ЕСТЕСТВОЗНАНИЕ В СРЕДНИЕ ВЕКА
Франц Струнц (Штутгарт 1910)
Предварительная версия
«...и прежде чем мир когда-либо прекратит своё существование, чудесным образом сбудется то, что ныне ещё считается невозможным, нежданным, невероятным и отчаянным».
Теофраст Парацельс.
«ибо каждая эпоха, быть может, имеет свою особую точку слепоты, а стало быть, и свой особый грех — камень преткновения для непогрешимой совести в немногих избранных».
Уолтер Патер («Марий-эпикуреец»).
Предисловие
Настоящий труд впервые пытается обобщить в основных чертах развитие средневекового воззрения на природу и естественного познания, опираясь на первоисточники. Что подобное начинание сопряжено с немалыми трудностями как в чисто содержательном отношении, так и в методологическом, едва ли нуждается в повторном подчёркивании. Многое из истории естествознания в Средние века всё ещё лежит во мраке, прежде всего важные причинные связи с Античностью и Востоком; иные же эмоциональные формирования картины мира и природы кажутся нам совершенно запредельными для всякой исторической логики, и какими оптическими средствами взгляд исследователя того типа вглядывался в неведомое и какие представления выбирал для него, к сожалению, зачастую можно лишь предполагать. Где здесь хотя бы приблизительно достигнут идеал биографии?
Средневековье — столь жестоко поносимое, безотрадное время со своей «варварской» душой, — быть может, покажет и этот скромный опыт, как именно в те суровые, воинственные и всё же столь исполненные фантазии дни формировались и складывались многие составные части всей позднейшей духовной культуры, элементы мышления, чьё происхождение не способна стереть и наша современная работа рассудка. И если даже эта эпоха для естествознания прежде всего заимствовала из Античности и перенятое (нередко обременённое старыми заблуждениями) не облекала даже в стиль нового мышления, то всё же манера отбора и то, какова была её восприимчивость, были столь масштабны и властны, что, кажется, достойны сравнительно-исторического рассмотрения. Кому, должно быть, ничего не говорит природное чувство средневекового учёного? Великие духовные эпидемии, которые увлекали и его? Истощение и перевозбуждения, которые и его покоряли и причудливо окрашивали образы его души? И здесь цветёт весна, вызолоченная тоской по дому и грёзами, и здесь размышляют о бледном, увядающем лице умирания, и здесь страдания и борьбы, горечь и все жестокие, тёмные вещи жизни ищут покоя в успокоительном зове природы. А разве не жила и в этих столь самоуверенных учёных тоска — тоска по далям и мягким синим туманам, что заволакивают наш горизонт? Эти голоса никогда не утихали. Средневековая церковь, её холодное знание и всё же подвижный мир чувств не знает ни сердечного спазма, ни вздоха, которых не ощущали бы и мы, ибо из тех же грунтовых вод внутренней жизни всё ещё черпаем и мы. Даже если многое уже лишь тихо звенит в наше сознание.
К сохранению этого опыта проявили тёплый интерес мои дорогие друзья, господа университетские профессора доктор Юлиус Пагель в Берлине и доктор Макс Нойбургер в Вене, как и заслуженные мастера истории естественных наук при нашем университете, господин тайный советник профессор доктор Александр Бауэр и господин ординарный профессор доктор Макс Бамбергер. Всех им благодарю я здесь за многие ободряющие слова, которые достигали меня в устном или письменном обмене мыслями, и здесь поминаю я также беседы на летних берегах Женевского озера, с той женщиной, чьё имя украшает посвящённый лист.
Вена, Троицын день 1910.
Автор.
Оглавление
I Введение
II. Постепенное формирование нового христианско-церковного понятия природы
a) Переход от античного к раннесредневековому воззрению на природу
и его заимствования, соответственно продолжения
b) Природное чувство этой эпохи
c) Практическое естествознание в Раннем Средневековье и его заимствования
d) Начала германского воззрения на природу и естественного познания
III. Естествознание арабов
a) Общее
b) Достижения арабской науки о природе
1. Точные и описательные естественные науки
(за исключением теоретической и практической химии)
2. Теоретическая и практическая химия
(с учётом её постепенного развития из поздней античности и Раннего Средневековья)
IV. Эпоха схоластики
a) Общее о теоретическом воззрении на природу в эту эпоху
b) Практическое естествознание в эпоху схоластики
V. Естествознание в эпоху немецкой мистики и уходящего Средневековья
I Введение
Если пожелать запечатлеть историю естественных наук Средневековья в её общей картине и проследить её важнейшие линии развития, то вырисовываются следующие направления: прежде всего речь идёт о введении в дух средневекового воззрения на природу, причём с одной стороны — в большие научные, чисто рациональные устремления оного, с другой — в совершенно суеверное и фантастическое постижение внешнего мира. Это, в свою очередь, даёт две задачи: с одной стороны — исследование естествознания этого времени, почти повсюду работающего на античном основании, с другой — более психологическое истолкование средневековой субъективности, методологической неустроенности и суеверных представлений. И всё же с достаточной ясностью обнаруживаются из обоих типов некоторые странные смешанные формы подлинной науки, суеверия, произвола, обдуманной восприимчивости, детской легковерности, логической последовательности, проницательности и истерии, которые зачастую находят выражение в причудливых учёных личностях. Научное и эстетическое воззрение на природу Средневековья должно, однако, и здесь быть строго отделено от природного чувства, или природного смысла, в самом широком значении. И всё же научное и эстетическое природовоззрение так часто сближались и во многих личностях прошлого были нераздельно связаны. Среди мыслителей, которые пытались подойти к природе критически-эмпирически или с более общей философской позиции, то есть через абстрагирование от наблюдений и переживаний, всегда находились такие, которые на высших точках своего творчества из поэтических переживаний говорили о мире явлений. Не то чтобы они необъятное многообразие предстающего нам внешнего мира втискивали в догматическую систему закономерных зависимостей между пространственными, временными и числовыми определениями, не то чтобы они настаивали на познании общих фактов, но возвращались к тому, что стоит у самого начала древнейшего воззрения на природу и естественного познания и что гораздо древнее, нежели расчётливый рассудок и чувство измеримых реальностей: к чувству. Чувство было первичным, из природного чувства (то есть способности вчувствоваться в природу и пронизывать её нашими символами и душевными ценностями) вознеслись все тонкие спекуляции о сущности и смысле, закономерности и развитии, и те, кто впервые почувствовали мир как живое целое, были раннейшими предвестниками позднейшей спекуляции о природе. Но не только это: они были и первыми мистиками, ибо они переживали единство и видели в скрывающем мире явлений поверхности символы — чувства. Мистика есть чувствуемое единство жизни, и особенно в областях религии мнит она нам — при всей пронизанной скепсисом тоске, которая свойственна всякому мистическому мышлению, — внутренним переживанием и подлинно субъективной достоверностью... С восходящим или нисходящим уровнем человеческой души менялась природа, и непрестанно сменяющие друг друга созерцатели природы создали пёструю вариацию мира. Мы формируем её, а не она нас. Дух человечества есть сущность природы, а природа есть развёртывание оного, ибо «действительность» ведь лишь через формирующую деятельность нашего душевного свершения возникла. Мы делаем, осуществляем и формируем природу как отпечаток нашей душевной формы. И всегда — на всех ступенях становления истории естественных наук и натурфилософии — находились естествоиспытатели и поэты, которые были в этом убеждены. Правда, не следует забывать, что ныне научное и эстетическое воззрение на природу в известном отношении всегда должно быть строго отделяемо друг от друга, если не хотят затуманить элементарные понятия. Наука видит природу под идеей необходимого закона природы и безупречной логики математики, эстетическое же природное чувство переживает космос и его индивидуальную тотальность. Каждый малейший цветок есть для него нечто личностное, что должно иметь более глубокий смысл, нежели внешнее явление. Наука исследует и сравнивает, природное чувство созерцает и переживает. Наука направлена прежде всего на отдельное, природное чувство — на общую архитектонику и эстетически значимое. Наука нацелена на математически обоснованные истины и хочет отсюда познать чувственный мир, сущность этого познания и его границы. Природное чувство хочет выносливо чувствовать. Современное природное чувство истекает, однако, из древнейших источников. Уже миф природоистолкователен и выводится из воззрения на природу. Природное предание — совершенно независимо от своих чисто этиологических или произвольно-этиологических моментов — не что иное, как астрономия в пёстрых и фантастических одеяниях поэзии. Из мифов (божественных историй) возникли саги и сказки. История природного чувства есть также и их история, история переживаний природы и ландшафта, которая, в свою очередь, представляет собой историю душевных состояний. Так ведёт эта линия развития через Античность, Средневековье и Ренессанс прямо в наше новое и новейшее время и в круги наших тонких ландшафтных поэтов и оптических гениев. История природного чувства есть история глаза и душевного строя души. Также и она есть история души, история красок, колорита и степеней яркости чувствительного свершения в нас. Зрительный процесс и перевод чувства — в этом суть. Мы создаём ландшафт и milieu, нашими душевными силами она становится. Историческое рассмотрение приближает нас к факту, что во все времена природное чувство, поэтическое переживание и повышенная сила созерцания с естественными науками делали общее дело. Особенно и в некоторые эпохи Средневековья.
