервые увидел его улыбку. Странную, чуть кривую, но настоящую. — Это на всякий случай. Хотя... — он помолчал, — я почти уверен, что они пригодятся. В любом случае пригодятся. Потому что выйти незаметно — не получится.
— Но мы постараемся! — вставил Серый, проверяя крепление ножей под мышками.
— Ой, не нравится мне всё это, ребятки, — раздался от двери голос деда Матвея.
Все обернулись. Старик стоял на пороге, привалившись плечом к косяку. Он тоже был одет для ночной прогулки — тёмный ватник, тёплая шапка, валенки. Но на лице его, полускрытом густой бородой, читалась тревога. Глаза из-под кустистых бровей смотрели на разложенное оружие с плохо скрываемым беспокойством.
— Ой, не нравится, — повторил он, качая головой. — Чует моё сердце — добром это не кончится.
— Дед, — Алексей подошёл к старику, положил руку ему на плечо, — ты же сам вызвался проводить. Если не хочешь — мы поймём. Дорогу покажи на карте, сами дойдём.

— Да не в том дело, внучок, — дед Матвей тяжело вздохнул, отчего борода его колыхнулась. — Провожу, куда ж денусь. Я за вас переживаю. Молодые вы ещё. Жизни впереди — целый вагон. А лезете чёрт-те куда, чёрт-те зачем.
— Чувствую, на правое дело собираетесь, вот только не уверен в успехе. — Дед посмотрел прямо в глаза Олегу. — Вот так вот просто. Раз — и пошли.
— А что, есть другой выход? — в свою очередь спросил Олег.
— Есть! Через три дня приезжает мой родственник, он вхож в монастырь. Он вам поможет проникнуть внутрь.
— План хорош, но у нас нет времени. Поэтому идем сегодня, — не согласился Алексей.
Олег с Серым закончили экипироваться, Алексей стоял в стороне.
— Ты что, ничего себе не возьмешь? — удивился Олег.
— Нет! Я не пользуюсь оружием и никогда не ношу его.
— Ну, тогда мы готовы.
— Дед Матвей снял с вешалки новый ватник. — Поедем окольными путями.
Они выходили один за другим из дома с задумчивыми, посуровевшими в один миг лицами. Но что творилось в голове каждого из них — угадать было невозможно.
Старик пристально посмотрел на него — тем самым взглядом, который, казалось, проникал под кожу, добирался до самого нутра. Потом медленно кивнул.
— Вижу, что есть. Глаза у тебя... нехорошие глаза, парень. Человек с такими глазами либо уже потерял что-то важное, либо вот-вот потеряет. — Он помолчал. — Ладно. Пойдёмте. Только тихо, как мыши. В городе сейчас спокойно, но мало ли кто шляется по ночам.
Баба Даша появилась в дверях — бледная, с покрасневшими глазами. Видно было, что она плакала, пока мужчины собирались. Она молча перекрестила каждого — широким, истовым крестом — и отвернулась, прижав ладонь к губам.

— Мать, не убивайся раньше времени, — буркнул дед Матвей, но голос его предательски дрогнул. — К утру вернёмся. Вот увидишь.
— Дай-то Бог, — прошептала баба Даша. — Дай-то Бог...
Они вышли через заднюю дверь — ту, что вела в сад. Так меньше шансов, что кто-то увидит из соседних домов.
Ночь обступила их со всех сторон — плотная, осязаемая, пахнущая морозом и прелой листвой. Луны действительно не было, и темнота казалась абсолютной. Глаза привыкали медленно, постепенно вылавливая из черноты силуэты деревьев, очертания заборов, далёкие огоньки окон.
Дед Матвей двинулся первым — уверенно, бесшумно, словно всю жизнь ходил этими тропами в темноте. Впрочем, наверное, так оно и было. За ним — Алексей, потом Олег, замыкающим — Серый. Цепочка теней, скользящих вдоль заборов, огибающих лужи, избегающих освещённых участков.
Шли молча. Только хруст подмёрзшей травы под ногами, только тихое дыхание, только далёкий лай собак где-то на окраине города.
Суздаль ночью был совсем другим. Дневное очарование — золотые купола, белокаменные стены, туристы с фотоаппаратами — исчезло, растворилось в темноте. Остался древний, настороженный город. Город, который помнил татарские набеги и польскую интервенцию, эпидемии чумы и крестьянские бунты. Город, под которым — Олег чувствовал это всей кожей — таились тайны куда более древние и страшные.
Они петляли узкими переулками, срезали через чьи-то огороды, пролезали в дыры в заборах. Дед вёл их звериными тропами, избегая главных улиц и редких фонарей. Несколько раз приходилось замирать, вжимаясь в тень, — мимо проезжала машина или проходил случайный прохожий.
Минут через двадцать — хотя Олегу казалось, что прошла целая вечность — дед остановился и поднял руку.
— Всё, — прошептал он. — Дальше сами. Вон он, монастырь.
Олег выглянул из-за угла какого-то сарая — и у него перехватило дыхание.
Спасо-Евфимиев монастырь вырастал из темноты, как крепость из древних легенд. Массивные стены — высокие, толстые, сложенные из красного кирпича — уходили вправо и влево, теряясь во мраке. Башни с узкими бойницами возвышались над стенами, словно застывшие часовые. В свете редких прожекторов — явно недавно установленных — кирпич казался багровым, почти кровавым.
— Красиво, — прошептал Серый, и в его голосе не было иронии.
— Раньше тут тюрьма была, — так же тихо отозвался дед. — Политических держали ещё при царе. А потом — лагерь. Много народу здесь сгинуло. Ох, много... Стены эти — они помнят. Всё помнят.
Олег вгляделся в темноту за стенами. Где-то там, среди древних построек, копошились люди, называющие себя археологами. Где-то там — он чувствовал это — скрывались ответы на все его вопросы.
И, возможно, Наталья. Живая или...
Он не позволил себе закончить эту мысль.
— Как проникнуть внутрь? — спросил он деда.
— Есть одно место, — старик указал рукой куда-то вправо. — Там стена пониже, и кусты густые. Если осторожно — можно перемахнуть. Раньше мальчишки так лазили, яблоки воровать в монастырский сад.
— Охрана?
— Раньше не было. Один сторож на всю территорию, и тот дрых в каморке. А сейчас... — дед пожал плечами. — Не знаю. С этими приезжими — всё изменилось. Они вроде как свою охрану привезли.
— Разберёмся, — процедил Серый, проверяя крепление ножей.
— Дед, — Олег повернулся к старику, — спасибо тебе. Возвращайся домой. Дальше мы сами.
— Алексий... — дед Матвей посмотрел на внука долгим, тяжёлым взглядом. — Береги себя. Очень тебя прошу.
— Буду, дед, — Алексей коротко обнял старика. — Обещаю.
Дед постоял ещё секунду, словно хотел что-то добавить. Потом махнул рукой — то ли благословляя, то ли прощаясь — и растворился в темноте. Бесшумно, как тень. Как будто и не было его.
Трое мужчин остались одни — лицом к лицу с древней крепостью и тем, что скрывалось за её стенами.
— Маски, — скомандовал Олег.
Они натянули чёрные балаклавы, и в ту же секунду перестали быть собой. Три безликих силуэта. Три тени. Три хищника, готовых к охоте.
— Готовы? — голос Олега из-под маски звучал глухо, незнакомо.
— Всегда готовы, — отозвался Серый.
Алексей только молча кивнул.
— Тогда — вперёд.
И они двинулись к стене — три чёрные тени, скользящие сквозь ночь.
Они двигались вдоль стены, держась в тени кустарника. Олег ощущал холодный кирпич даже сквозь ткань куртки, когда прижимался к древней кладке. Стена была старой, шершавой, покрытой лишайником и мхом. Кое-где кирпичи выкрошились, оставив глубокие выбоины — следы времени, войн, запустения. Серый шёл первым, бесшумно переставляя ноги, словно крадущийся кот. Алексей — чуть позади, замыкал цепочку Олег. Они общались только жестами — короткими, отточенными движениями рук. Слова были лишними. Опасными.
Через несколько минут Серый остановился и поднял сжатый кулак. Стоп.
Олег замер, вслушиваясь в ночь. Где-то впереди — голоса. Приглушённые, неразборчивые. И свет — тусклый, желтоватый, пробивающийся сквозь щели в старом деревянном заборе, примыкавшем к монастырской стене.
Серый прижался к земле и медленно, по-пластунски, пополз вперёд. Добрался до забора, приник глазом к щели. Долго смотрел — секунд тридцать, может, больше. Потом так же бесшумно вернулся.
— Двое, — одними губами произнёс он, показывая два пальца. — Курят. Автоматы.
Олег кивнул. Автоматы — это серьёзно. Значит, не простые сторожа. Значит, дед был прав — «археологи» привезли свою охрану. Профессиональную.
Алексей тронул Олега за плечо и указал вправо. Там, метрах в пятидесяти, стена делала поворот, уходя вглубь территории. И там же — Олег пригляделся — виднелось что-то вроде пролома. Или очень старых ворот, заложенных кирпичом.
Они обошли курящих охранников по широкой дуге, стараясь не издать ни звука. Мёрзлая трава предательски хрустела под ногами, и каждый шаг давался с трудом. Приходилось выбирать, куда ставить ногу, — на мягкую землю, на опавшие листья, на что угодно, только не на сухие ветки.
