В большей степени Русский!

                Был в жизни моей такой поворот -
                В Ипании случай этот живёт.
                Запомнился мне один человек,
                Войны был участником он в прошлый век.
                Немцем он был, и где-то под Курском,
                В плен попадает, раненый, к русским..,
                А после плена стал в большей степени Русским!



 Эта история случилась 9 Мая в Испании, в 2005 году. В Семидесятилетие Победы.
Мы с семьёй, уже как года два, жили в Испании. Эта была идея мужа. Я то сама, никогда не любила заграницу,
но, уж как вышло. В большом торговом центре, мы купили франшизу, с правом продажи бренда "Jamon de Jadugo".
Хамон это мясо диких серых свиней, (сейчас эти свинушки уже разводятся на фермах) вскормленных желудями,
от 20% до 50%, добавляемых к рациону. Это, по идее, народное достояние Испании. Хабуго - небольшая деревня,
чуть южнее Мадрида, где и выращивали животных и делали различный деликатес. Вот мы и продавали этот продукт,
но не в магазине, а в небольшом ресторанчике, семейного типа, на втором этаже торгового центра,
где была зона отдыха, со множеством других ресторанов и кафе, с названием "El rincon de Jabugo", что в переводе:
"Уголок Хабуго". В меню было довольно много блюд с этим деликотесом. Привозили деликатес из той самой деревеньки

 Приближался Праздник 9 Мая.
И я придумала такую акцию - Поздравление с выпивкой и закуской - Бесплатно!
Поставила на входе таблу-доску, предварительно нарисовала цыетными мелками салют и написала на испанском языке
                -Vivat Victory 1945ano-
А дальше на русском - С Победой 1945года! Добро пожаловать! Еда и напитки бесплатно! Сomida y alcol - sin pago!
На столе, разместила несколько бутылок вина и водки, салат оливье, под шубой, несколько маленьких тарелок,
с тоненько нарезанным хамоном,(на зеркальной витрине висели ноги хамона и стояла табла с ногой для нарезки)
бокалы под вино, стопки, хлеб в корзинке, Кока-Кола, вилки и разовые тарелки для еды. Пишу и аж слюнки текут...)))
В духовке уже был на подходе пирог с курицей и к нему, крутой куриный бульон с пряностями и чесноком.
Всё готово, можно было открываться!

 По началу, люди проходили недоумевая, смотрели на всё это аппетитное разнообразие, не верили что такое возможно.
Официанты стояли у входа, как часовые на посту, и тоже недоумевали, хотя я им всё заранее объяснила,
их задачей было приглашать людей выпить за Победу и закусить.
Через пару часов люди поняли, что хозяйка ресторана русская, и вскоре образовалась небольшая очередь. Все чинно,
накладывали в тарелки салаты, осторожно брали кусочки хамона, но с алкоголем робели,
 и без конца спращивали,
можно ли бокал вина, или стопку водки? Официанты подключились, разливая напитки, а я только успевала пополнять
ёмкости с салатами. Люди подходили, галдели, поздравляли, говорили Миру-Мир! Смеялись, расслабились,
лезли с объятиями, опустошая стол, приговаривая - Que bueno Victory! Здоровская Победа! Конечно, я чувствовала и искренность, которой было меньше, чем неискренности, отгоняла от себя эту мысль,
чтобы не портить себе настроение. Почему бы не поздравить ненавистных русских, с их Победой, ещё и за их же счёт. Но дело сделано, что уж...
В остальных ресторанах и кафе, практически не было людей. И я подумала, что эта акция может мне выйти боком...
Моя затея продолжалась почти до закрытия.

 И тут я вижу, что к ресторану подходит очень пожилой человек, седой, в очках и с очень красивой тростью.
Встал перед столом, всё оглядел и прочёл надпись на доске вслух, на чистом русском языке,
с чуть-чуть заметным акцентом. Я догадалась, что это был немец. Я была немного растеряна.., увидев как он,
налив себе БОКАЛ водки, немного неуклюже, опираясь на трость, встал на колени, залпом выпил водку и сказал - СЛАВА России!
Сказать, что я была в шоке, не сказать ничего! Я быстро подошла к нему, взяла его за локоть и заикаясь произнесла:
- Нну, что вы... Встанньте... Встаньте - помогая ему подняться...
Он изо всех сил, старался не показывать, как ему было трудно это сделать. Он поднялся. Дыхание сбилось.
И держа его за руку, я почувствовала как сильно бьётся пульс в его запястье.., в глазах его стояли слёзы...
Я довела его к столу внутри ресторана и усадила на стул.