История средневекового естествознания должна будет также кратко исследовать психологию и историю суеверия и прежде всего пути, которыми эти заблуждения проникали в европейское Средневековье, а затем виды и превращения этой спекуляции, поскольку она связана с естественными науками. Чтобы сразу предварить это: Средневековье в своём воззрении на природу богато суеверными представлениями. Языческая и христианская магия, вера в демонов, руны, колдовство, искусство заклинания, суеверия о мертвых, толкование снов, ведьмовство, культ дьявола как карикатура богопочитания, каббалистическая доктрина, астрология, золотоискательство, хиромантия, геомантия, аритмомантия, так называемый «закон» симпатии и антипатии вещей, магическая медицина и народное целительство,_eye колдовство, волшебный жезл, любовное безумие и любовные зелья, видение и экстаз, суеверные представления относительно животных и растений и прочее суть составные части этого широкого, пёстрого мира средневековой фантастичности и истерии. Один пример хотел бы я здесь сразу показать, как, однако, в эти суеверные представления зачастую было вложено научное мышление, или как научная проблема носила причудливые одеяния заблуждения и народной веры; только сведущий видит сквозь покров и античные складки то новое, что здесь ещё скрыто, но уже действует. Вспомним об алхимии. Её проблема в равной мере принадлежит истории естественных наук, как и истории всеобщих заблуждений, ибо развитие суеверия органически связано с созреванием научной работы мысли. Разделение почти неосуществимо, если не хотят разрушить историческое целое как психологическое единство. Правда, мы знаем сегодня — и это отнимает у слова «суеверие» многое из того несимпатического звучания прежнего времени, — что мы имеем здесь дело с очень важным историческим явлением, которое в известном смысле есть само становление духовной культуры. Пожалуй, можно было бы рискнуть словом: всякое суеверие есть старая наука, всякая наука — новое суеверие. Наверняка, однако, суеверие зачастую не что иное, как древнейшая религия. Оно принимает личные, реальные силы, что таинственным образом пронизывают природу и судьбу, силы, которые, однако, часто чисто вещны, природны и могут также обретать этические отношения к людям. Но как часто суеверие как изуродованная религия вступало в историю! Оно тогда провозглашалось как нелегитимная религия. По существу связывает оно, однако, своеобразным образом чувственный мир со сверхчувственным и зреет большей частью на религиозной почве, из стремлений и желаний людей чисто духовные и идеальные переживания вещно делать, да вообще для идеала ставить чувственного представителя. Суеверие проделало все состояния напряжения научного размышления и догадки, энтузиазм любознательности и восхищения, странное движение поэтически настроенной души, проявления сильного природного чувства и все те неуверенные и фантастические настроения, которые должны были вывести рассудок и воображение из трезвой узости повседневности и сухой назидательности. Суеверие было, однако, в своих элементарных основных чертах не обманом и не ложью. Отнюдь. Все притязаемые им способности и компетенции суть большей частью не что иное, как плохое наблюдение и ложное толкование. Оно нечто относительное: что сегодня суеверие, некогда было наукой. И часто наоборот. Это зависит от позиции, на которой стоишь. Всякая история суеверия представляет также большей частью историю естественнонаучного промаха и заблуждения, ложного толкования более или менее плохо наблюдаемых феноменов, историю поспешной и некритической гипотезы. Она есть кусок истории естественных наук, пусть даже более тех эпох, которые ещё верят в содействие неизвестных сил, стоящих вне всякой причинности и связывающих чувственный мир с так называемым сверхчувственным. Или наоборот: чисто духовное делается через действие или символ чувственным и привязывается к вещам или лицам... А современное суеверие? Оно выводится, по-видимому, в первую очередь от европейско-средневекового и получило особенно через новую науку о природе некоторые иные нюансы. Правда, из этого лишь малая часть исконно европейская. Главная часть пришла с Востока. Но наверняка во многом суеверии скрыты ценное знание и живые познания. Именно в алхимии! Она — почва, из которой выросла наша химия, её неуверенные и ощупывающие опыты помогли заложить основы современного методического эксперимента, а её большие и малые, поспешные и самообманывающие представления о неведомом нередко приводили к открытиям и изобретениям, которые сами, в свою очередь, создавали новые научные потребности. Многие содержания её познаний имеют силу и сегодня, пусть и в иных формах, в которых они выражаются. Подобно тому как история средневековой философии обнаруживает характерную черту восприимчивости и отзывчивости, так и естествознание этой эпохи. И здесь много, почти повсюду перенятие античного наследия, и здесь работа по методам и стилевым особенностям великих образцов (особенно Аристотеля, Платона и Августина), и здесь медленное продвижение всей спекуляции, которое в начале не знает ни резких контрастов, ни каких-либо субъективностей. Это спокойная — если, впрочем, отвлечься от более глубоких внутренних конфликтов средневекового природного чувствования, — удивительно последовательная и стремящаяся к однородности работа, которая обнаруживается вовне. При всей силе, порождающей сказки и легенды, при всей фантастичности и парадоксальности, которые действовали в это время, всегда и всегда вновь даёт о себе знать беспримерно строгая дисциплина мысли, которая при всех ошибках и заблуждениях изумляет и сегодня. Но и в естествознании это было связанное мышление, исследование и искание и желание открыть изнутри, и здесь также был стиль мышления, который в своей основной схеме исходит из авторитета. Средневековье мыслило и в своих одарённых естествоиспытателях грандиозно последовательно, без личных отклонений и субъективного своеобразия. Момент рецептивности преобладает, и потому организовывали знание тогда иначе. Также и для естествоиспытателей, как сказано, Аристотель, Платон и Августин суть научный авторитет и высшая инстанция. Античность служит вообще к рационализации средневеково-христианского убеждения. Средневековье проводит глубокий разрез между Богом и миром, потусторонним и посюсторонним. Оно ещё не знает наших современных учений о связи всех вещей. Для Средневековья при этом разделении речь идёт о двух различных мирах, об острых противоположностях, которые ни в коем случае не допускают связи всех событий, как её создало наше время в своём мышлении и его формальных проблемах. Авторитет божественного слова пронизывал всё и окрашивал даже те мысли и настроения, которые были далеки от теологии и благочестия. Говорили себе: законодательная власть направляет всё. Люди считаются ответственными и наказуемыми, поскольку обладают свободной волей. Царство Божие, государство и свободная воля суть краеугольные камни средневековой метафизики. Естествознание Средневековья стоит, таким образом, во многом на этих предпосылках, однако и здесь не хватает так называемых антиномических, мятежных побуждений, которые помогают подготовить Ренессанс. Врачи и естествоиспытатели верят, правда, ещё в действие духовных сил и сверхчувственных властей, но тем не менее гениальные мужи поднимают голос и указывают на опыт и эксперимент, на сравнение и на важнейшее предварительное условие всякого естественнонаучного исследования: на искусство видения. Правда, мыслили тогда совершенно иначе об истине и путях, которые к ней ведут, ибо имели для отношения человека к природе — а это ведь вечная проблема всякой философии, как для всякой религии жизнь после смерти и бессмертие души — иные ценности. Средневековье верило в существование твёрдой, надёжной истины, которую нужно лишь найти, чтобы достичь цели. Она считалась чем-то действительным, что можно выкопать, как сокровище, или открыть, как золото алхимиков. Она уже существовала как нечто фактическое, вещное, подобно тому как золото уже было сокрыто в низкосортном исходном материале искателя золота. Августин говорит как бы об открытии, передаче или продолжении истины, и это «передача истины» есть характерный жест средневекового мышления. Мы, современные люди, стремимся, напротив, к более скромным целям, то есть мы ищем пока лишь ценности истины и так называемые «формальные истины», которые, однако (если они исходят от точно-научной стороны), никоим образом не притязают на непоколебимое познание мира. Наши нынешние ценности истины часто лишь для того, чтобы сделать мир как тотальность, как картину и связь событий, менее богатой переплетениями и покровами, упростить целое и проследить единство закона. В Средневековье «истины» природы также считались находимыми, при условии, что не отворачивались от авторитета божественного слова и не удалялись от него и что держались за единство знания и веры. Философия и теология суть одно и то же. Земля стоит, по этому мировоззрению, полностью под властью потустороннего, и именно во всех вопросах.
В эти, собственно, удивительно ясные и простые предпосылки вкладали античный и раннехристианский запас знаний. Всюду обнаруживается поразительное стремление усваивать материал и перерабатывать его христиански в новый организм. Диалектическая наука понятий делает также с естественной наукой во многом общее дело и гонит её, правда, нередко через долгое время к отчуждению от природы. Понятийные различения говорят зачастую важнее, нежели эксперимент, и важнее, нежели видение. Но к этому присоединяется и то, что преувеличенно телеологическое, то есть целенаправленное рассмотрение природы, несмотря на свой серьёзный импульс к научному истолкованию природного свершения, даёт одностороннюю картину целого и связи мира. Средневековая телеология, которая тогда единообразно представляла мнение, что природа стремится к божественным целям и целям и полагает их в бытие, и что эти собственно надземные causae finales определяют и направляют тотальность естественных причин, — она становилась, при всей доброй воле, конечно, иногда препятствием для продвижения исследовательской работы, которая выступала на сцену наук недвусмысленно как «самооправдание и удостоверение разума». Эта исследовательская работа старалась ведь уже в лучшие дни Античности, исполненная предчувствий, на точной позиции через эмпирическое и теоретико-познавательное обоснование исследовать предпосылки и границы познания природы. Правда, в духе античных возможностей знания. Средневековье здесь временами представляет собой чувствительный откат. Впрочем, это изменилось к рубежу XII и XIII веков, когда арабская наука мощно прорвалась и естественнонаучной практике проложила новые пути. Тогда началась и новая, давящая к эмпирии переработка Аристотеля и неоплатоников.