Место, которое заметил Алексей, оказалось именно тем, о чём говорил дед. Здесь стена была заметно ниже — метра три, не больше. Древний проём, некогда служивший хозяйственными воротами, был заложен кирпичом, но кладка просела, местами обвалилась. И густой кустарник — боярышник, судя по колючкам — укрывал это место от посторонних глаз.
— Здесь, — выдохнул Серый.
Он первым полез наверх, цепляясь за выступы и трещины в кирпичной кладке. Двигался быстро, уверенно — видно было, что не впервые штурмует стены. Через несколько секунд он уже лежал на гребне, распластавшись, сливаясь с тёмным силуэтом стены.
Осмотрелся. Махнул рукой — чисто.
Следующим полез Олег. Кирпич крошился под пальцами, колючие ветви боярышника царапали лицо даже сквозь маску. Но он упрямо карабкался вверх, игнорируя боль, игнорируя страх. Наталья была где-то там, за этой стеной. Он отказывался верить что девушка которую нашли в Каиенке это Она.
Он перевалился через гребень и на мгновение замер, глядя на открывшуюся картину. Монастырь изнутри казался ещё более величественным — и более зловещим. Древние соборы вздымались к чёрному небу, их купола тускло поблёскивали в свете редких прожекторов. Длинные тени от колоколен и башен ложились на землю, создавая причудливый лабиринт из света и тьмы. Кое-где горели окна — жёлтые, тёплые прямоугольники в чёрных провалах стен. И — палатки. Несколько больших армейских палаток, расставленных на территории бывшего монастырского сада. Рядом — строительные вагончики, какая-то техника под брезентом, штабеля ящиков. Всё это выглядело чужеродно, неуместно среди древних стен, как пластиковый стаканчик на алтаре.
Алексей бесшумно приземлился рядом.
— Куда? — Серый кивнул на палатки и вагончики.
— Туда, — Олег указал на приземистое здание у дальней стены. Тюремный корпус — он узнал его по характерной архитектуре. Зарешёченные окна, толстые стены, массивная дверь. — Если они что-то скрывают — скрывают там. Они спустились со стены и двинулись через территорию, перебегая от укрытия к укрытию. От дерева к дереву, от угла к углу. Тени среди теней.
Один раз пришлось залечь — совсем рядом, метрах в двадцати, прошёл патруль. Двое мужчин в тёмной форме, с автоматами наперевес. Шли неспешно, переговариваясь вполголоса. Олег вжался в мёрзлую землю, чувствуя, как колотится сердце. Один из охранников остановился совсем рядом — так близко, что Олег видел шнуровку на его ботинках. Закурил, постоял, глядя куда-то в темноту. Потом двинулся дальше.
Олег выдохнул.
Они добрались до тюремного корпуса без происшествий. Массивная дверь была заперта — новый, блестящий замок резко контрастировал со старым, источенным временем деревом.
Слава богу дверь оказалась не запертой. Дверь приоткрылась — медленно, со скрипом. Олег поморщился: звук показался оглушительным в ночной тишине. Но никто не закричал, не поднял тревогу.
Они проскользнули внутрь.
Коридор. Длинный, тёмный, пахнущий сыростью и плесенью. И — чем-то ещё. Олег не сразу понял, чем именно. А когда понял — по спине пробежал холодок.
Кровью. Здесь пахло кровью.
Алексей тронул его за плечо, указывая вперёд. Там, в конце коридора, пробивался свет. Тусклый, мерцающий — свет свечей или масляных ламп.
Они двинулись вперёд — медленно, осторожно, готовые в любой момент раствориться в тени или вступить в бой. Олег сжимал в руке рукоять ножа. Лезвие холодило бедро сквозь ткань штанов.
Коридор закончился развилкой. Налево — темнота и тишина. Направо — свет и едва слышные голоса.
Олег показал жестом: направо.
Они крались вдоль стены, вжимаясь в каждую нишу, в каждый дверной проём. Голоса становились громче, отчётливее. Мужской голос — низкий, властный — что-то говорил. Слов было не разобрать, но интонация...
Интонация была допросной.
Олег почувствовал, как внутри поднимается волна холодной ярости. Он знал эти интонации. Слишком хорошо знал.
Они остановились у приоткрытой двери. Из щели пробивался свет. Олег осторожно заглянул внутрь — и замер.
Комната. Бывшая тюремная камера, судя по размерам и зарешёченному окну под потолком. Посередине — стул. На стуле — человек. Привязанный к спинке, с мешком на голове. Живой — грудь вздымалась, руки слабо подёргивались.
Перед стулом стоял мужчина — высокий, широкоплечий, в чёрной водолазке. Лицо скрыто в тени. Он что-то говорил, наклоняясь к связанному, и в его руке поблёскивал... скальпель?
Олег сжал зубы.
Серый рядом напрягся, готовый к броску. Алексей — бледный, с широко раскрытыми глазами — смотрел не на сцену допроса, а куда-то в угол комнаты. Туда, где громоздились какие-то ящики.
— Там... — прошептал он еле слышно. — Там что-то... Что-то очень старое. Очень сильное.
Олег не успел ответить.
Человек в чёрной водолазке вдруг замер. Медленно выпрямился. И повернул голову к двери — прямо туда, где прятались незваные гости.
— А вот и ты, — произнёс он спокойно, почти ласково. — Я ждал тебя, Олег. Добро пожаловать в Суздаль.
Олег застыл. Кровь в жилах превратилась в лёд.
Откуда? Откуда этот человек знает его имя?
— Не стой в дверях, — продолжил мужчина тем же спокойным, почти дружелюбным тоном. — Входи. И друзей своих приводи. Здесь достаточно места для всех.
Он щёлкнул пальцами, и в комнате вспыхнул яркий электрический свет. Олег невольно зажмурился — глаза, привыкшие к темноте, резануло болью.
А когда он снова открыл их — понял, что они в ловушке.
Из теней, из углов, из-за штабелей ящиков выступили люди. Пятеро. Шестеро. Семеро. Все — в чёрном, все — вооружены. Не автоматы, нет. Холодное оружие — ножи, топоры. И лица... Лица были странными. Пустыми. Словно маски, надетые на манекены.
— Не дёргайся, — тихо процедил Серый, чуть сместившись так, чтобы прикрыть Олегу спину. — Их слишком много.
— Разумный совет, — человек в чёрной водолазке шагнул вперёд, и свет наконец упал на его лицо.
Олег вздрогнул.
Лицо было... обычным. В этом-то и заключался ужас. Ничего демонического, ничего отталкивающего. Мужчина лет сорока пяти, может, пятидесяти. Коротко стриженные седеющие волосы, аккуратная бородка, внимательные серые глаза. Мог бы быть профессором университета, врачом, чиновником средней руки. Кем угодно. Но глаза... В глазах было что-то, от чего хотелось отвести взгляд. Что-то холодное, расчётливое, нечеловеческое. Так смотрит хирург на лежащее перед ним тело — без эмоций, без сочувствия. Просто материал для работы.
— Меня зовут Аркадий Петрович, — представился мужчина, словно они встретились на деловом приёме. — Я руковожу этой... экспедицией. Хотя ты, конечно, уже догадался, что никакие мы не археологи.
— Где Наталья?
Вопрос вырвался сам собой — резкий, отчаянный. Олег не хотел показывать слабость, не хотел давать этому человеку козыри в руки. Но не смог сдержаться.
Аркадий Петрович склонил голову набок, словно изучая редкое насекомое.
— Наталья, Наталья... — протянул он задумчиво. — Ах да, девочка. Рыжая! Странствующая воительница мм-м-мм. Твоя... как это сейчас говорят... любовный интерес?
Он усмехнулся — тонко, неприятно.
— Знаешь, Олег, в этом и есть твоя главная проблема. Ты пришёл сюда ради неё. Ради одной женщины. А мы... мы занимаемся вещами куда более масштабными. Вещами, которые изменят мир.
— Где она? — повторил Олег сквозь стиснутые зубы. Рука сама потянулась к ножу на поясе.
Один из охранников шагнул вперёд, но Аркадий Петрович остановил его небрежным жестом.
— Терпение, терпение. Мы же цивилизованные люди. — Он повернулся к связанному на стуле человеку и неожиданно сдёрнул мешок с его головы.
Олег услышал, как рядом резко выдохнул Алексей.
Это был мужчина — молодой, лет двадцати пяти. Лицо — разбитое, распухшее, залитое кровью. Один глаз заплыл полностью, второй смотрел мутно, невидяще. Губы — рассечены, на скуле — глубокая рваная рана. Но даже сквозь эту маску из крови и синяков. В изорванной рясе.
Священник. Молодой священник.
— Отец Михаил оказался крепким орешком, — Аркадий Петрович говорил так, будто обсуждал погоду. — Три дня — и ничего. Ни слова о местонахождении Камня. Впрочем, я подозреваю, что он и сам не знает. Пешка. Мелкая пешка в большой игре.
Священник поднял голову — медленно, с видимым усилием. Его разбитые губы шевельнулись. Удар — хлёсткий, короткий — швырнул его голову набок. Один из охранников отступил назад, встряхивая кулак.
— Хватит, — поморщился Аркадий Петрович. — Не порть товар.
Он снова повернулся к Олегу.
— Итак, на чём мы остановились? Ах да, Наталья. — Он помолчал, словно наслаждаясь моментом. — Она немного не в кондиции, но жива. Пока.
Олег почувствовал, как земля качнулась под ногами. Жива. Она жива.