- Меня зовут, Галина. А вас?
- Фёдор, - ответил он, но потом поправился, - Извините, Федерик...
- Что? Как вы сказали, Фёдор??? - в недоумении спросила я..
- Галина, сядьте... Я хочу вам рассказать свою историю. Я села. Официанты, как по команде, заставили стол угощениями,
а я попросила подать Фёдору мой фирменный пирог с бульоном. Он отпил бульон, втянул запах пирога и проговорил:
- О, мой Бог! Как вы напоминаете мне мою Настеньку.., и слеза медленно покатилась по его щеке...
- Выпьем?... За погибших, за мою Настю.., ни чёкаясь..
Я налила водку в стопки. Он дрожащей рукой взял стопку, выпил. Я тоже.
- А теперь за Россию, стоя!
Я налила ещё. Он легко поднялся, я следом.
- За Россию! - сказала я, и мы звонко чёкнулись. Сели. Он закусил пирогом, - Как вкусно! - сказал и замолчал
 Мы молчали. Я не знала что ему говорить и что спрашивать... Но он заговорил...

- Понимаешь, Галина.., можно на ТЫ, не возражаешь?
- Нет. Не возражаю... Он продолжил.
- Так вот. В сорок третьем, когда я пошёл добровольно на фронт, мне только-только исполнилось девятнадцать лет.
Я считал СССР, самым что ни на есть, вселенским злом. После Сталинградской битвы я удивлялся, как так, как мы могли
эту схватку проиграть?! Но я попал в плен, во время Курского сражения с ранениями в ноги. Пока нас, четверых,
были ещё двое наших и один русский солдат, везли в госпиталь, я думал, почему нас не убили, не расстреляли на месте,
какой госпиталь, я же враг! Тут началась очередная атака наших, и снаряд попал в машину. Мы с вашим солдатом вылетели
от взрывной волны и приземлились недалеко друг от друга, рядом со стогом сена. Это нас спасло. Вскоре всё стихло.
 Наступила ночь. Тишина прерывалась стонами и вскриками то ли сов, то ли раненых бойцов, но вдруг, то тут, то там,
вспыхивали огоньки. Я притих и по немецки, шёпотом стал звать солдата: - Иван, Иван, ты жив? Но ответа не было.
И тут надо мной склонилось лицо молодой девушки.., она на плохом немецком сказала мне:
- Не зови, не тревожь его, он умер...
Потом на русском:
- И что мне с тобой делать? Было бы оружие, пристрелила бы тебя, фриц проклятый!
Я от страха молчал. Она всё повторила на немецком. Спросила куда я ранен. Я показал.
Она быстро разорвала штанину, посмотрела на рану, сняла с головы свой платок и с силой завязала его чуть выше раны.
- Зачем ты это делаешь, лучше придуши меня... Голова гудела, всё было как в тумане...
- Вот ещё, пачкать о тебя руки, много чести! А в глазах, огромных озёрах, плескалось сомнение, но не страх.
- Давай, вставай потихоньку, опирайся на меня, пойдём до хаты. Тут недалеко, но скоро начнёт светать,
будем как на ладоне, и тогда уж мне бояться надо...
Я медленно вставал, стыдясь своей беспомощности, со стоном, который пытался спрятать в ворот формы. Казалось этому
не будет конца. Она держала меня, не давая упасть и считала шаги. На краю неба брезжил рассвет. Я был так напуган,
что не соображая ничего, подчинялся ей безоговорочно. Сколько прошло времени я не знаю. Очнулся в каком-то сарае,
под мычание коровы. Пахло скошенной травой, навозом и парным молоком. Губы были сухими, в горле стоял ком, я плакал.
Девушка появилась внезапно, я вздрогнул.
- Не боись, ууу... фашистская твоя морда...
Она рассмеялась и налила мне из кринки, ещё тёплого молока, им же смочила мне сухие губы...
- Пей! Разлёгся понимаешь ли тут... - проворчала она по немецки.
Руки мои не слушались, держа кружку я чуть не опрокинул её на себя. Она придержала, давая мне сделать несколько
глотков. Нога почему-то болела меньше. Я спросил её, что у меня с ногой. Она ответила, что всё в порядке уже.
После того, как она вынула из ноги несколько торчащих осколков, я потерял сознания и был в отключке три дня.
Ещё несколько ранений руки и второй ноги я, практически не чувствовал, она всё забинтовала чем могла, кровотечений
не было, но меня постоянно знобило.
Бредил, температурил. Она отпаивала меня с ложечки какими-то травами, заваривала, студила, поила, выхаживала...
Я каждый день, медленно шёл на поправку. Она приходила, садилась рядом, смотрела. Однажды она спросила:
- Как тебя зовут?
- Федерик.., хрипло сказал я.
- Меня зовут Анастасия - Настя. Ты будешь Фёдор, Федя... Всё думаю, как с тобой быть. Фронт двинулся.
Наши вот вот зайдут в село. Если тебя найдут, нас расстреляют, не смотря на то, что я выхаживаю наших бойцов.
Троих. Они в доме. О тебе никто из них не знает. Надеюсь и не узнает. Зачем только я тебя подобрала...
А сама волновалась и без конца теребила свою русую косу, толщиной с кулак. Я сышал что она говорила,
медленно улавливал смысл, но не сводил с неё глаз. Её щёки покрылись румянцем. Она толкнула меня своим кулачком
в плечо и сердито проговорила:
- Ты дурак, Федька, какой же ты дурак! Нас убьют, ты понимаешь? - она колотила меня по груди и плечам,
а я не чувствуя боли, глупо улыбался, смотрел в её синие глаза и ничего не мог с собой поделать. Я влюбился!