Так показывает нам средневековое естествознание при всех противоположностях и конфликтах также и как историческая тотальность связную, ясную картину. Ибо всё душевное свершение, которое мы в форме «истории» фиксируем, есть нечто связное и всегда живое, которое имеет со течениями времени свои колебания уровня объяснения и истолкования. Формирование духовной картины мира никогда не приходит к покою и меняется с субъективными формами мышления душевных эпох ко всё новым действительностям. История, которая ведь постоянно настаивает на расширении опыта и есть эмпирия прошлого, не стоит на месте, ибо она меняется с нами. Не одно лишь «материальное» имеет значение, но как видения и перевод чувства увиденного. И здесь справедлива ещё старая мудрость: не события суть главное, но как мы чувствуем события.
II. Постепенное формирование нового христианско-церковного понятия природы
a) Переход от античного к раннесредневековому воззрению на природу и его заимствования, соответственно продолжения
Манера говорить о природе и ландшафте, как мы её знаем из новозаветных писаний, — не мрачный, оплаканный мир демонов. Солнечные синоптические Евангелия возвещают о радости жизни и роста, созревания и плодоношения, и также тот, кто написал павловы послания, был исполнен сильным природным чувством, такой глубиной и ясностью переживания природы, которые дают нам ощутить сокровенные тона сердца поэта. Правда, эллинизм, этот пёстрый мир расширенного греческого мира, выступает здесь в павловых посланиях местами, также и его тоска и надежда, ожидание и мечтательность. Прежде всего так называемые Апокалипсисы показывают в своём меланхоличном воззрении на природу уже то направление, которое примет воззрение на природу раннего христианства и позднейшего Средневековья, и напоминают уже о том, как тихая чистая картина ландшафта синоптического Евангелия медленно затягивается серыми тканями тяжёлого времени и во всё вторгается причудливый мир страхов-видений, фантастики и нервного ожидания. Взгляд, например, в интересный Апокалипсис Иоанна, который выходит в публику при императоре Домициане (81—96 н. э.), невольно даёт нам эти признаки ощутить. Если даже эта книга ещё облечена в ту иудейски-личностную, хочется сказать, страстную атмосферу древнего пророчества и в готовность к страданию и восторженную вдохновенность, то здесь всё же сокрыты побуждения и зародыши для средневековое природное чувство. От Иоаннова Евангелия (возникшего около 110 г. н. э.), напротив, веет более александрийским воздухом и обволакивает атмосферно его тонкие фрагменты природы. Тяжёлая основная настроенность и окружение, о которых мы только что говорили, присущи также Апокрифам, тем поучительным письмам, проповедям и посланиям, церковным установлениям, апостольским легендам и Апокалипсисам, которые так неподдельно носят на себе печать первохристианства. Эта литература относится ко времени до Оригена († 254). Она восходит до первого века. Назовём 1-е послание Климента, написанное 95—96 гг. (то есть старше, чем кое-что из Нового Завета), «Вознесение Исайи» (использует дохристианские материалы), 6-ю книгу Ездры, Деяния Иоанна, Игнатия, послание Варнавы, Евангелия евреев и эбионитов, так называемые гностические Евангелия, Пастырь Ермы, Сивиллины книги, Дидахе, прежде всего Апокалипсис Петра и др. Эта литература вела также в последующую, которая собственно уже не «первохристианство», в эпоху отцов церкви (апостольские отцы, патристика). Их писания относятся все либо к концу первого, либо к началу второго века. Старше они не бывают. Многие из выше названных принадлежат, таким образом, уже к апостольским отцам, как, например, Дидахе (;;;;;; ;;; ;;;;;; ;;;;;;;;;), послание Варнавы, Климент Римский, Игнатий Антиохийский, Поликарп Смирнский, Папий Иерапольский, Пастырь Ермы, послание к Диогнету и др. Отцы церкви в самом широком смысле — мы увидим, что их картина природы уже обнаруживает иные ступени яркости — суть те чисто церковные литераторы, которые уже говорят с позиции твёрдого «учения» и действуют организационно. Обычно различают три периода отцов церкви: 1-й — до конца III века, 2-й — до конца VI века (до смерти Григория Великого, 604 г.) и 3-й — до XIII века.
Естественное исследование этой эпохи, поскольку оно не жило ещё воспоминаниями о детальных познаниях эллинистической эпохи, ограничивалось прежде всего библейским естествознанием экзегетического характера. Шестоднев Ветхого Завета стоял всегда и повсюду на переднем плане и предлагал словесно-философским влечениям мысли богатое поле деятельности. Природа как целое, некая космогония, ставилась под чисто трансцендентальные и церковно-теологические точки зрения, причём уже тогда начинаются тихие попытки внести смысл, философское толкование в природное свершение и его закономерности. Несомненно, начинание, которое для историка естественных наук есть значительное событие, даже если нашим дням усилия тогдашних учёных кажутся детскими и незначительными.
Из космологии Античности было заимствовано основоположное, да, во многих случаях то, что приносит Средневековье, не что иное, как чистое перенятие или продолжение. Совершенно независимо от элементов античной науки о природе, которые зачастую ещё расширенные результатами детального естествознания эллинизма, были перенесены в Средневековье. Так проникло в Раннее Средневековье и чисто теоретическое (преимущественно греческое) мыслительное построение о мировом законе и мировом процессе. Мы ещё будем об этом говорить и покажем это прежде всего на развитии астрономии, метеорологии и химии.
Картина мира Евангелий ещё пронизана красками палестинского ландшафта, и она того рода, что древнее воззрение на природу, какое дают нам ощутить священные писания Израиля. Земля, природа, человек, душа, мир духов имеют здесь ещё тёплый, задушевный тон иудейской образной силы и фантастичности. «Земля и мир совпадают для народно-античного мышления зачастую. Поле есть мир», говорится в толковании притчи о плевелах среди пшеницы. И в толковании притчи о сеятеле говорится о заботах мира. Земля является, по-видимому, и для Иисуса центром мироздания; здесь разыгрывается великая божественная драма. Псалмы вспоминаются, когда он называет землю подножием, а раскинувшийся над ним небосвод — престолом Божиим (Матф. 5, 34, 35). Там восседает Вечный, окружённый ангелами, которые созерцают лице Его (Матф. 18, 10). Солнце и звёзды, силы небесные, восходят и нисходят на нём. Утро и вечер, полдень и полночь обозначают границы земли (Матф. 8, 11). От одного конца до другого сверкает молния, и с высокой горы видны все царства мира (Матф. 4, 8). Середина земли есть, однако, Иерусалим, святой город, святая земля (Матф. 5, 35; 5, 5). Управление миром совершается через Бога, который в каждое мгновение может чудесно вмешиваться в мировые события. Закономерное действие в смысле современной природной законности не знает античная народная религия. В физиологических и антропологических основных воззрениях Иисус соприкасается также самым теснейшим образом с общим мышлением своего времени. Также и для него душа есть носительница жизни, нечто тонко-телесное, что имеет своё место в теле, вместе с ним питается (Лук. 12, 19), с смертью лишь покидает его и в потустороннем мире продолжает жить при условиях, подобных земным. Там она покоится или страдает в пламени муки, смотря по тому, как она вела себя на земле (Лук. 16, 22). Это природо-созерцание редкой ясности и непредвзятости. «Созерцание с широко раскрытыми глазами» (Отто Фроммель). С полным правом было отмечено, что это воззрение на природу исходило от людей, которые большей частью имели свою родину в деревне и потому наполняли образы и ландшафты, которые и теперь ещё дышат свежим духом почвы. Многое из этого природного чувства живёт в Раннем Средневековье, где палестинские притоки ещё действенны. Мы видим, как всё Средневековье в своей космографии всё снова и снова возвращается к этим библейским представлениям. Земля, бездны и твёрдь небесная суть для этого естествознания космический организм. Целое — как в Библии — нечто симметрическое и расположено вокруг вертикальной оси. Эта вертикаль проходит через Иерусалим. Небо с воздухом и бездны с преисподней (Шеол = яма, земля забвения, тихая земля, бездна) образуют две равные половины. Они отделяются друг от друга ровными землями и морями. Обе половины лежат симметрично по отношению к этой плоскости (Иов 11, 8; Пс. 138, 8). Возможно, представляли себе всю эту систему в форме шара; но и толкование, что здесь имеется дело со сплюснутым в вертикальном направлении сфероидом, безусловно не следует отвергать. Но как бы там ни было, верно, что это космографическое представление имело для Средневековья самое длительное значение и что его церковные литераторы охотно выстраивают такой космический организм в своих доказательствах и полемиках. Кстати, что касается библейского Шеола, то мы хотели бы здесь упомянуть, что это представление было семитским достоянием и восходит к космологическим спекуляциям и, вероятно, не к понятию «могила», поскольку покойников ведь охотно хоронили на высотах (Исаия 22, 16; 4 Цар. 23, 16).