— Кого вы тогда убили? Кто сейчас лежит в Суздальском морге?
— Где?
— В морге, ту которую нашли в реке недалеко от этого места.
Аркадий Петрович небрежно махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.
— А, не бери в голову. Это маленькая птичка. «Колибри» — так её звали у нас. Позывной такой. — Он криво усмехнулся. — Та самая птичка, которая дала тебе уйти в Выборге. И которая едва не помогла сбежать этой рыжей бестии здесь, в монастыре.
Он помолчал, и на его лице мелькнуло что-то похожее на сожаление. Впрочем, тут же исчезло.
— Жаль, конечно. Она была очень хорошим бойцом. Одним из лучших. — Аркадий Петрович покачал головой. — До сих пор не понимаю, что её могло связывать с такой нечистью, как вы оба. Что заставило её предать своих.
Он понял, о ком речь. Мгновенно, как вспышка молнии.
Та женщина. Амазонка с точёным лицом, похожая на Киру Найтли. Холодные глаза, стремительные движения, граната в изящных пальцах. Она бросила гранату не в него — в своих. Она дала ему уйти. Спасла ему жизнь.
И теперь она мертва.
«Да кто она такая вообще? — пронеслось в голове. — Была...»
Почему она это сделала? Зачем рисковала всем — положением, жизнью — ради него, ради какой-то «рыжей бестии»? Они ведь даже не были знакомы. Или...
Олег вспомнил её взгляд — там, в Выборге, за секунду до взрыва. В нём не было страха. Не было сомнений. Только какая-то странная, почти материнская печаль.
Словно она знала что-то, чего не знал он сам.
— Она трагически погибла, — Аркадий Петрович кивнул с притворным сочувствием. — Очень... неприятно погибла. Предателей у нас не жалуют. Но не будем о грустном. У нас есть дела поважнее.
— Чего вы хотите? — голос Серого прозвучал спокойно, деловито. Голос человека, который оценивает ситуацию и ищет выход.
— Правильный вопрос, — одобрительно кивнул Аркадий Петрович. — Наконец-то кто-то думает головой, а не другими органами.
Он отошёл к стене, где на грубо сколоченном столе лежали какие-то бумаги, карты, старые книги. Взял одну из книг — толстую, в потрескавшемся кожаном переплёте — и повернулся к гостям.
— Мы ищем Алатырь уже много веков. Поколение за поколением. И каждый раз — когда мы были близки — что-то шло не так. Камень защищает себя. Или его защищают.
Он бросил взгляд на избитого священника.
— Каличья Дружина. Они думают, что охраняют Камень. На самом деле — они лишь отсрочивают неизбежное.
— И что будет, когда вы его найдёте? — спросил Алексей. Его голос звучал странно — отстранённо, словно он был не здесь, а где-то далеко.
Аркадий Петрович посмотрел на него с интересом.
— А ты — особенный, — произнёс он медленно. — Я это чувствую. Ты видишь... больше, чем другие. Правда?
Алексей не ответил.
— Когда мы найдём Камень, — продолжил Аркадий Петрович, и голос его изменился, стал глубже, торжественнее, словно он произносил давно заученную молитву, — мы заберём его. Заставим древнее работать на себя. Навсегда.
Он отошёл к окну, заложив руки за спину, и несколько секунд смотрел в темноту. Потом повернулся — и Олег увидел, как преобразилось его лицо. Маска благодушного профессора слетела, обнажив что-то другое. Что-то фанатичное, пугающее.
— И тогда... — он улыбнулся широко, почти мечтательно, — тогда всё изменится. Старые боги умрут окончательно. Их сила — та самая сила, что тысячу лет питала эту землю — рассеется, как утренний туман.
Аркадий Петрович шагнул вперёд, и в его серых глазах плясали отблески электрического света — холодные, безжалостные.
— Мир станет таким, каким должен быть. Свободным от древней магии. Свободным от суеверий. Чистым. — Он выплюнул последнее слово, как ругательство. — Без этой жалкой «Русской земли». Без вашего хвалёного Русского духа!
Голос его поднялся, зазвенел сталью.
— Вы — жалкие рабы. Унтерменши. Недочеловеки, возомнившие себя великим народом. Ваши церкви, ваши былины, ваши сказки о богатырях — всё это исчезнет. Уйдёт в историю. — Он хищно оскалился. — В историю, которую мы перепишем. Заново. С чистого листа. Так, как нужно нам.
Тишина повисла в комнате — тяжёлая, удушающая. Священник на стуле поднял разбитую голову, и в его единственном зрячем глазу полыхнула ненависть. Серый стоял неподвижно, но Олег видел, как побелели костяшки его пальцев на рукояти ножа. Алексей побледнел — так, словно увидел нечто страшное, недоступное остальным.
— Вы безумны, — прошептал Олег.
Но даже произнося эти слова, он понимал: нет. Не безумны. В этом-то и заключался настоящий ужас. Аркадий Петрович был абсолютно, кристально вменяем. Он точно знал, чего хочет. И готов был идти до конца.
— Безумны? — Аркадий Петрович рассмеялся — негромко, снисходительно. — Нет, мой дорогой. Мы — единственные, кто видит мир таким, какой он есть. Без розовых очков. Без сентиментальной чуши о «душе народа» и «святой Руси». — Он скривился, словно произнёс что-то непристойное. — Просто земля. Просто ресурсы. Просто... материал — Но это не меняет сути. Камень будет найден. И уничтожен. Вопрос лишь в том — поможешь ты нам или станешь очередным препятствием?
— Я?!
— Ты, Олег. Именно ты. — Аркадий Петрович шагнул к нему, и охранники расступились, пропуская своего господина. — Ты даже не представляешь, кто ты такой. Что ты такое. Тот пояс, который был у тебя... он изменил тебя. Связал с землёй. С той самой силой, которая питает Камень.
Он остановился в двух шагах от Олега и заглянул ему в глаза.
— Ты можешь найти его. Ты — единственный, кто может. Потому что ты теперь — часть его.
Тишина повисла в комнате — плотная, давящая.
— Ты хочешь спасти свою Наталью? — тихо произнёс Аркадий Петрович. — Приведи нас к Камню. И она твоя. Свободная, живая, невредимая. Даю слово.
— Слово кощея?  — хрипло рассмеялся священник на стуле. — Оно ничего не стоит...
Новый удар оборвал его смех.
Олег стоял неподвижно, чувствуя, как внутри борются две силы. Одна кричала — согласись! Спаси её! Какая разница, что будет с каким-то камнем, с каким-то миром? Она — единственное, что имеет значение!
Другая — холодная, древняя, пробудившаяся где-то в глубине души — молчала. Но её молчание было красноречивее любых слов.
Камень нельзя отдавать. Нельзя. Любой ценой.
Олег закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло лицо Натальи — такое, каким он видел его во сне. Красивое. Любимое. Грустное.
«Я люблю тебя», — произнесла она беззвучно.
И шагнула в пустоту.
Олег открыл глаза.
— Нет, — сказал он.
И в ту же секунду всё пришло в движение.
Рука Серого метнулась к подмышечной кобуре — молниеносно, быстрее, чем глаз мог уследить. Обоюдоострый клинок сверкнул в тусклом свете, описывая смертоносную дугу. Ближайший охранник захрипел, хватаясь за горло, из которого толчками била чёрная в полумраке кровь.
Одновременно Алексей — тот самый Алексей-пацифист, который «не мог оставить семью» — выхватил из кармана цилиндр светошумовой гранаты и швырнул его в центр комнаты.
— Глаза! — заорал Серый.
Олег успел зажмуриться за долю секунды до того, как мир взорвался.
Вспышка — ослепительная, выжигающая сетчатку — превратила комнату в раскалённое добела пространство. Грохот — чудовищный, разрывающий барабанные перепонки — ударил по ушам, как кувалда. Охранники, не готовые к такому, повалились на пол, зажимая уши, воя от боли.
Олег рванулся вперёд.
Первого он снял ещё вслепую — по памяти, по инстинкту. Нож вошёл под рёбра мягко, почти нежно. Тело обмякло, сползло на пол. Второй — удар локтем в висок, хруст, падение. Третий успел поднять топор, но Серый уже был рядом — оба клинка одновременно вошли в грудь, скрестившись на сердце.
— Взять их! — голос Аркадия Петровича прорезался сквозь звон в ушах. — Живыми!
Он отступал к дальней двери, прикрываясь телом одного из охранников. Трус. Олег отметил это краем сознания — и тут же забыл, потому что на него навалились сразу двое.
Удар в челюсть. Звёзды перед глазами. Олег отлетел назад, врезался спиной в стену. Кирпичная крошка посыпалась за шиворот. Он пригнулся — кулак просвистел над головой, впечатавшись в стену там, где секунду назад была его голова. Олег ударил снизу — коротко, жёстко, в пах. Противник согнулся пополам, и Олег обрушил на его затылок сцепленные в замок руки.
Второй охранник — здоровый, на голову выше Олега — поймал его в захват. Руки-тиски сомкнулись на горле, перекрывая воздух. Олег хрипел, царапал эти руки, пытался вырваться — бесполезно. Перед глазами поплыли чёрные круги.
И тогда что-то произошло.
Где-то далеко — за тысячи километров отсюда, в непроходимой сибирской тайге — огромный бурый медведь поднял голову. Он шел к своей берлоге, готовясь к долгой зиме. Но сейчас — сейчас что-то отвлекло его. Что-то позвало. Медведь заревел, вставая на задние лапы. Рёв прокатился по тайге, пугая птиц, заставляя волков поджимать хвосты и уходить прочь.