- Галина, Понимаешь я влюбился! На войне, в России, в русскую девушку, которая пытается меня выходить,
ещё и переживает, что со мной будет, когда надо будет объяснять своим, кто я и как оказался у неё в сарае.
Я слушала его и мысли закручивались в такую карусель, что я перестала себя понимать, чувствуя, как во мне
просыпается сочувствие, к пожилому человеку, который когда-то воевал против моей страны.
 А в то время, пока он лежал у Насти в сарае, мой отец на той же Курской дуге, семнадцатилетним мальчишкой
ушедший на фронт, находился там же во времени и пространстве. Глядя отвлечённо в сторону я, наверное, сказала что-то
вслух, потому что Федерик взял меня за руку, и, слегка сжимая и поглаживая сухой ладонью, приговаривал на немецком,
что-то типа:
- О, Да! Рокоссовский, великолепный русский солдат, знаменитый полководец! Он был командиром тех,
кто не щадя себя выиграли это сражение! - Тут он извинился, сказав, что он восхищён стойкостью и храбростью наших воинов.
- Мой отец, Федерик, вначале своей службы был у Рокосовского при штабе связистом. Потом с Рокоссовским,
прошёл до Берлина. В Германии папа оставался ещё два года и вернулся домой в 1947г. Рокоссовский, лично подписывал
папе открытки ко Дню Победы, до самой своей смерти.
Папа умер позже, в 1975 году, не дожив до Дня Победы всего три месяца. Я замолчала.

 Вскоре, словно придя в себя, я спросила:
- А что же было с вами дальше, Федерик?
- Выпьем, Галина, за вашего папу. Он сам налил водку в стопки, ни чёкаясь, мы выпили.
- Моя Настенька сказала бы в этом случае - Упокой, Господи, душу раба твоего... И опять с его глаз покатились слёзы.

- А потом, Галина, было много всего. Те трое, русских солдат, с невылеченными до конца ранениями, ушли с Советской Армией.
Меня нашли ваши. И тут, я уже понял или расстреляют, или меня ждёт уже настоящий плен. О Насте я ничего не знал.
В плену я провёл долгие 10 лет. Было всякое, но это не важно. Важно то, что я ни на минуту не забывал свою Настеньку.
Я поклялся, что найду её, чего бы мне это не стоило. В плену, я не упускал возможности учить русский язык.
Пытался читать обрывки газет, если не понимал спрашивал, благо, что многие знали немецкий. У вас же в Союзе, задолго до войны,
немецкий язык был обязательным, особенно в тех учебных заведениях относящихся к военному делу.
 А в бараках были не только немцы. Были надзиратели, работники с воли, даже те советские бойцы, вернувшиеся с немецкого плена.
В последний год, перед освобождением, я сносно говорил на русском языке. За неделю до того, как я покинул то ужасное место,
со мной очень долго и обстоятельно беседовали из определённых органов. Предлагали работу. Я согласился, только из-за Насти.
Мне пришлось рассказать о своей семье, как я рос, какие были настроения у родителей, как я сам относился к режиму того времени.
Я не лукавил, говорил правду о себе. Про семью тоже, но у нас и правда родители не поддерживали то, что творилось тогда в Европе.
Это же мы, одурманенная молодёжь, были горячие и смелые, пока не оказались на фронте и не увидели глаза советских воинов...
А я не только это увидел, ещё и влюбился в русскую девушку! Да.., сердцу не прикажешь.

  Когда я вышел на волю, меня встречал тот самый военный, который вёл со мной многочасовые беседы.
Он спросил меня, ЧТО я хочу? Но прежде, сказал, что мне дали выбор - остаться, или сразу же, моментально покинуть Союз.
Но как я мог уехать, не повидав Настю, не найти её... Я сказал, что остаюсь! К тому времени у меня созрело желание получить
высшее советское образование.
- Похвально - сухо произнёс он, - Тогда мне предстоит много работы, а тебе мы выделим комнату в Москве, не бог весть что,
но жить можно. Начинай готовиться к новой жизни, к поступлению в вуз, не жди, что будет легко.