Из старых элементов представлений переняло начинающееся Средневековье многое из античной символики и аллегорики. Напоминаем здесь, например, о природоистолковательном мифе о птице Феникс, которая есть символ бессмертия. Позднейшая алхимическая аллегорика привлекла фениксову поэзию для образного воплощения идеи металлопревращения (трансмутация, транэлементация, метаморфоза). Происхождение этой поэзии указывает, как известно, на Египет. Геродот принёс её оттуда в Грецию; Тацит рассказывает даже о четырёх случаях, когда эта чудо-птица появлялась (при Сезострисе, Амасисе, Птолемее III и Тиберии), и раннее христианство объясняло с Фениксом мысль о воскресении. Этот миф нашёл неизменным свой вход в христианство и считался здесь глубокомысленной поэмой мысли, способной влиять на природное чувство и религиозную жизнь. Миф служил тогда немаловажной опорой для надежды на бессмертие. Климент Римский (около 95 г. н. э.), Тертуллиан, Лактанций, Амвросий и др. используют в многозначительной речи этот образ, у Евсевия называет иудейский поэт Иезекииль Феникса, которого он сравнивает с орлом. Кстати, в ветхозаветных писаниях имя «Феникс» собственно не встречается. Но типическое в Фениксе, кажется, чаще переносится на орла, например в 103-м Псалме. Также Пс. 91, 13 относится сюда, где вместо «пальма» было просто поставлено «Феникс». Как так? Пальма по-гречески — «феникс». Уже раввинская наука отнесённое к птице Фениксу место у Иова 29, 18 недавно вновь с полным правом выделил Генрих Шольц, указав на тот мир символов, в котором раннее христианство некогда жило. Эти старые образы нашли тогда в сообществах единомышленников, учёных обществах, академиях и в особенности в алхимических лабораториях свой вход. Так и многие другие античные воззрения приобрели в средневековой картине природы далеко идущий авторитет: числовая символика, пространственные определения, понятие космической меры, музыкальные теории («Солнце делит планетам свой свет по божественной музыке» — говорит Климент Александрийский), представление о предопределённости всех вещей через печати и учение о прообразах вещей (макрокосм и микрокосм; космическое и земное суть зеркальные образы; земной элемент есть зеркальный образ или воплощение того же космического понятия). Последние воззрения истекают из древнейших источников и восходят большей частью все к старо-вавилонской небесной теории о предустановленной гармонии. Но и иные представления приходят из Античности в Раннее Средневековье: прежде всего примыкающее к выше названному предположение о невидимо действующих в вещах семенных силах, понятие органического единства и тотальности, прилагаемое к Царству Божию, и т. д. Жить означает достичь спасения, и принцип жизни есть душа, так же как и вовне, в природе, формирующий дух всё пронизывает. Раннесредневековый созерцатель природы охотно сравнивает внешний мир и его свершения с тканьем, с пёстро окрашенным плетением. Также этот образ античен. Как, например, Ипполит говорит о церкви: «Христос соткал Себе брачное одеяние для Своего крестного страдания, ткацкий стан был скорбь Господа, основа — сила Святого Духа, уток — святое, Духом сотканное плоть, нить — благодать, соединяющая любовью, челнок — Логос, ткачи же были патриархи и пророки; они ткали Христу славное, долгое, совершенное одеяние, и через них проходит Логос, как челнок, и ткёт через них то, чего хочет Отец» (De Chr. et Ant. 4). Это типично для рода раннесредневековых сравнений. Также исхождение вещей из Божества и возвращение в Божество, о котором особенно охотно говорит позднеантичное воззрение на природу, — вспоминаем синкретические системы, где греческо-римская философия соединяется с откровенной верой Востока, как в гностицизме, неоплатонизме, в александрийско-иудейской философии религии и в неопифагореизме, — в начинающейся христианской литературе достаточно и во всех нюансах тогдашней души выставляется на свет и вовлекается в воззрение на мир. Но лежит на поверхности, что не хватало и противоположностей и отвержений. Вспомним лишь о том, как различно в позднейшее время Татиан, Юстин, Тертуллиан, Климент и др. оценивали античные спекуляции. В целом, однако, находим мы для тогдашнего времени и при тогдашних условиях обдуманную позицию раннесредневековых учёных к античному воззрению на мир и природу. Так говорит Лактанций в «Учреждениях»: «Всю истину и всю тайну божественной религии затронули философы; но то, что отдельные нашли, не могли они защитить от возражений других, потому что для этого не хватало разумения и они признанное за истину не могли свести к единству» (Inst. div. VII, 7, 8). Стремление всегда шло к тому, чтобы античное превращать в христианское и оживлять из нового духа. Это было «перевосвящением» старого мира представлений! Весьма поучителен здесь тонкий экскурс у Августина: «Если те мужи, которые называют себя философами, по большей части платоники, высказали нечто истинное и согласное с нашей верой, то этого не следует бояться, но скорее отнять у неправомерных обладателей для нашего употребления. Ибо как у египтян были не только идолы и тяжести, которые народ Израиля презирал, но и сосуды и украшения из золота и серебра и великолепные одежды, которые тот народ при выходе из Египта присвоил себе для лучшего употребления, не собственной властью, но по повелению Божию, ибо египтяне сами не знали правильного применения: так и не все учения язычников суть пустое и суеверное заблуждение и тяжести тщетного труда, которые мы, оставляя языческий мир под водительством Христа, должны презирать и оставлять позади, но они содержат и для цели истины более пригодные свободные науки и многие полезные жизненные предписания, и даже о почитании высшего, единого Бога находятся у них истинные изречения, как бы золото и серебро, которое они не сделали, но как бы из шахт божественного промысла, который всё наполняет, добыли, что они, правда, превратным и оскорбительным образом используют для служения демонам, но что христианин, духовно покидая их печальное сообщество, должен взять для правильного служения благовествованию Евангелия. Также их одежды, то есть установления людей, но отвечающие человеческому обществу и необходимые для жизни, можем мы брать и сохранять для христианского употребления. Разве не делали этого многие превосходные из наших верующих? Разве не видим, с какой массой золота и серебра и великолепных одежд обременённый вышел из Египта Киприан, любезный учитель и блаженнейший мученик, и так же Лактанций, Викторин, Оптат, Иларий, не говоря о живущих и несчётном множестве греков» (De doctr. Chr. II, 41, 60 и 61). Уже здесь обнаруживается, как стиль античного мышления начинает меняться и как постановки проблем (а на них ведь во всяком мировоззрении и зависит прежде всего) показывают новый формальный язык. Ибо новый христианский дух хочет то, что ему ценно и прочно кажется, из чуждых ему форм старого мышления высвободить. Иное должно было вообще получить иной профиль и иное звучание. Мировоззрение было тогда любовью к истине, и истина есть Бог! Verus philosophus est amator Dei. В природе видели эти мыслители Бога за делом, и явления и случайности жизни были им откровениями божественного промысла и благости. При всей вере в демонов были среди созерцателей природы той эпохи действительно впечатлительные люди, чувствительные к потрясающему и великолепному языку великолепно-широкой бесконечности, перед которой всё человеческое и земное обращается в символ или сжимается в детскую игру; люди, которые, однако, были также впечатлительны к нюансу, к образу и простейшей мудрости, да, часто тихо тронуты тихими мелочами ландшафта, на которые уже пали кроткие глаза поэта, который сказал, что даже слава и величие Соломона не сравнятся с ними.
Заимствование и продолжение античных природных понятий можно наблюдать также на раннесредневековой антропологии, например на том, как привлекали Аристотеля. Его предположение о прочной связи души и тела давало хорошее доказательство христианскому учению о воскресении плоти. Тезис гласил: душа и тело образуют целое. Душа обнимает тело. Душа (форма) и тело (материя) суть два в одной природе и имеют любящее влечение друг к другу. Душа имеет, по воззрению раннесредневекового времени, растительную, чувствительную и интеллектуальную жизнь. Мы видим, таким образом, что уже и в это время имеет силу авторитет Аристотеля. По Григорию Нисскому, это ступени встроения духовного в материю. Или как Отто Вильманн, тонкий знаток этого времени, весьма изящно извлекает суть этой мысли из полноты тогдашних воззрений: «Растительная жизнь представляет первую ступень овладения материей, животная вбирает её в себя, но совершает это на более высоком уровне, и человек, в свою очередь, носит аффективность животной души потенциально в себе, поскольку она образует связующее звено растительной и духовной жизни. Августин различает pars inferior души от pars superior и приписывает первой растительную, двигательную и чувственную функции, включая воображение, vis spiritualis». Но и из Стои (Сенека, Цицерон и др.) находим мы у христианских мыслителей, как, например, у Климента Александрийского, заимствования (десять душевных сил: ;;;;;;;;;;, жизненное дыхание, сила порождения, способность речи, пять чувств и божественная сигнатура; телеологические представления и др.), затем из неопифагореизма, особенно из Нумения с его учением о духовном Боге, которое было интересно Оригену, но особенно александрийско-иудейская философия религии со своим великим мыслителем Филоном Иудеем Александрийским (25 г. до н. э.) глубоко пронизала христианские круги представлений. Также и для него Ветхий Завет и устная традиция суть основа всякого воззрения на мир и природу. Филон соединяет учения Платона, Аристотеля, Стои, неопифагореизма и иудейских религиозных образований. Также и для него Бог есть абсолютная духовность. Богу подчинены бестелесные силы и идеи. Из бескачественной материи через привлечение высшей из всех сил, Логоса (то есть среднего существа между Богом и человеком), Бог сотворил мир. Это примерно схема филонова воззрения на мир, которое он излагает в аллегорическом истолковании и которое, таким образом, даёт более чем достаточно точек соприкосновения для тогдашнюю раннехристианскую картину природы. Но и ереси того времени, которые понимают Логос как творение (арианство), относятся сюда. Также из неоплатонизма черпало начинающееся Средневековье. Мысль об исхождении вещей из Бога и их возвращении к Богу, зло как ничтожное, воззрение, что последние элементы материи имеют духовность, и иные воззрения получали из неоплатонических источников питание и развитие. Августин был почитателем неоплатонизма и особенно Плотина, далее также значимый в истории алхимии епископ Птолемаиды, Синесий, затем Немесий, Ориген (учение о возврате мира, то есть апокатастасис), Григорий Нисский (телесность в своих основных качествах есть духовность) и др. высказали из неоплатонического духа мысли долговечной силы.