А за тысячи километров, в подвале древнего монастыря, Олег ответил ему.
Ярость.
Она пришла ниоткуда — накатила огненной волной, затопила сознание, выжгла всё человеческое. Грудь обожгло — там, где когда-то лежал пояс, там, где кожа навсегда сохранила след древней силы. Олега изогнуло дугой, словно через него пропустили электрический разряд.
Он зарычал.
Не закричал — именно зарычал. Низко, утробно, нечеловечески. Звук, от которого охранник, державший его за горло, инстинктивно ослабил хватку. Всего на мгновение.
Этого хватило.
Олег вывернулся из захвата — движение, невозможное для обычного человека, — и ударил. Не кулаком. Ладонью, с растопыренными пальцами, как лапой. Удар пришёлся в лицо охранника, и Олег почувствовал, как под его пальцами хрустят кости, как вминается плоть.
Тело отлетело к стене и сползло на пол, оставляя на штукатурке красный след.
Олег повернул голову.
Мир изменился.
Туман — густой, клубящийся — заполнил пространство, скрывая углы и стены. Но сквозь этот туман Олег видел — не глазами, чем-то другим. Видел красные силуэты людей, пульсирующие теплом. Видел их страх — жёлтый, едкий, растекающийся вокруг них, как лужи мочи. Чуял запах пота, адреналина, крови.
Трое живых. Ещё трое. И Аркадий Петрович — у двери, почти скрылся.
Нет.
Олег метнулся вперёд — не побежал, именно метнулся, как зверь, — отталкиваясь руками и ногами одновременно. Расстояние сократилось мгновенно. Охранник у двери успел поднять автомат, успел даже нажать на спуск — очередь ушла в потолок, выбивая куски штукатурки, — но Олег уже был рядом. Его рука сомкнулась на горле охранника, сжала, дёрнула в сторону.
Хруст. Тело упало.
Аркадий Петрович смотрел на него — и впервые в его глазах мелькнул страх. Настоящий, животный страх.
— Что ты... — начал он.
Олег шагнул к нему.
— Стой! — Аркадий Петрович вскинул руку. В ней был пистолет — маленький, хромированный. — Стой, или я...
Выстрел.
Пуля ударила Олега в плечо. Он почувствовал удар — тупой, горячий, — но боли не было. Только ярость. Только голод.
Он сделал ещё шаг.
— Стой!! — второй выстрел, в грудь. Кевларовая вставка приняла удар, но Олега отбросило назад. Он удержался на ногах. Оскалился — и это была не улыбка.
Аркадий Петрович побледнел.
— Она внизу! — выкрикнул он, отступая в дверной проём. — Твоя девчонка внизу! Тронешь меня — и она умрёт! Слышишь?! Умрёт!!
Олег замер.
Где-то в глубине затуманенного сознания шевельнулось что-то человеческое. Наталья. Она здесь. Внизу. Живая.
— Умница, — Аркадий Петрович криво улыбнулся, видя, что его слова подействовали. — Вот так. Хороший мальчик. А теперь...
Рука Олега метнулась вперёд — быстрее мысли, быстрее страха — и сомкнулась на горле Аркадия Петровича мёртвой хваткой. Пальцы впились в мягкую плоть, сдавливая трахею, перекрывая воздух. Его глаза вылезли из орбит, рот распахнулся в беззвучном крике.
Олег рванул его на себя — и со всего маху ударил затылком о бетонный пол.
Глухой, влажный звук. Как спелый арбуз, упавший с высоты.
Ещё раз.
И ещё.
Руки Аркадия Петровича, царапавшие запястья Олега, обмякли. Ноги перестали дёргаться. Тело обвисло — безвольное, мёртвое.
Олег разжал пальцы.
Голова Аркадия Петровича откинулась набок, и по бетону расползлась тёмная лужа. В остекленевших глазах застыло удивление — он так и не поверил до конца, что это происходит с ним. Что кто-то посмел. Что кто-то смог.
Туман в голове Олега начал рассеиваться. Ярость — древняя, звериная — отступала, уползала обратно в глубины души, откуда пришла. А на её место приходило другое.
Боль.
Она накатила волной — внезапная, оглушительная. Плечо, куда вошла пуля, взорвалось огнём. Бок — там тоже что-то горело, что-то рваное и мокрое. Олег посмотрел вниз и увидел, как кровь — его собственная кровь — толчками выходит из ран, пропитывая одежду, стекая на пол.
— Ааа! — он закричал от внезапно нахлынувшей боли, хватаясь за стену, чтобы не упасть.
Сколько он потерял? Много. Слишком много. Нужно остановить кровотечение, нужно найти аптечку, нужно...
Наталья. Она внизу. Ждёт.
Олег стиснул зубы, загоняя боль куда-то на задворки сознания. Потом. Всё потом. Сначала — она.
Он хромая, приблизился к столу — тому самому, за которым Аркадий Петрович раскладывал свои бумаги. И замер.
Документы. Десятки документов, разбросанных по столешнице в кажущемся беспорядке. Копии чертежей монастырских помещений — старинных, с ятями и твёрдыми знаками, и современных, отпечатанных на принтере. Копии архивных дел с грифом «КГБ СССР. Совершенно секретно» — чертежи лагеря для военнопленных, списки содержавшихся, протоколы допросов. Фотографии — чёрно-белые, пожелтевшие от времени.
Но внимание Олега привлекло другое.
Схема. Схематичное изображение Суздаля, распечатанное на большом листе и испещрённое пометками. На схеме были отмечены только храмы, монастыри и река Каменка — голубая змейка, петляющая через весь город. Никаких улиц, никаких домов. Только святыни.
И теперь — глядя на эту схему сверху, окровавленными глазами — Олег увидел то, чего не видел раньше.
Крест.
Храмы и монастыри образовывали крест. Не идеальный, не геометрически точный — но несомненный. То, что казалось хаотичным разбросом, было на самом деле чётким, продуманным узором. Кто-то — много веков назад — строил эти храмы не случайно. Строил по плану. По карте.
Карте чего?
Олег нашёл глазами Спасо-Евфимиев монастырь — самая северная точка, обведённая красным маркером. Здесь. Здесь они искали. Здесь копали. Но почему именно здесь?
Он смотрел на схему — и вдруг, как гром среди ясного неба, на него сошло озарение. Где же он видел такое? Этот рисунок... Эти точки, соединённые невидимыми линиями... Если убрать несколько церквей — второстепенных, поздних построек — то...
Олега бросило в жар.
— Это же созвездие Лебедь, — прошептал он севшим голосом.
Подвеска. Золотая подвеска на груди Незваного. Созвездие Лебедь. Крест из звёзд на ночном небе.
«...к сердцу два солнца укажут вам путь».
Слова загадки вспыхнули в памяти — яркие, обжигающие.
— Два солнца... — Олег лихорадочно вглядывался в схему, и руки его дрожали — не от потери крови, от волнения. — Это же двойная звезда! Альбирео! В основании креста, который образуют звёзды созвездия!
Альбирео — одна из красивейших двойных звёзд на небосводе. Два солнца, вращающиеся друг вокруг друга. Золотое и голубое. Два храма.
Олег ткнул пальцем в северную точку плана — Спасо-Евфимиев монастырь — и медленно повёл вниз, на юг. Палец оставлял на бумаге кровавую линию, прочерчивая путь по телу древнего города.
Мимо Ризоположенского монастыря. Мимо Кремля. Мимо Покровского...
В самом конце — уже за пределами городской черты, там, где схема обрывалась — его палец наткнулся на маленький прямоугольник с подписью.
Введенский монастырь.
Олег вгляделся — и сердце его замерло.
В центре монастыря, словно два глаза, словно два солнца на небосводе, стояли два храма. Введения Богородицы и Рождества Христова. Рядом, плечом к плечу. Два солнца.
— Матерь Божья... — Олег ошарашенно смотрел на маленькое схематическое изображение. Мир вокруг перестал существовать — была только эта схема, только этот путь, только это открытие. — Вот он. Путь к Камню. Он там.
Всё сходилось. Всё становилось на свои места — как кусочки мозаики, веками лежавшие порознь.
Удальцы из «Бнай-Брит» — или как там называли себя Сыны Завета — просчитались. Даже с помощью предателя Мороза, даже со всеми своими ресурсами и архивами. Они искали в неправильном месте. Звезда Денеб — самая яркая звезда созвездия Лебедь — точно совпадала с расположением Спасо-Евфимиева монастыря. Один большой храм. Одно солнце. Логично было искать там. Но загадка говорила о двух солнцах. Не об одном — о двух. А единственная двойная звезда в созвездии Лебедь — это Альбирео. Основание креста. Южная точка.
Введенский монастырь.
У Олега перехватило дыхание. Окровавленный палец застыл на листе бумаги, отмечая цель.
Он нашёл. Он действительно нашёл.
Олег не почувствовал удара — только услышал звук. Глухой, тяжёлый, как удар молота по наковальне. А потом мир перевернулся.
Невероятной силы удар в спину бросил его вперёд. Он влетел в решётку одной из камер, впечатался в железные прутья всем телом. Рёбра хрустнули. Воздух вышибло из лёгких. Схема выпала из ослабевших пальцев, закружилась в воздухе, опускаясь на залитый кровью пол.