  Дальше всё было как во сне. Мне поменяли биографию, выдали советский паспорт на имя Фёдора Николаевича Смирнова,
имя я сам сказал, на что мне не стали возражать. Вуз я закончил с отличием, факультет русский язык и литература
и стал преподавателем в средней школе, в небольшом городке в Смоленской области. За всё это время меня никто не беспокоил.
Каждый раз, когда появлялась возможность, я искал Настю. И представляешь, Галина - нашёл!
Не буду вдаваться в эти тонкости поиска. С тех пор, как я её видел в последний раз, прошло более шестнадцати лет,
тогда ей было тоже шестнадцать, а мне двадцать. А нашёл я её в Смоленске, удивительно!

  Она стала ещё красивее, мягкие черты лица, статная фигура и всё те же, огромные глаза с синими озёрами...
Я рыдал обнимая её колени, а она, так же, как и ты сегодня, поднимала меня и тоже плакала, узнав меня,
обнимала уткнувшись в мою грудь и говорила шёпотом:
- Федька, какой же ты дурак...
А для меня её слова были, самым желанным признанием в любви...
С тех пор мы не расставались. Настенька переехала ко мне, с небольшим скрабом личных вещей и тяжёлыми связками книг по медицине.
Я жил при школе, в маленьком флигеле с печкой, с туалетом на улице и с колодцем на параллельной улице. Но это было такой мелочью,
по сравнению с нашим счастьем! Она выучилась на фельдшера и работала в сельской, небольшой больнице на краю села.
Длинными зимними вечерами, после работы, уставшие, мы пили горячий чай и говорили, говорили, говорили...
Я пытался поведать свою историю с органами, как я понимал, разведки, но что-то меня сдерживало, понимал что не время...
Вскоре появился тот человек. Разговор был тяжёлый. Мне дОлжно было, покинуть Союз и поселиться в Германии,
недалеко от места, где я родился. Я понял, что мне нужно было начать отрабатывать те блага, которые я получил, живя в СССР.
Было тяжело это  осознавать. Я так привык жить здесь, и, искренне полюбил, и ваш народ, и вашу культуру,
вашу человечность и сострадание к чужой беде, даже некоторую грубость быта, природу, и всё что меня окружало...
Я стал Русским! Понимаешь? Но Настя, поймёт ли она меня?!

  Я не решался, долго откладывал разговор с Настенькой, но сроки поджимали... Молчал два дня. Настя понимала,
что-то происходит, но не лезла в душу, тихо шуршала по дому, ждала, тревожно, украдкой, поглядывая на меня через плечо.
  И наконец я решился.
Мы долго, очень долго, разговаривали. Я рассказал ей всё. Она плакала молча, прижавшись ко мне. Долго собиралась с духом...
- Ты остался здесь ради меня. Ради меня принял всё, что стало тебе по настоящему дорого.
Теперь, ради тебя я готова покинуть Родину! Всё должно быть по совести и по любви!
  Я тяжело вздохнул, с чувством облегчения... Собирались мы недолго. Получили нужные документы, нужные инструкции.
Тихо, без пафоса простились с дорогими нашими людьми, сказав, что уезжаем в другой город по предложению Минобразования,
на повышение. Этого было достаточно, чтобы не было лишних вопросов.
  Прошло много лет. За это время, Настенька подарила мне сына, а сын внука. Я долго преподавал в немецком вузе филологию,
философию, литературу. Не буду рассказывать, как я общался с вашими, но постепенно меня оставили в покое. Мы с Настей посещали
Союз несколько раз. Были там, где нашли своё счастье... Были в Волгограде, у Кремлёвской стены, у Вечного Огня, были в Курске...
А теперь, после продолжительной болезни Настеньки.., (у него опять брызнули слёзы) Она умерла пять лет назад. Внук настоял,
чтобы я перебрался в тепло и купил мне маленький домик у моря, на юге Испании, в окрестностях Эстэпоны.

 - Вот такая, Галина, история. Не смотря ни на что, мы с Настенькой были счастливы! И я никогда не забывал Россию, НИКОГДА!
Мы встали, он обнял меня на прощание и сказал:
- Галина, Европа и весь запад ещё не скоро примет русских, их взгляд на мир, их веру во благо. Если можешь, уезжай.
Ты не сможешь жить здесь. Это не твой дом. Я понял это, видя как ты чтишь память о Победе вашего народа в самой страшной войне.

 Я смотрела на Фёдора, видела и чувствовала его тепло души и удивлялась себе, как я сочувствовала ему, утирая слёзы...
Немец, воевавший на русской земле, против моей Родины, там же, где мой отец воевал ЗА свою Родину, оказался много больше РУССКИМ,
чем те русские, которые будучи убежавшими, от неудобства жить в стране, которая опять воюет с фашизмом, со всем западом...

 Фёдора, как я думаю, давно нет в живых, но эта история связанная с ним, живёт во мне, тихой светлой грустью и памятью.