В равной мере вливалась и мистика Античности в естествознание начинающегося Средневековья обильно. Доставали же уже выше названные системы, как они предстают нам в Поздней Античности как синкретизм и имели также у насыщенного восточными представлениями народного верования и древних культах мистерий прочную опору, к тому достаточно повода. Эта мистическая символика и аллегорика с её роскошным языком образов мрачного блеска давала не только теологической спекуляции обильные побуждения, но и особенно раннейшим алхимическим и астрологическим сообществам единомышленников, как они нам встречаются уже незадолго до заката Античности. Как много мистики проникло через неоплатонический стиль мышления в раннесредневековое естествознание и сплело здесь оценочные суждения о внешнем мире с этическими настроениями, причём, однако, всегда более и более разум и наука двигались по самым странным обходным путям поэзии или подстёгивались острым суеверием. Философия субъективности распространялась теперь и в естествознании и вводила всех опытной науке столь опасный принцип сверхразумного или сверхсущностного. Тогда была подготовлена почва для позднейших великих суеверных развитий Средневековья. Но и многие религиозные уродства и изуродования происходят из того времени. Мифологическое мышление пришло к господству. При всех отвержениях, которые исходили от серьёзных и рассудительных умов, всегда вновь и вновь. Очень скоро, однако, это чувствование и эта через всё возвышающаяся тоска по высшему проникли в массы и образовали здесь упорную составную часть их природного чувства. Правда, не следует забывать, что эти душевные движения, впрочем, уже в различных культурных кругах давно были подготовлены. Писания древнейших алхимиков полны неоплатонических экскурсов. Астрология и космография показывают, правда, зачастую тёмной речью, пути, которые должны были вести к мистическому соединению со сверхчувственно-божественным миром. Воззрение на природу есть внутреннее переживание. Оно связывает Я с так называемым вечным основанием мира. Личная жизнь вплетается в события и особенности природного хода. Но всё более отчуждаются от реальной природы. Значит субъективный момент и бессознательное. Мир безграничного и бесформенного и развязывание фантазии — это было уже тогда сутью этого, в существе своём романтического, воззрения на природу. В классическую эпоху средневековой мистики — мы будем о ней ещё обстоятельно говорить — повторяются эти настроения, пусть и на совершенно иной основе... Так начал, значит, этот динамический пантеизм и объективный идеализм, эта платоническая метафизика и философия откровения, как её излагает мистика увядающей Античности, окрашивать христианское природное чувство. К созерцанию расположенная душа — вот что было новым! Слово ;;;;;;;;; играет затем здесь значительную и судьбоносную роль. Какую глубокую мистику находим мы не у Климента Александрийского! Его знаменитое слово гласит: «Все теологи у эллинов и варваров скрыли сущность вещей и передали истину в загадках и символах, в аллегориях и метафорах» (Строматы V, 4, 21). Это примета тогдашней спекуляции о природе, когда тот же мыслитель так подлинно из платонического и филоновского духа говорит: «Бог не открыл толпе то, что ей не подобает, но лишь немногим, для которых он счёл подобающим, которые могут это воспринять и соответственно себя образовать, как Бог доверил неизреченное (;; ;;;;;;;;) Логосу, а не письму. Пусть скажут, что тому, кто таинственным образом (в природе и душевных вещах) внимает, будет открыто таинственное, и кто переданное в его сокрытии может воспринять, тому и сокрытое будет открыто, дабы истина и сокрытое от толпы стало явным лишь немногим... Мистерии передаются мистически, дабы то, что говорится, было в устах говорящего, и не в его голосе, но в его мышлении» (Строматы I, 1, 118). Также Василий посвящает «таинственному сверхценю» настойчивые и тёплые слова, и никто иной, как тонкий знаток и почитатель природы Григорий Назианзин, которому мы обязаны столь насыщенными настроением картинами ландшафта, примешивает в свои роскошно сияющие краски для своей картины природы и подлинно мистическое, как мы находим это у Плотина: «Всё пребывает в Божестве и, сжатое, спешит всё к Нему; всем Ты цель, Ты Ничто и Единый и Всё; не Один Ты, не Всё; как Тебя, Всемилиостивейший, назову, Ты, неназываемый, един; небесных духов никому не разъяснит тьма глубокая» (Poem. dogm. 19). Кто не думает здесь о тяжёлой роскоши гётевских мыслей! Также в словах и образах Григория горит оно, как скрытый огонь, и вырывает нас из мира, который нашу душу мелочно взвешивает. Космическое чувство охватило его, как подлинного поэта, и заставило его вдруг пережить великие и загадочные связи между человеком и вселенной. Подлинно неоплатоновской мистике встречаем мы у прославленного также как алхимика Синесия, епископа Птолемаиды и ученика Гипатии. Он называет в своих гимнах Бога «Источником источников, основанием основ, корнем корней, монадой монад, числом чисел, Монадой и Числом одновременно, Умом и мыслящим и мыслимым и предумным, Единым и Всем и Единицу Всего и Единое прежде всего» (Гимн 3, 148 и далее). Важнейший и характернейший пример того, как раннесредневековое воззрение на природу и мир умело перенять мистику Античности и надлежащим образом преобразовывать, — суть писания, которые стали известны под именем Дионисия Ареопагита. Основоположна здесь книга «О божественных именах» (;;;; ;;;;; ;;;;;;;;). Стиль мышления указывает на Филона и Библию. Творение мира в смысле Священного Писания не отвергается. Бог есть Единое, единство. Его дела суть исхождение и переливание через край, но всегда сопряжённые с мудростью творца и любовью. Всюду в этих писаниях заметно также стремление, как повседневное, чисто природное обволакивается благоуханием чудесного, сверхпространственно-временного и священного. Старые мистические образы видим мы всплывающими: о золотой цепи, связывающей небо и землю. Бог «в духах, в душах, в телах, на небе и на земле, во всём тот же, в мире, вокруг мира, над миром, над небом, над всем сущим, солнце, звёзды, огонь, вода, дыхание, роса, облако, первозданный камень, скала, всё сущее и ничто из сущего» (De div. nom. 1, 6). Также пифагорейско-платоническая мистика нашла в этих ареопагитских писаниях, которые затем так определяюще повлияли на естественнонаучную литературу Средневековья, обильный доступ. Совершенно в языке пифагореизма сравнивается здесь Бог с числом Единица, в котором всё единообразно заложено; миропорядок есть гармония, малое — сущность и последний элемент всех вещей. Платона напоминает, когда Бог называется началом, серединой, концом и мерой бытия. Также Аристотель говорит довольно ясно из этого письменного наследия; прежде всего там, где «стремление существ к Богу» истолковывается как момент мирового процесса. Так всё это — казалось бы запутанная игра пёстрого многоцветия. И всё же — какое замкнутое единство! Особое убеждение придаёт целому пронизывающий основной тон: Единое, неизреченное, сверхпространственно-временное есть ядро бытия и всего мира. Все природные вещи имеют этот смысл и потому в последнем и глубочайшем должны быть поняты мистически.
На протяжении всего Средневековья всегда и снова смешивали воззрение на природу и естественное познание с мистикой и результаты опыта и точного сравнения вплетали в эту субъективную форму религии. Подлинно мистически относили всё к непосредственному отношению человека и Бога. И эта опосредованность в переживании природы и Бога характеризовала до сих пор всех мистиков. Это справедливо и для позднейшего времени, когда с иного философского основания заново отточенными словами обогащали мистический словарь.
b) Природное чувство этой эпохи
Уже было отмечено, что воззрение на природу и природное чувство новозаветных писаний имеют мировоззрение Ветхого Завета своей предпосылкой. Всё мифологическое, как оно в эллинстве так тесно связано с ходом природы, ищем мы здесь тщетно. Также чисто рассудочные ходы мысли Античности отсутствуют. Проникают позднее у отцов церкви сентиментальные выразительные формы античного природного чувства, то, напротив, «природа» Нового Завета не имеет ничего от тоскующего неоплатонизма и его мистических настроений. Это светлый, дружественный свет над людьми и ландшафтом. Те, кто wrote эти книги, стремились к жизни совершенно иным образом, нежели предавались в кругах Плотина в странных одухотворённых часах. А стоит ведь уже во времена, когда Античность была уже в тени смерти и нечто совсем новое незаметно и сокрыто расправляло крылья. Это совсем новое, что ещё далеко, очень далеко, но о котором уже чувствуют, что оно мало-помалу и верно проложит себе вход. Над Евангелиями лежит как солнечный июньский день с блестящим, синим небом. Как иначе над позднеантичным воззрением на природу! Скорбная красота расстилается над целым, покой, как счастливый осенний afternoon с косо падающим изобильным золотым солнечным светом. И вокруг всех вещей придал этому сиянию сентиментальное природное чувство и вокруг чувств и действий людей, вокруг их созерцания и грёз... Какой дальний путь к весенней свежести и простой мудрости Нового Завета! Как будто эти писания созрели в совершенно ином душевном климате, в небесной стране, где человеческая душа не истощается, радость и мир никогда не иссякают и где сердца остаются свежими и ничто чёрное не уродует цвет воли. Творческое мироздание описывается как дело личного Бога, который своей отеческой благостью всё направляет и сохраняет. В его руке лежат все значительности жизни, все чудеса и события. Мирозданию поставлены Богом цели и назначения. Божественное лежит в каждой природной вещи, как и в каждом человеческом сердце. Природное чувство Нового Завета есть природное чувство Ветхого Завета. Оно восходит из духа благочестивого народа, который имеет богатое прошлое, которое его всегда и снова связывало с природой и ландшафтом как народом-пастухом. Каждый цветок есть для этих людей откровение Божие и притча о жизни души, каждое засеянное поле рассказывало им о бесконечной ценности человеческой души и о временах года и свершениях нравственной жизни.