Олег медленно сполз по решётке — на бетон, в лужу собственной крови. Тело отказывалось слушаться. Руки — не поднять. Ноги — не согнуть. Только глаза ещё работали.
И глаза уловили движение.
Кто-то стоял над ним. Кто-то большой, тёмный, заслоняющий свет. Олег попытался разглядеть лицо — но перед глазами всё плыло, двоилось.
— Живучий, — произнёс голос. Холодный. — Но недостаточно.
Что-то поднялось над головой Олега — что-то тяжёлое, смертоносное.
Тьма отступила так же внезапно, как и пришла.
Олег открыл глаза — и сразу понял, что прошло не больше нескольких секунд. Мир вокруг ещё плыл, двоился, расслаивался на части, но сознание — цепкое, упрямое — держалось за реальность мёртвой хваткой.
Над ним склонялась фигура.
Знакомое лицо. Слишком знакомое. Седые волосы, собранные в хвост. Глубокие морщины, прорезавшие щёки. И глаза — холодные, безжалостные.
Мороз.
Предатель. Убийца. Человек, который продал Каличью Дружину Сынам Завета. Который привёл их сюда, в Суздаль. Который...
— Очнулся, — констатировал Мороз спокойно, почти равнодушно. — Крепкий. Весь в отца.
Олег перевернулся на бок — движение отозвалось взрывом боли во всём теле — и стал отползать к решётке. Прочь. Подальше от этого человека. От этого... существа.
Потому что теперь, в этом изменённом состоянии сознания, он видел Мороза по-другому. Видел не человека — что-то иное. Тень, клубящуюся вокруг его силуэта. Отблеск чего-то, древнего, голодного в глубине зрачков.
И одновременно — Олег снова ощутил это. Тонкие струны звериного сознания, натянутые где-то в глубине души. Они вибрировали, звенели, рвались наружу. Зверь внутри него — тот самый зверь, что помог ему наверху — не ушёл. Он ждал. Скалил клыки в темноте.
Олег был изранен. Пуля в плече, рваная рана в боку, сломанные рёбра, бесчисленные порезы и ушибы. Ноги не слушались — мышцы превратились в кисель, нервы отказывались передавать команды. Крови он потерял столько, что обычный человек давно бы умер.
Но он не был обычным человеком. Не больше.
Внутри бурлил огонь. Древний, первобытный, не знающий пощады. Он не чувствовал боли — только голод. Только ярость. Только одно желание — отведать, какова на вкус плоть этого предателя. Разорвать его горло зубами. Вгрызться в тёплое, пульсирующее мясо.
Где-то далеко — за тысячи километров, в непроходимой сибирской тайге — огромный бурый медведь стоял посреди ночной поляны. Луна — полная, жёлтая — заливала мёртвым светом заснеженные ели.
Медведь не двигался. Не отступал.
Перед ним, полукругом, стояли волки. Целая стая — серые, поджарые, с горящими глазами. Они скалились, рычали, но не решались напасть. Что-то удерживало их. Что-то в этом медведе было... неправильным.
Медведь страшно оскалил клыки. Из его груди вырвался рык — низкий, утробный, от которого волки попятились.
Он решил встретить врага. Нос к носу. Клык к клыку.
И если суждено умереть — то стоя.
— Вот такие мы, Змеевичи, — прохрипел Олег, с трудом выталкивая человеческие слова из горла, которое хотело только рычать. — Суки.
Он попытался улыбнуться, но то, что получилось, больше напоминало оскал хищника — обнажённые зубы, залитые кровью, и глаза, в которых плясало что-то нечеловеческое. — То одно на уме, то другое.
Олег упёрся спиной в решётку камеры. Дальше отступать было некуда. Он собрал остатки сил — жалкие крохи того, что было, — и потянулся внутрь себя. Туда, где спал зверь. Туда, где горел древний огонь.
Туда, где текла кровь Змеевичей.
Он не знал, не знал, откуда в нём эта сила, это проклятие, этот дар. Но сейчас — сейчас он взывал к ней. Ко всему, что было в нём нечеловеческого. К тому, что осталось от древних богов, древней земли, древней магии.
«Помоги мне, — беззвучно шептал он. — Кто бы ты ни был. Что бы ты ни было. Помоги мне убить его».
И что-то откликнулось.
Глубоко внутри — там, где пояс оставил свой след, там, где кожа навсегда сохранила прикосновение древней силы — шевельнулось что-то огромное. Что-то, что дремало веками, передаваясь от отца к сыну, от деда к внуку. Кровь Змеевичей. Наследие тех, кто говорил с землёй, кто понимал язык зверей, кто мог...
Олег почувствовал, как его тело меняется.
Мышцы — изорванные, обескровленные — вдруг налились силой. Кости — сломанные, треснувшие — встали на место с влажным хрустом. Зрение обострилось: он видел каждую морщину на лице Мороза, каждую пылинку в воздухе, каждую каплю крови на полу.
Боль отступила. Страх исчез.
Остался только голод.
— Прощай, — прорычал Олег.
И бросился вперёд.
Мороз ждал этого.
Он даже не двинулся с места — просто поднял руку, и мир Олега взорвался болью. Это не было физическим ударом. Это было что-то другое — древнее, тёмное, запретное. Искусство Аник-Воинов. Умение убивать силой мысли, силой воли, силой ненависти. Знание, украденное у мёртвых цивилизаций, запечатанное в крови и костях.
Мороз владел им в совершенстве.
Олег закричал — страшно, нечеловечески. Тело изогнулось дугой, словно через него пропустили тысячу вольт. Мышцы рвались от костей. Сосуды лопались под кожей. Сердце — то самое сердце, которое только что билось яростью и голодом — запнулось, сбилось с ритма.
— Знаешь, кто я такой, мальчик? — Мороз говорил спокойно, словно вёл светскую беседу. — Знаешь, кого ты пытался убить?
Он медленно приближался к корчащемуся на полу Олегу. Каждый его шаг — новая волна боли. Новая трещина в рассудке.
— Я убил твоего отца. Инрика Змеевича. Последнего хранителя старой крови.
Олег хрипел, царапая пальцами бетон. Ногти ломались, кровь текла из-под них. Но он слышал. Слышал каждое слово.
— Я убил твою мать. Твоих братьев. Твоих сестёр. Весь ваш проклятый род — под корень.
Мороз остановился, глядя на Олега сверху вниз. В его глазах — ни капли сожаления. Ни тени человечности.
— Я думал, что закончил работу. Думал, что Змеевичей больше нет. А ты... — он покачал головой, — ты каким-то чудом выжил. Уцелел. Вырос. И теперь — теперь снова лезешь туда, куда не следует.
Он присел на корточки рядом с Олегом, заглядывая в его залитые кровью глаза.
— Твой отец умирал три дня. Я не торопился. Хотел, чтобы он прочувствовал каждое мгновение. И знаешь что? В конце он молил о смерти. На коленях ползал. — Мороз улыбнулся — тонко, мерзко. — Ты тоже будешь молить. Обещаю.
Великое искусство Аник-Воинов убивало безотказно — и так, как хотел его обладатель. Мороз не хотел мгновенной смерти. Не для сына Инрика. Не для последнего из рода, который он люто ненавидел всю свою долгую, нечеловечески долгую жизнь.
Он хотел, чтобы Олег страдал. Долго. Мучительно. До последнего вздоха.
Боль усилилась — если такое вообще было возможно. Олег чувствовал, как что-то рвётся внутри него. Как гаснет огонь, который только что бушевал в груди. Как зверь — тот самый зверь, что давал ему силу — скулит и отступает, не в силах противостоять этой древней, злой магии.
«Нет, — подумал он. — Не так. Не сейчас».
Он попытался дотянуться до силы — ещё раз, последний раз. Попытался разбудить зверя, призвать огонь, воззвать к крови предков.
Но ничего не вышло.
Он был слишком слаб. Слишком изранен. Слишком... человечен.
Где-то в тайге медведь упал.
Волки — их было слишком много, слишком много клыков, слишком много ярости — повалили его. Вгрызлись в бока, в горло, в морду. Снег под ним почернел от крови.
Но медведь ещё дышал. Ещё смотрел на луну — жёлтую, равнодушную, вечную.
И в его глазах — тех самых глазах, что видели тысячу зим — мелькнуло что-то похожее на прощание.
Взор Олега затуманился.
Боль отступила — или он просто перестал её чувствовать. Тело стало лёгким, почти невесомым. Он больше не лежал на холодном бетоне в луже собственной крови. Он был... в другом месте.
Комната. Та самая комната — с белоснежными простынями, с утренним светом, льющимся из окна, с запахом кофе и свежих цветов. Комната из его снов. Комната, которой никогда не существовало — и которая была реальнее всего, что он знал.
Наталья стояла у окна. Вполне живая. Вполне настоящая. Её рыжие волосы горели медью в лучах тёплого солнца. Тонкий силуэт казался прозрачным, почти призрачным — но это была она. Его Наталья. Его любовь. Его свет.
Олег приподнялся на кровати — здесь он мог двигаться, здесь не было боли — и протянул к ней руку. Хотел удержать. Хотел остановить. Хотел сказать — не прыгай, пожалуйста, только не прыгай, я не переживу этого снова...
Но она повернулась к нему.
И улыбнулась.
Не та улыбка — прощальная, полная слёз. Другая. Тёплая. Нежная. Живая.