Античное природное чувство исчезает теперь мало-помалу в писаниях первохристианских литераторов и отцов церкви. Мы уже говорили, что совершился странный процесс превращения от античной радости чувств к средневековой мрачности и бегству от мира, процесс, который начинал утверждаться не внезапно, но медленно и неуклонно заставлял отзвучать солнечный мир античной природы. В дальнейшем мы сможем наблюдать, как и у отцов церкви ещё — при всей строгой теологии и намеренном отвержении всякой естественнонаучной критики — зачастую говорит тонкое природное чувство, даёт о себе знать манера говорить о внешнем мире и ландшафте, которая не есть одно лишь восхваление Божиих чудес, но задушевная любовь к природе из личных переживаний. Да, слышим тона сердца, которые в этой теплоте не знала даже Античность.
Из Ветхого Завета, который мы здесь в первохристианстве и у отцов церкви особо как источник должны подчеркнуть, это прежде всего воззрение на природу Псалтири, откуда исходили сильнейшие воздействия. Климент Римский и Василий Великий пишут с этой позиции. Также элегически-идиллические тона при этом не отсутствуют. Весь круг творения умеет Василий описать с задушевным природным чувством, с чувством, которое при всей глубокой благочестивости позволяет заключить о тонком понимании ландшафта. Чудесное письмо из его пера к Григорию Назианзину ещё сохранилось и означает документ в истории природного чувства. Последний был более меланхолик в природном чувстве, тогда как Григорий Нисский пишет подлинно ветхозаветно и в стиле народной книги Иова: «Кто расстелил землю под ноги мои? Кто утвердил мне небо как свод? Кто несёт передо мной факел солнца? Кто направляет источники в ущелье? Кто готовит рекам их пути?..» Здесь прорываются и античные воспоминания, чудесно благородный язык, какой мы слышим в платоновском «Федоне», когда Григорий говорит: «И кто даст мне те крылья, чтобы в духе совершить тот же полёт ввысь, чтобы оставить всю землю позади себя..., но и при этом не остановиться, но и над этим переступить границы всего изменчивого и изменяемого и постигнуть неизменяемую природу, непреложную силу, которая основана на себе самой и всё ведёт и несёт, что имеет бытие». Не напирают ли здесь и воспоминания из платоновского «Федра»? Знают великолепный образ Платона: «Знай, душе выросли крылья, чтобы она тяжёлое возносила к небу, туда, где живёт род блаженных богов. Ибо только летая, только в полёте имеем мы участие в Божественном. Всё Божественное прекрасно и мудро и благo; от прекрасного и мудрого и благого питаются и на нём растут крылья души, от безобразного и злого они устают, вянут и опадают. Души бессмертных выходят из неба, как только они поднялись на его высоты, и стоят на хребте неба, и с богами вращаются своды, и боги созерцают то, что живёт над небом...» Григорий Нисский стремится в своём природном чувстве далеко за пределы всего изменчивого и изменяемого и переживает и вычувствует в себе непреложную «силу», которая основана на себе самой и всё ведёт и несёт, что имеет бытие. Всякий вид природы имел для него длительно действующее душевное воздействие. Этот благочестивый созерцатель природы обнаруживает много античного чувствования, которое он окружает христианским настроением. О бесконечности вселенной говорит он в прямо-таки возвышенно-поэтическом и сентиментальном языке. Переживания природы действительно наполняли его сердце, и он возвещает о них как о великолепных и кротких чудесах. Но и здесь Григорий обнаруживает мастерство именно в том, как он перерабатывает переживание или воспоминание. Иоанн Златоуст ставит вещи природы высоко над соблазны и грехи искусства.
Из писаний римских литераторов первого христианского времени отражает прелестный «Октавий» Минуция Феликса античное и раннехристианское природное чувство. Задушевное признание гармонии и захватывающей красоты созданной Богом природы. Часто вспоминается великое Божие исповедание в нашем «Фаусте»! Для Гёте природа была нечто вечное и как мастерская и одежда Бога. Естествоиспытатель должен искать пути, чтобы «узреть Бога», ибо Бог есть духовное в природе и природа как «собственное его существо в себе содержащая живая дух».
Из лириков и гимнописцев называем Илария, Амвросия и Пруденция, которые воспевают природу как Божие дело и символ нравственной законности. Специфически христианско-этический момент придаёт воззрению на природу уже цвет и стиль, которых не знает Античность. В этом развитии стоит и гениальный дух огня Аврелий Августин, величайший ученик Амвросия и, вероятно, первозданнейший учёный всего Средневековья. Его «Исповедь» так всяком из собственнейшего воззрения на мир и природу почерпнута, из его личной борьбы и борения за Бога, как это потом показал лишь Гёте в своём «Фаусте». Оба дали то, что жили... Античность и нарождающееся Средневековье отражаются в причудливом соединении и переплетении в воззрении на природу, которое дают нам ощутить письма Ausонius (поэта «Мозеллы») и Павлина, епископа Ноланского. Авсоний показывает римское природное чувство: сентиментальное, меланхоличное и всё же глубоко затронутое эллинистическим чувством жизни. И всё же — как странно поднимаются часто ощущения, которые нам кажутся столь христианско-германскими! Альфред Бизе указал на это метко, когда говорит: «Во всей классическо-римской поэзии нет описания, которое свидетельствовало бы о столь впечатляющем понимании малых тайных прелестей природы, как малая поэма о виноградом опоясанных, виллами увенчанных, солнцем облитых, в кристальной глади отражающихся берегах Мозеллы. Как будто на волнах немецкого потока и на его красотой увенчанных берегах обволок римлянина германская любовь к природе, которая придаёт часто шероховатым и не классически совершенным стихам впервые освящение и настроение: немецкая земля сделала ему то же, что и та немецкая женщина, которую он воспевает и сравнивает с розами и лилиями». Для Авсония природа и ландшафт, подобно «прекрасным душам» XVIII века, суть источник сентиментальных чувств, меланхолического счастья и сад мягких настроений. Павлин подчёркивает более христианскую позицию и направленность на личного Бога-творца. Но и здесь всегда благородная гуманность и веротерпимость! Литература IV и V веков подобна в своём природном чувстве и природной радости: глубоко благочестива, но всё же антично-живописна, элегична и тонкой меланхолии. Например Драконций, Авит и гениальный Аполлинарис Сидоний, который своим римским стилем мышления часто напоминает достоинства, но и многочисленные слабости писательства младшего Плиния. Напыщенность и перегруженность вытесняют всё более и более ясные настроения природы. Сюда относятся путевые описания Эннодия. Чрезвычайно интересный созерцатель природы встречается нам в VI веке в лице Кассиодора. С каким тёплым глазом видел он всё же Комо и Комское озеро, и сквозь уже тяжёлую и барочно становящуюся речь просвечивает благородная радость о природе и тонкое чувство для властительного в ландшафте, для её благоухания, которое всё нюансирует, и для блеск света и его мягкие, окрашенные и прелестные действия. Нечто вроде настроения удержано у Кассиодора в такой насыщенности, какая тогда уже была редкой. Его глаз видит не только краски, в которых стоят горы, земля и небо, но и тяжёлую серьёзность высот и их мощную пластику. Всё округляется для него в красоту природы. То же относится и к благороднейшему поэту VI века: Венанцию Фортунату. Он стоит в угасающем закатном свете Античности как последний римский поэт. С ним приходит её самое далёкое вспышение к смерти. Все признаки умершего старого времени являет он — мы слышим слова, которые звучат как из Катулла или Тибулла, — но и вся чудная задушевность германского христианства обволакивает его не всегда легко текучий язык. Суровый весенний воздух германского природного чувства веет на нас. Его ландшафтные описания прославились. Когда он странствовал от Меца до Андернаха на Рейне, он сложил на Трир слова:
Кругом взору предстают угрожающими вершинами горные выси, Где к облакам восходит крутая скала. Всюду видишь ты горы, одетые зелёным виноградом, И кроткий веющий воздух играет локонами лоз. Стеснив в шиферную скалу посажен виноградный стебель, И к уступам горы тянутся ограниченные склоны, Посадки улыбаются из застывшего скалы навстречу садоводам, Даже в бледности камня румяно виноградная гроздь... Здесь собирает урожай окрашенного винограда виноградарь, Сам на скалистом склоне повисший, срывая плод: Такого наслаждения для глаз были мне и пищей, Как я сюда плыл на челне через прелестную страну.
Но затем наступил упадок, и тяжёлые тени легли на природное чувство Раннего Средневековья. Чувство к природе теперь выражалось не более в сентиментальном, сопереживающем или даже философском переживании природы, но стало трезвым интересом к её событиям и её экономическим ценностям. Где природное чувство борется за поэтические формы выражения, это плоские подражания и искажённые заимствования из латинской Античности. Много тёплого природного чувства жило, однако, в тогдашней монастырской поэзии. Сельские природные идиллии и тонко звучащие слова о жизни цветов дошли до нас из самой, собственно, «варварской» эпохи. Поэзия средневекового монастырского садика!