Она медленно подошла к кровати. Её босые ноги ступали по паркету беззвучно, как во сне. Олег смотрел на неё — не мог насмотреться. Зелёные глаза. Веснушки на носу. Тонкие пальцы, которые он так любил целовать.
Она была здесь. Рядом. С ним.
— Олег, — прошептала она.
Он притянул её к себе — и ощутил под пальцами прохладную кожу. Живую. Настоящую. Она вздохнула — тихо, счастливо — и прижалась к нему всем телом. Спрятала лицо у него на груди. Обвила руками.
И Олег почувствовал, как горячая волна её безграничной любви накрывает его с головой. Смывает боль. Смывает страх. Смывает всё — весь ужас последних дней, всю кровь, всю смерть, все потери.
Осталась только она.
Только они вдвоём.
Только любовь.
— Я люблю тебя, — прошептала Наталья ему в грудь. — Слышишь? Я люблю тебя.
— И я тебя, — ответил Олег. — Всегда. Навсегда.
Он улыбнулся.
В подвале древнего монастыря, на залитом кровью полу, лежало изломанное тело. Мороз стоял над ним, тяжело дыша. Искусство Аник-Воинов требовало много сил — даже от него, даже после стольких веков практики.
Он смотрел на мёртвого — или умирающего — Олега и не чувствовал ничего. Ни удовлетворения, ни торжества. Только усталость.
Последний Змеевич. Последний из проклятого рода. Теперь — точно последний.
Мороз развернулся и пошёл к выходу.
За его спиной окровавленная рука Олега — та самая рука, что ещё минуту назад царапала бетон — медленно, безвольно упала на пол.
Пальцы разжались.
И на бледных, обескровленных губах застыла улыбка.


Каменное сердце

«Пять лет спустя»

Олег медленно брёл по полю, рассекая густую, по пояс, траву. Стебли шуршали, расступаясь перед ним, и смыкались за спиной — словно он плыл по зелёному морю, не оставляя следа.
Впереди расстилались сопки Хакасии — древние, поросшие лесом, укутанные предвечерней дымкой. Солнце клонилось к закату, и косые лучи окрашивали траву в золото, а далёкие вершины — в багрянец. Воздух пах полынью, нагретой землёй и приближающимся дождём. В трёх километрах отсюда, на берегу небольшого озера, затерянного среди сопок, стоял его дом. Одинокий, как и его хозяин. Бревенчатый сруб, потемневший от времени. Причал с привязанной лодкой. Баня у самой воды. Больше ничего.
Впереди, нарезая концентрические круги по полю, носился — Мороз раскормленный до невероятных размеров доберман. Вечно голодный, несмотря на свои габариты, он был сейчас занят делом чрезвычайной важности: охотой на полевую мышь. Пёс метался, опустив вытянутую морду между передних лап, шумно втягивая воздух, роя землю, подпрыгивая на месте от азарта. Мышь, судя по всему, оказалась опытной — шанса не давала, ныряла в норки и выныривала в другом месте, доводя добермана до исступления. Иногда Мороз отрывал от земли довольную, перепачканную землёй морду и вываливал наружу грязный язык. Замирал на мгновение, ловя в поле зрения задумчиво бредущего следом хозяина. Удостоверившись, что тот никуда не делся — стоит, смотрит вдаль своими странными, неживыми глазами — пёс делал невероятный скачок вперёд и с удвоенным энтузиазмом принимался рыть грунт.
Олег смотрел на него — и почти улыбался. Почти.


Пять лет.
Пять долгих лет прошло с тех пор, как он очнулся на заднем сиденье «Ровера» — того самого, что подарила ему Наталья. Машина стояла посреди какой-то просёлочной дороги, вокруг шумел лес, и первое, что он увидел, открыв глаза — это серое небо в окне и собственные руки, покрытые розовыми рубцами свежих шрамов.
Он был жив.
Почему-то.
Память возвращалась медленно, рваными клочьями. Он помнил всё — и в то же время не помнил ничего. События той ночи в монастыре приходили к нему обрывками: во снах, в кошмарах, в редкие минуты забытья.
Он помнил невидимые стальные клещи, сжимающие его изнутри, ломающие кости одну за другой. Помнил лицо Мороза — спокойное, почти скучающее, пока он умирал у его ног. Помнил боль, от которой хотелось кричать, но не было сил даже на это.
А потом — появились они.
Трое незнакомцев за спиной Мороза. Олег видел их смутно, сквозь пелену агонии. Силуэты в длинных плащах. Лица, скрытые тенью. Но он запомнил, как Мороз резко обернулся, почуяв их присутствие. Как встряхнул руками, готовясь к бою. Как исказился его уверенный оскал.
А потом — сжалось пространство.
Олег не мог описать это иначе. Воздух вокруг Мороза словно схлопнулся, как смятый кулаком лист бумаги. А потом — развернулся обратно, разойдясь концентрическими кругами. Ударная волна прокатилась по подвалу, изгибая и кроша кирпичные стены. Древняя кладка рассыпалась, как песочный замок.
Мороз не успел даже вскрикнуть.
Его тело рухнуло рядом с Олегом — бездыханное, скрученное, сломанное. Предатель, убийца, Аник-Воин, переживший века — умер мгновенно. Был по настоящему «Сломанным».
А потом темнота накрыла и самого Олега.



Три месяца.
Он провёл без сознания три месяца. Когда очнулся — не поверил. Казалось, прошла ночь. Ну, может, две. Воспоминания об этих трёх месяцах были обрывочными, туманными. Иногда они проскальзывали в голове — непрошеные, смутные, как сны наяву. Почти во всех он видел одно и то же: худощавое, изрезанное морщинами лицо старика, склонившееся над ним. Длинные седые волосы. Глаза — глубокие, древние, полные чего-то, чему Олег не мог дать названия. Старик держал его руку в своих — сухих, но тёплых — и говорил кому-то невидимому:
— Я хочу, чтобы он жил.
И ответ — откуда-то из темноты, голос без тела, без лица:
— Будет жить, Вожа. Обещаю.
Вожа. Олег не знал этого имени. Не знал, кто этот старик, откуда он взялся, почему спас его. Каличья Дружина? Кто-то другой? Может, те самые Змеевичи, о которых говорил Мороз — род, который считался истреблённым? Он так и не узнал ответов. Когда очнулся — рядом никого не было. Только записка на соседнем сиденье: «Живи». И всё.
Поначалу он не знал, что делать с этой жизнью.
Наталья не было, как он не искал, её не было нигде. Он не успел. Не успел её спасти. Не успел даже увидеть — живую, настоящую. Всё, что ему осталось — тот последний сон, то последнее видение: белая комната, солнечный свет, её улыбка. «Я люблю тебя».
Душевная рана оказалась страшнее физических. Два, три раза он балансировал на грани — стоял на краю обрыва, смотрел вниз, думал о том, как просто было бы сделать один шаг. Держал в руках охотничий нож, примеряясь к венам. Напивался до беспамятства, надеясь, что однажды просто не проснётся.
Но каждый раз — в последний момент — что-то останавливало его.
Может, память о ней. Может, упрямство. Может, тот голос из темноты, приказавший ему жить.
Он выдержал. Не сделал глупости. Продолжил.
Но жизнь эта была... другой.
Олег купил дом в Хакасии — далеко от людей, далеко от городов, далеко от всего, что напоминало о прошлом. Завёл собаку — глупого, жизнерадостного добермана, который ничего не знал о боли, о потерях, о том, что его хозяин носит в груди вместо сердца кусок мёртвого камня.
Он жил. Дышал. Ел, спал, рубил дрова, ловил рыбу. Иногда — раз в месяц, раз в два — ездил в посёлок за продуктами. Кивал продавщице, обменивался парой слов с соседями. И возвращался обратно — в свой одинокий дом на берегу озера.
Женщин он не пускал дальше делового или дружеского общения. Были попытки — местные вдовы, разведёнки, просто одинокие женщины, которых привлекал загадочный молчун с печальными глазами. Но он мягко, вежливо отстранялся. Не грубил, не обижал — просто давал понять, что эта дверь закрыта. Навсегда.
Там, за этой дверью, жила Наталья. Её улыбка. Её голос. Её рыжие волосы, горящие медью в лучах утреннего солнца.
Он не мог — и не хотел — пускать туда кого-то ещё.
Мороз наконец сдался. Мышь победила. Пёс сидел посреди поля, высунув язык, тяжело дыша. Морда была перемазана землёй, глаза — счастливые, несмотря на поражение. Для него охота была игрой. Просто игрой.
Олег подошёл, потрепал его по голове.
— Пойдём домой, дурачок.
Мороз радостно взвизгнул и бросился вперёд — по направлению к озеру, к дому, к миске с едой. Олег двинулся следом. Медленно, не торопясь.
Торопиться было некуда. И некому.
Солнце село за сопки, и на поле легли длинные синие тени. Вечерний воздух похолодал. Где-то вдали закричала птица — протяжно, тоскливо.
Олег остановился. Посмотрел на небо — тёмное, бездонное, усыпанное первыми звёздами.
Где-то там — очень далеко, за тысячи световых лет — горела двойная звезда Альбирео. Два солнца, вращающихся друг вокруг друга. Золотое и голубое. Два сердца, навсегда связанные вместе.
Он так и не добрался до Введенского монастыря. Так и не нашёл Камень. После той ночи — не было сил. Не было желания. Не было смысла.
Пусть Камень лежит там, где лежал веками. Пусть его найдёт кто-то другой. Или не найдёт никто и никогда.