Исидор, Беда и Алкуин в своём антикизирующем природном чувлении — полное увядание. Также Ангильберт, а затем величайший из каролингского Ренессанса, Теодульф, епископ Орлеанский, дают лишь вялые и бесцветные описания природы. Глаз не создавал себе более живых и красочных ландшафтов. Также и на Севере, где ведь краски так сильны и блестящи и природа вовсе не теряет через солнечный свет своих роскошных ступеней яркости. Громкие и ликующие хоры красок вечернего Балтийского или Северного моря эти люди не восприняли. От Валафрида Страбо (850), впрочем, исходит не лишённый благоухания идиллии монастырского садика «Hortulus»; и Вандалберт даёт красочные описания полевого и садового хозяйства. К Валафриду Страбо примкнул позднее Макер Флоридус, чья книга «О свойствах растений» (написана около 1100 г.) прославилась.
c) Практическое естествознание в Раннем Средневековье и его заимствования
В чисто практическом естествознании и его учениях господствующим мнением в начинающемся Средневековье считалось, что античные опыты — это прежде всего также результаты богатых детальных исследований эллинистической эпохи — можно переносить лишь с большой осторожностью, поскольку они угрожают христианской вере и её библейским воззрениям о творении мира. Основой был Шестоднев Ветхого Завета и все церковные экзегетические толкования, с ним связанные. Лактанций († 340) в этом смысле поднимает свой предостерегающий голос, подчёркивая, что великие чудеса природы астрономии и космогонии никогда не будут постигнуты. Подобным образом судит Евсевий (270—340), и даже гениальный Августин (354—430) во многих чисто естественнонаучных вопросах тревожно отвергал многое ценное наследие Античности, хотя и всегда старался приблизить Библию и античную науку друг к другу. Его биологические воззрения принимают самозарождение и истолковывают его в смысле Шестоднева. Сирийские теологи, как Иоанн Златоуст, Ефрем, Феодор Мопсуестийский и др., занимали ещё более выраженно православную позицию, полагая, что ангелы как спутники управляют ходом отдельных светил, что над плоской землёй простирается сень, то есть кристаллическая твердыня небесная, по внешнюю сторону которой зашедшие светила возвращаются к месту восхода. Воззрение, имеющее много общего с наивной астрономией Ветхого Завета. Очевидно, что такому миропредставлению оспаривавшееся тогда постоянно учение об антиподах (о котором речь ещё будет) и предположение о шарообразной форме земли прямо противоречили и приводили к оживленным прениям. Кстати, сирийские учёные круги имели большое значение для истории естественных наук. Упомянем здесь лишь несколькими словами о средневековой химии и алхимии, развитие которой мы обсудим подробнее ниже в связи. Аристотель разработал практический интерес этой науки теоретически и философически. Отсюда текли острые алхимические понятия — в самых пёстрых переработках и переоформлениях — через стоицизм, эпикуреизм и скептицизм в религиозно заинтересованные синкретические системы или в греко-александрийскую науку, к которой затем примкнули сирийские и византийские алхимики. Особенно сирийские естествоиспытатели были учителями для позднейшую арабскую алхимию, которая расширяет и углубляет идею александрийской науки. В XII и XIII веках Запад принимает наследие, в Испании, где арабские и христианские культурные круги соприкасаются... Но, как сказано, роль сирийских учёных в истории естественной науки не столь незначительна, как кажется. Они имели также далеко идущие познания об античных техниках («греческий огонь»), они переводили великих естествоиспытателей Античности и особенно произведения греческих алхимиков и были вообще важными передатчиками науки прошлых времён. Некоторые учёные, литературные памятники и научные достижения должны быть здесь названы: епископ Сергий, действовавший как врач в VI веке, Хунайн ибн Исхак (809—877), неизвестный автор книги «Учение Демокрита, философа», гиппократовская академия Джундишапура, где в середине VII века впервые соприкоснулись греческая медицина и арабская учёность (конец V века), в большом почёте во времена Хосрова, школы Рес-Айна и Киннесрина, школы иакобитов и монофизитов, великая сирийская рукопись в Кембридже, заключающая в себе отчасти писания Зосимы и являющаяся древнейшим методическим трудом по химии, последние исповедники мифологического культа звёзд и вавилонской религии, сабии или мандеи и др. Но об этом ещё ниже в связи со всем развитием химии и проблемы вещества в Средневековье. Только хотел бы ещё упомянуть здесь, что академия Джундишапура была на протяжении веков знаменитейшей высшей школой на Востоке и вместе с тем местом соединения греческой и индийской медицины. Учения о творении сирийских учёных (Ефрем, Феодор, Златоуст, Феодорит, Севериан и др.) мы уже упомянули. Это по большей части теологические толкования Библии, пронизанные богатой религиозной фантазией и поэтическими представлениями. Аллегорический элемент поразителен. При этом чисто теологическое толкование даёт пронизывающий основной тон, «экзегеза», которая, однако, истории познания природы и воззрения на природу слишком далека. Мы отказываемся поэтому от воспроизведения деталей.
В VI веке созревает из этого православного духа книга, которая как раз показывает низкий уровень тогдашнего практического естествознания: так называемая «Христианская топография» Космы Индикоплевста. Энциклопедия заблуждений и суеверий того времени! В его учении о параллелограммической форме земли, которое во многом ссылается на более ранних авторов, как Патрикий Халдей и его ученик Фома Эдесский, он говорит о четырёхугольной, соответственно продолговатой форме земной поверхности с повышением к северу, подобным стене. При этом он указывает на мнимые подтверждения у Иова 38, 13, где говорится о «краях земли», на четыре ветра у Матфея 24, 31 и на предположение о четырёх углах земли в Откровении Иоанна (7, 1; 20, 8). Небо, по представлению Космы, простирается шатровидно над поверхностью земли. Собственно она в мироздании мыслится как гора, поднимающаяся из океана и обегаемая солнцем. По ту сторону небесного шатра находятся так называемые «наднебесные воды».
Так начинающееся Средневековье всё более и более забывало некогда трудоёмкие теории и исследования Античности и полагало нужным заменить их пространными и библейски-аллегорическими фантазийными картинами. Теофраст, Диоскорид, Плиний, Элиан и др. были теперь вытеснены библейско-герменевтическими и практически-назидательными писаниями. Естественная наука Античности и особенно её исхода, то есть эллинизма, исчезала прежде всего в своём теоретическом содержании из памяти. Что оставалось по крайней мере иногда — чисто практические приёмы, лабораторные техники, искажённые рецепты и предписания, изуродованная народная традиция и — изуродованная религия. Сущностные теории и принципиальные воззрения об астрономии, космологии, физике, химии или гениальные биологические теории Античности были забыты. Заново должны были они зачастую быть придуманы или после долгой, долгой исследовательской работы извлечены из обломков заблуждений и суеверий. Особенно на химических теориях хотим мы показать этот путь ниже.