Олегу было всё равно. Он повернулся и пошёл к дому — одинокий силуэт на фоне гаснущего неба. Человек с каменным сердцем. Последний из Змеевичей.
Живой.
———————————————————————————————

Олег уволился из органов в тот же месяц, как пришёл в себя. Написал рапорт, сдал удостоверение и табельное оружие, пожал руку растерянному начальству — и исчез. Растворился. Перестал существовать для всех, кто знал его прежнего. Возвращаться к старой жизни он не мог. Не хотел. Тот Олег — оперативник, служака, человек системы — умер в подвале Спасо-Евфимиева монастыря. А тот, кто очнулся на заднем сиденье «Ровера», был уже кем-то другим. Кем-то, кому предстояло заново научиться дышать.
Сумка в багажнике помогла.
Он обнаружил её случайно — когда искал аптечку, чтобы перевязать раны. Чёрная спортивная сумка, неприметная, тяжёлая. Внутри — пачки купюр. Доллары, евро, фунты. Много. Очень много. Достаточно, чтобы купить новую жизнь и ни в чём не нуждаться до конца своих дней.
Кто положил её туда? Те трое незнакомцев? Загадочный Вожа? Сама Наталья — ещё тогда, когда дарила машину?
Олег не знал. И не хотел знать. Он просто взял деньги — и начал заново.
Вот уже пять лет он жил одиноким волком, отшельником, призраком. Старался забыть всё: кровь на стенах, хруст ломающихся костей, мёртвые глаза Аркадия Петровича, улыбку Натальи в том последнем видении. Старался — и, как ни странно, почти преуспел.
Память притупилась. Кошмары приходили всё реже. Имена и лица размывались, теряли чёткость, уходили в туман. Иногда — особенно по утрам, в те хрупкие минуты между сном и явью — он почти не помнил, кем был раньше. И это было... хорошо.
А сейчас Олег вышагивал по полю в прекрасном настроении — насколько это слово вообще было применимо к человеку с каменным сердцем. Весенний воздух пьянил, наполнял лёгкие запахами оттаявшей земли, молодой травы, далёкого леса. Солнце пригревало спину. Ветер трепал отросшие волосы.
Совсем недавно у него гостил Серый.
Старый друг. Единственный человек из прошлой жизни, с которым Олег поддерживал связь. Серый приезжал раз в год — без предупреждения, без звонков. Просто появлялся на пороге с бутылкой коньяка и широкой улыбкой на обветренном лице. Две недели они качественно проводили время. Днём — рыбалка, охота, долгие молчаливые прогулки по сопкам. Вечерами — баня, водка, разговоры до рассвета. Надирались до беспамятства, как в старые добрые времена. Вспоминали лихие дни — осторожно, обходя острые углы, не касаясь того, что болело до сих пор.
А когда становилось совсем хорошо — когда звёзды начинали двоиться, а язык развязывался сам собой — они строили грандиозные планы. Грозились выкопать Камень. Найти тот самый Введенский монастырь, добраться до Алатыря, забрать его себе. А потом — почему-то — отвезти в Китай.
— Почему в Китай? — спрашивал Олег, еле ворочая языком.
— А хрен его знает, — отвечал Серый. — Там народу много. Пригодится.
И они хохотали — пьяно, беззаботно, как мальчишки. И на несколько минут камень в груди Олега становился чуть теплее.
Алексей тоже был жив и здоров — Олег знал это от Серого. Бывший дальнобойщик, бывший экстрасенс, человек, который вырубил Аркадия Петровича одним прикосновением. Он вернулся к семье, к жене и сыну. Больше не лез в опасные дела. Жил тихо, мирно, обычно.
Они с Олегом так и не встретились после той ночи. И, наверное, уже не встретятся. Некоторые главы лучше оставить закрытыми.
Олег улыбнулся, глядя на неуклюжие попытки  охотиться. Толстый доберман — больше похожий на бочку на ножках, чем на грозного сторожевого пса — самозабвенно рыл землю, фыркал, чихал от попавшей в нос пыли. Мышь давно сбежала, но Мороз не сдавался. Упрямство — главная черта его характера. Олег свернул влево, намереваясь пересечь грунтовку и по широкой дуге вернуться домой. До обеда ещё далеко, можно не торопиться. Размять ноги, подышать воздухом, послушать птиц...
До дороги оставалось несколько метров, когда он услышал звук. Рёв мотора. Далёкий, но быстро приближающийся. Кто-то гнал по грунтовке на полной скорости — так, словно за ним гнались черти.
Олег остановился, вглядываясь вдаль.
Из-за поворота вылетел внедорожник — тёмный, массивный, забрызганный грязью по самую крышу. «Ленд Крузер», судя по силуэту. Мчался так, что из-под колёс летели комья земли.
— О, туристы пожаловали, — произнёс Олег вслух, щурясь от пыли. — Рановато в этом году. Туристы здесь появлялись каждое лето — любители дикой природы, рыбаки, охотники. Но обычно не раньше июня, когда дороги просыхали и становились проходимыми. Сейчас — начало мая. Рано.
Грязный «Крузер» пронёсся мимо, обдав Олега волной горячего воздуха и мелких камешков. Он невольно отшатнулся, прикрывая лицо рукой. Успел заметить — стёкла тонированные, номера заляпаны грязью до нечитаемости.
Олег недовольно покачал головой, провожая взглядом удаляющийся автомобиль. И нахмурился. Внедорожник не сбавлял скорости. Не притормаживал на поворотах. Мчался вперёд — туда, где дорога упиралась в тупик. Туда, где стоял единственный дом на много километров вокруг.
Его дом.
Что-то холодное шевельнулось в груди. Старый, почти забытый инстинкт — инстинкт хищника, который почуял опасность.
Может, ничего страшного. Может, просто заблудились. Может, ищут место для лагеря. А может, и нет.
Олег изменил план. Вместо того чтобы идти по полю, он вышел на дорогу и двинулся следом за автомобилем. Быстрым шагом, почти бегом. Туда, куда промчался «Крузер». К своему дому. Почему-то ему очень не понравилось то упорство, с которым незваные гости продвигались к его жилищу. Не понравилась скорость. Не понравились тонированные стёкла. Не понравилось всё.
Пять лет покоя. Пять лет тишины. Неужели закончились?
— Мороз! Ко мне! — Олег громко, отрывисто свистнул.
Доберман — несмотря на свои размеры — среагировал мгновенно. Оторвал грязную морду от земли, навострил уши. Во взгляде мелькнуло разочарование — мышь так и не поймана! — но пёс послушно сорвался с места. Через несколько секунд он промчался мимо хозяина, топоча как хорошая лошадь. Слегка задел ногу Олега — сто двадцать килограммов живого веса на полном ходу — и, сверкая коричневым задом, прогалопировал вперёд по дороге.
Олег ускорил шаг.
Он шёл к дому, и с каждым шагом камень в его груди становился холоднее.
Через двадцать минут Олег прошёл под бревенчатой аркой, обозначавшей вход в его владения. Забора он не признавал — зачем он здесь, посреди пустоты, в сотнях километров от ближайшего соседа? Кого останавливать? От кого прятаться? Арка была данью традиции, не более — два потемневших от времени столба с перекладиной, на которой он когда-то вырезал ножом: «Добро пожаловать». Шутка. Горькая шутка одинокого человека.
Грязный джип бросился в глаза сразу.
«Ленд Крузер» стоял мордой на выезд — профессионально, грамотно, как учат на курсах экстремального вождения. Словно отсекал Олега от его собственного дома, который широко раскинулся на небольшом возвышении. Бревенчатые стены, широкое крыльцо, дымок из трубы — Олег оставил печь топиться, когда уходил. Олег остановился. Ноги словно приросли к земле. Сердце — тот самый камень, что он носил в груди пять лет — вдруг дрогнуло. Шевельнулось. Пёс почувствовал волнение хозяина. Прижался к его ноге тёплым боком, тихо заскулил. Шерсть на загривке встала дыбом. Олег машинально прикоснулся к груди — туда, где под рубашкой белели старые шрамы. И ощутил еле заметное жжение. Слева. В районе сердца. Там, где осталась связь с чем-то древним, чем-то могущественным.
Предупреждение? Или...
Водительская дверь медленно отворилась. Олег напрягся, готовый ко всему — к выстрелу, к атаке, к очередному кошмару из прошлого, которое он так старательно хоронил пять лет.
На землю грациозно сошла женщина.

Олег похолодел.
Она шла к нему неспешно, осторожно ступая по неровной земле. Хрупкая фигура казалась крохотной, почти детской в огромном лоснящемся пуховике — словно защитный панцирь, словно кокон, в который она спряталась от всего мира. Из-под него виднелся лишь краешек алого платья — яркое пятно на фоне серо-зелёного пейзажа — и плотные чёрные колготки. На ногах — грубые ботинки, тяжёлые, армейского вида, странно контрастирующие с хрупкостью их обладательницы.
На голове — вязаный колпак с забавными ушками. Нелепый, смешной, совершенно не вяжущийся с образом.
Олег смотрел на неё — и не мог пошевелиться.
Что-то... Что-то было в этой походке. В том, как она держала голову. В том, как двигались её плечи под бесформенным пуховиком.
Что-то знакомое. Невозможно знакомое.
Она подошла ближе, и сквозь стёкла очков — круглых, в тонкой оправе — на него взглянули глаза. Усталые. Настороженные. С той особенной отстранённостью, которая бывает у людей, слишком много видевших, слишком много переживших.
Лицо...
Лицо было бледным, почти прозрачным — словно вырезанным из слоновой кости. Тонкие брови изогнуты в лёгком вопросе. Нос — прямой, аккуратный. Губы — тонкие, чётко очерченные, с небольшим изгибом, похожим на затаённую улыбку.
И волосы.
Рыжие пряди выбивались из-под вязаной шапки — медные, золотистые, огненные. Те самые. Те самые пряди, которые он целовал когда-то. Которые снились ему каждую ночь первые два года. Которые он так отчаянно пытался забыть.
Олег перестал дышать.



Мир замер.
Остановился. Застыл. Перестал существовать.
Не было больше ни поля, ни дома, ни машины. Не было неба, не было земли, не было времени. Только она — в трёх метрах от него. Живая. Настоящая. Невозможная.
Доберман что-то скулил, тыкался носом в ладонь, но Олег не чувствовал этого. Не слышал. Не воспринимал.
Он смотрел в эти глаза. Зелёные. Глубокие. Огромные. С золотистыми искрами вокруг зрачков — он помнил эти искры, он тонул в них когда-то, он видел их в каждом сне, в каждом кошмаре, в каждом видении.
Наталья.
Это была Наталья.
И она была жива.
— Нет, — прошептал Олег. Голос не слушался, ломался, хрипел. — Нет. Это невозможно. Ты... Ты умерла. Мне сказали...
Она остановилась в двух шагах от него. Сняла очки — медленно, осторожно, словно боялась спугнуть. Глаза блестели. На ресницах дрожали слёзы.
— Олег, — произнесла она.
Один звук. Его имя. Её голосом.
Тем самым голосом, который он слышал в последнем видении. «Я люблю тебя».
Камень в его груди треснул. Разлетелся на тысячу осколков. Рассыпался в пыль. И там, где он был — там, где пять лет зияла мёртвая пустота — вдруг забилось что-то живое. Горячее. Настоящее.
Сердце.
— Наташа... — он сделал шаг. Ноги не держали, подкашивались. — Наташа, это ты? Это правда ты?
— Это я, — она всхлипнула, и слёзы наконец покатились по щекам. — Прости. Прости, что так долго. Прости, что не могла найти тебя раньше. Прости, что...
Она не договорила. Олег преодолел расстояние между ними в одно мгновение — сам не понял, как. Его руки обхватили её, притянули к себе, прижали так крепко, словно он боялся, что она снова исчезнет. Растворится. Окажется очередным сном, очередной галлюцинацией умирающего разума.
Но она не исчезла. Она была здесь. В его руках. Тёплая. Живая. Настоящая. Пахла так же — цветами, мёдом, чем-то неуловимо родным— выпечкой. Её сердце билось — он чувствовал это сквозь дурацкий пуховик, — билось быстро, отчаянно, в унисон с его собственным.
— Ты живая, — он уткнулся лицом в её волосы, вдыхая забытый запах. — Господи, ты живая. Я думал... Я пять лет думал...
— Знаю, — она плакала, вцепившись в его куртку. — Знаю. Мне нельзя было. Понимаешь? Нельзя было показываться.
— Кто? — он отстранился, взял её лицо в ладони, вглядываясь в каждую черту. — Кто, Наташа?
— Не все погибли той ночью. — Она покачала головой. — Но теперь... Теперь всё кончено. Правда кончено. Вожа... Он помог. Он всё это время защищал меня. Прятал. А теперь сказал — можно. Теперь безопасно.
Вожа. То самое имя из обрывков воспоминаний. Старик, склонившийся над ним. «Я хочу, чтобы он жил».
— Он спас нас обоих, — прошептала Наталья. — И тебя, и меня. Не спрашивай как — я сама не понимаю. Но он...
— Потом, — Олег снова прижал её к себе. — Всё потом. Сейчас — не важно. Ничего не важно. Только ты. Только то, что ты здесь.
Она подняла голову, и их губы встретились.
Поцелуй был солёным от слёз — её и его. Отчаянным. Голодным. Поцелуй двух людей, которые потеряли друг друга, оплакали друг друга, похоронили друг друга — и вдруг, невозможным чудом, обрели снова.
Пять лет одиночества.
Пять лет каменного сердца.
Пять лет жизни, которая не была жизнью.
Всё это рухнуло, рассыпалось, исчезло — в одно мгновение, в один поцелуй, в одно прикосновение.
Мороз носился вокруг них, радостно лая, тыкаясь носом в ноги, не понимая, что происходит, но чувствуя — происходит что-то хорошее. Что-то правильное. Что-то, чего его угрюмый хозяин ждал все эти годы.
Наконец они оторвались друг от друга — задыхающиеся, растрёпанные, с мокрыми от слёз лицами. И Наталья вдруг рассмеялась — тем самым смехом, звонким, чистым, который он помнил, который любил, который снился ему каждую ночь.
— Погоди, — она посмотрела на добермана, который сидел рядом и преданно смотрел на неё снизу вверх. — Ты назвал собаку... Морозом?
Олег моргнул. Посмотрел на пса. Потом — на неё.
— Да, — ответил он. И впервые за пять лет — улыбнулся. По-настоящему. — Хотел более... человечную ассоциацию.
Наталья фыркнула, зажимая рот ладонью.
— Ну ты и дурашка-а-а-а, — она засмеялась — громко, счастливо, так, что испуганные птицы взлетели с ближайших деревьев. — Господи, как же я по тебе скучала. Как же я скучала по твоему дурацкому юмору.
Олег смотрел на неё — смеющуюся, живую, невозможную — и чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Там, где пять лет был камень. Там, где была пустота. Там, где была смерть.
Теперь там была жизнь.
Теперь там была она.
— Будешь со мной? — она посмотрела на него в упор.
— Попутчиком? — Олег изогнул бровь.
— Мужем. — Она прижалась всем телом, вцепившись в него с нечеловеческой силой.
— Пойдём домой, — сказал он, беря её за руку. — У меня есть печка. И чай. И... — он запнулся, — и пять лет, которые я хочу тебе рассказать.
— И я тебе, — она сжала его пальцы. — У нас впереди много времени.
Они пошли к дому — рука об руку, плечом к плечу. Мороз бежал впереди, радостно виляя куцым хвостом. Солнце клонилось к закату, заливая сопки золотым светом. Олег обернулся — один раз, последний — на поле, где провёл столько одиноких вечеров. На дорогу, по которой никто никогда не приезжал. На мир, который пять лет был серым, пустым, мёртвым.
А теперь — теперь в этом мире снова были краски.
Теперь в его сердце снова была любовь.
И Олег вспомнил.
Вспомнил тот нереальный полёт — то ли сон, то ли видение, то ли прикосновение к чему-то бесконечно древнему и мудрому. Он парил над землёй, бестелесный, свободный, и под ним причудливо раскинулся город.
Крест на теле России. Сверху — с высоты птичьего полёта, с высоты звёзд — всё было видно так ясно. Золотые купола, белокаменные стены, извивы реки Каменки. Храмы и монастыри, разбросанные по древней земле не хаотично, не случайно — но по замыслу, по плану, по карте небесной.
Созвездие Лебедь, отражённое в камне и золоте.
Город-символ. Город-загадка. Город-хранитель.
Олег видел его таким, каким не видел никто из живущих — сияющим, пульсирующим скрытой силой. Отражение уставшего от склок и крови Иерусалима, перенесённое на русскую землю. Убежище истинного христианства — того, что было до расколов и войн, до крестовых походов и инквизиции. Чистого. Первозданного. И в самом сердце этого города — там, где на небе горит двойная звезда Альбирео — покоился Камень.
Алатырь.
Каменное сердце Великой Руси.
Неразрывно, непостижимо связанный с далёким созвездием Лебедь — так, словно кто-то давным-давно протянул невидимую нить между небом и землёй. Между звёздами и людьми. Между вечностью и мгновением человеческой жизни. Олег не знал — и, наверное, никогда не узнает — кто и зачем создал эту связь. Какие силы вложили в Камень ту мощь, что веками питала русскую землю. Почему именно здесь, именно этот народ был избран хранить его. Но он чувствовал — всей кожей, всей кровью Змеевичей, текущей в его жилах — что это бремя. Тяжкое, страшное, неподъёмное бремя. Камень требовал жертв. Требовал страданий. Требовал крови.
Род русский страдал веками — и будет страдать ещё. Не за свои грехи. За чужие. Ради спасения душ человечества, которое само не знает, от чего его спасают.
Такова цена. Такова судьба. Таков завет.
Олег открыл глаза — и видение растаяло. Остались только хакасские сопки, тёплая рука Натальи в его ладони, и заходящее солнце, окрасившее небо в цвета крови и золота. Он посмотрел на неё. Она улыбнулась — устало, нежно, с той любовью, ради которой стоило пройти через всё.
— О чём думаешь? — спросила она тихо.
— О том, что мы живы, — ответил он. — И это — чудо.
Они вошли в дом. Дверь закрылась за ними.
А где-то далеко — за тысячи километров, под древними стенами Введенского монастыря — в вечной темноте и тишине продолжало биться каменное сердце России.
  Не угасая во тьме.
 Храня свою землю.
  Веря в свой народ.
Светлой памяти
Юршина Михаила Васильевича —
философа, бунтаря от науки
и верного друга —
посвящается.