Из письменности, которая должна была прежде всего заменить античные естественнонаучные энциклопедии — книги, которые в пёстрой аллегорике соединяли библейски-герменевтический, практически-назидательный и природоописательный момент в себе, — были так называемая Clavis- и Физиолог-литература. Claves Scripturae Sacrae суть ключи, экзегетические введения к пониманию библейских писаний, которые наряду с теологией предлагают и библейскую естественную историю в облачении аллегорически-символического искусства толкования. Под названием «Физиолог» прославившаяся письменность представляет фантастические книги о растениях и животных. Бестиарии и Hortus sanitatis (травники) производятся отсюда. Первые начала Clavis-литературы находим мы уже до Оригена в «Clavis» Мелитона Сардийского, окрашенного филоновски. Книга стала образцом для всей позднейшей естественнонаучной письменности. Также «Формулы духовного понимания» (Liber formularum spiritualis intelligentiae) епископа Евхерия Лионского († около 450) были в подобном смысле школ образующими и примыкали к Clavis Мелитона. Здесь получаем мы особенно ясную картину древнецерковного описания природы, и притом в доказуемо древнейшей передаче. Древнейшие книги Физиолога относятся, вероятно, к V веку и получили отсюда свой типический древнецерковный стиль. Также «Элюцидарий» принадлежит к этой письменности. Во многих переработках проходит затем этот литературный род через всё Средневековье до XIV века, и также в сирийских, армянских и арабских текстах имеется эта причудливая библейская естественная история. Что касается собственно содержание этих книг, то речь идёт прежде всего о списке библейских животных и их описании. Позднее окружали эти описания гротескными басенными историями и чудесными историйками античного происхождения, которые, однако, все носят характер христианско-каббалистического языка образов. Также богатые суевериями и сказками «Origines» или «Etymologiae» епископа Исидора Севильского (570—636) были того же рода. Здесь же хотел бы заранее упомянуть и позднейшее развитие этого писательства, которое примыкало к библейской «естественной истории» Евхерия, Григория Великого и др. Чтение Библии и созерцание природы делали теперь общее дело, поскольку также мистико-монашеская природная символика и религиозно-назидательные мотивы сплетались. Библейская фауна и флора получают духовные толкования, которые, при всей наивности, развиваются в космографии, в которых преобладают библейская герменевтика, моральная теология и аскеза, или чистый тип энциклопедии. Все суть подлинные сводные труды. Рабан Мавр действовал особенно своей энциклопедией «О вселенной» (De Universo) об разующе. Он сам стоит на плечах Исидора, чьи «Etymologiae» и «Origines» служили ему образцом. Позднее этот литературный род имел приблизительно следующих прославленных представителей: Грегориальская книга каноника Гарнера Сен-Викторского (около 1170), Rosa alphabetica («Сумма проповеднического искусства») кардинала Петра Капуанского (около 1210), Псевдо-Мелитонская Clavis, аллегорическая, в поэтическом языке составленная «Книга о прообразовании Христа и Церкви» (около 1180), «Аврора» Петра Рижского, Hortus deliciarum Германа Верденского и др. В этих сводах в сбивающем с толку смешении собрано всё возможное: трактаты о Боге, Христе, ангелах, частях света, людях, металлах, деревьях и цветах, числовой символизм, еврейские наименования и многое другое. Эти книги богаты более или менее безвкусными аллегориями и символами, которые нам, нынешним, часто попросту смешны. Особенно в высшей степени странные моральные выводы, которые примыкают к ещё более странной «естественной истории», зачастую полны восхитительнейшего невольного юмора. О книгах о животных (Бестиарии, или Физиологи) мы уже говорили. Большей частью они знают 36—40 видов животных и некоторые сказочные существа, как сирены и онокентавры, единорог, исполинский кит и т. д. Травники (Herbarii, Horti sanitatis) были справочниками врачебного искусства и учения о лекарствах. Все они имеют большей частью образцы в медицинских достижениях Салернской школы (Regimen Salernitanum). Сюда относятся также народные медицинские труды XIII и XIV веков: например «Сокровище бедных» (Thesaurus Pauperum, около 1270), Regimen sanitatis врача магистра Галла из Праги (около 1360), известная медицинская книга врача Ортольфа Байерланда из Вюрцбурга (около 1400). Заглавия суть, однако, произведения Позднего Средневековья. Знаменит был Майнцский «Herbarius» (1484), вышедший из мастерской Фуста и П. Шёффера. Подлинно средневековые тогда также полные зерцала природы или космографии. Они построены по образцу раннесредневековых «Etymologiae» Исидора и «De Universo» Рабана Мавра, конечно, с течением времени всё более пёстро и причудливее разукрашенные и перегруженные арабесками надутой фантазии. Назовём: «Картину мира» (Imago mundi) Гонория Отёнского, I книгу «Eruditio didascalia» Гуго Сен-Викторского, «Сад услаждений» аббатисы Херрады Ландсбергской († 1175), «Speculum naturale» Винцентия Beauvaisского (1250), знаменитую «Книгу природы» (1349) Конрада Мегенбергского, книгу «Цвет природы» (Der Natur Bloeme) Якова Мёрланта, «О свойствах вещей» Варфоломея Английского (1275), «Thesaurus» Брунетто Латини, учителя Данте и др. К ним примыкают подражания и переработанные версии, как это, например, произошло с названной книгой Гонория Отёнского. Вальтер Метцский и кардинал Пьер д'Альи (1410) переработали труд последнего и создали из него много читаемые книги. Книга кардинала д'Альи, кстати, охотно использовалась Колумбом. Также в форме удобных карманных книг появлялась эта литература: например, Summulae rerum naturalium Павла Венецианца (1420). Совершенно в противоположность этим маленьким компендиям были большие «разговорные лексиконы» того времени, как, например, «Margarita» Петера Рейха (1486). Эти популярно-естественно-исторические книги покоятся, однако, все на чисто теологическом основании, только что этот ход мыслей прерывается парадоксальными чудо-мыслями, естественно-историческими куриозностями, гротесками, полигисторскими играми, фантастическими коллекционерскими историями, искажённой медициной и т. д. Ценность — прежде всего антикварная. Это интересные и поучительные этапы в истории естественнонаучного заблуждения и ошибки. К ценнейшим из этих обобщающих, энциклопедических литератур относятся естественнонаучные писания женщины, которую с полным правом можно поставить рядом с большими подлинными естествоиспытателями Средневековья: «Physica» аббатисы Хильдегарды Бингенской (1098—1180?). О ней говорим мы в V разделе обстоятельнее.
Уже неоднократно говорилось, что это воззрение на природу и её исследование в своих доказательствах и конечных целях было чисто телеологическим. Всегда и снова подчёркивали тогда: природное целое планомерно направляемо, всё целенаправленно и по высшей мудрости соответственно намерениям личного Бога создано и объединено как произведение искусства, как космос; и в порядке целого ощутимы действия его по-человечески постижимого духа. Это, несомненно, остроумно придуманное учение о цели было определяющим для всего Средневековья. Большинство его естествоиспытателей и врачей выводили тип или первозданное природной вещи из цели, из целенаправленности и формо-стремительности материального, и при этом всё хотели привести в целесообразные, универсальные связи. Уже у Климента Римского, в послании к Диогнету, у Минуция Феликса, Феофила, Киприана, Лактанция, Афанасия, Кирилла Иерусалимского, Феодорита и др. это чисто телеологическое воззрение на мир энергично и в пёстром изобилии образов проводится. Мир можно понять лишь из природно-экономического и спасительно-экономического плана Божия. Всё восходит к одной мировой причине высочайшей духовности и интеллекта.
Та наука начинающегося Средневековья, которая стремилась исследовать мировую причину и мировое целое, была космология и в дальнейшем смысле космография. Эта дисциплина служила прежде всего тому, чтобы истолковывать природу как чудо Божие. Древнейшие космологии и космографии суть «комментарии к Книге Откровения», богатые красочными образами, свежей фантазией, но также и обременённые нагромождающимися заблуждениями. Суеверие, древне-иудейская традиция, народная вера, совершенно отсутствующий опыт суть приметы этой письменности. Научных предпосылок из Античности, правда, не хватало, но известно, насколько расколоты и многообразны были как раз астрономические теории исходящей Античности. Не удивительно, если начинающееся Средневековье должно было прокладывать себе путь через лабиринт учений. Что там не предлагалось для принятия или отвержения! Лишь некоторые важные примеры: тонко задуманное, считавшееся ересью гелиоцентрическое учение Аристарха Самосского (260 г. до н. э.) и его сторонник Селевк с их современной основной мыслью о неподвижном солнце, вокруг которого движется земля, — или, с другой стороны, фактически господствующие геоцентрические теории, как они исходили особенно от Аристотеля как действительные догмы, которые принимали по-античному-астрономически и в смысле философского воззрения на мир, что земля есть неподвижный центр мира и небо простирается над нею как полусфера. Собственно, это аристотелевское учение, которое так сильно повлияло на Средневековье, имеет свою долгую предысторию, которую мы не можем здесь обойти. Чтобы не возвращаться в дальнейшем всегда и снова к этим заимствованиям и продолжениям античной астрономии, хотим мы то, что из этих спекуляций становится также и в Средневековье всегда и снова живым, несколько обстоятельнее обобщить.
Вселенная — это число и гармония — такова подпись пифагорейской школы, и из этого естественным образом вытекают первые мысли о системе космоса. Чувствования и стремления Египта нашли отражение в этих учениях. Земля считалась шаром, который не покоится в центре, а движется вокруг безграничного центрального огня (центра силы). В этом вращении участвуют также планеты и остальные небесные тела — именно оно порождает ту самую музыку, или гармонию сфер. Солнце — это открытое место центрального огня. Оно даёт свет Луне. Считается, что Пифагор был первым, кто назвал «мир» космосом (;;;;;; = порядок или украшение) из за его гармонии и красоты. Однако представление о центральном огне как о центре мира выдвинул Филолай, великий предшественник Коперника, как и идею кругового движения Земли. Такую же точку зрения отстаивал Гикет из Сиракуз. О вращении Земли вокруг своей оси, как полагают, говорил Экфант, а Аристарх Самосский (281 г. до н. э.), как уже сказано, считал, что Солнце покоится в центре Вселенной, а Земля движется вокруг него по круговой орбите (эклиптике). От него берёт начало точный метод расчёта расстояния от Солнца до Земли. Из пифагорейцев следует затем назвать Селевка из Селевкии на Тигре в Вавилонии, который более чётко сформулировал идею двойного движения Земли и бесконечности мира. Он возвёл гелиоцентрическую систему, то есть систему, принимающую Солнце за центр мира, в ранг астрономического учения.
Гераклит в астрономии придерживался чисто египетских воззрений, правда, с тем изменением, что, по его мнению, Земля вращается вокруг своей оси.
Платон на протяжении жизни не придерживался единого мнения по этому вопросу, и лишь в «Тимее» появляется оценка, приближающаяся к теории вращения Земли вокруг оси. Безусловно, не с желаемой ясностью и энергией. Но всё же по сравнению с его изложением в «Государстве», где Земля рассматривается как совершенно неподвижная, это большой прогресс. Небесные сферы находятся на определённых расстояниях друг от друга — то есть речь идёт о концентрических с Землёй эфирных сферических оболочках, — и эти расстояния соответствуют длинам струн или их гармоническим тонам. Если расстояние от Луны до Земли принять за 1, то расстояние до Солнца будет равно 2, до Венеры — 3, до Меркурия — 4, до Марса — 8, до Юпитера — 9, а до Сатурна — 27. Здесь следует упомянуть, что Платон прославился и как математик — благодаря открытию аналитического метода, способа нахождения прямоугольных треугольников и решения задачи удвоения куба. Теофраст сообщал, что престарелый Платон якобы уже не Землю, а центральный огонь объявлял центром.
Бесконечность протяжённости мира подчёркивал также ученик Платона Гераклид из Гераклеи на Понте; он, наряду с этим, отстаивал вращение Земли вокруг оси в духе уже упомянутого пифагорейца Экфанта. Существенно иначе выглядят космические системы астронома Евдокса Книдского (408–355 гг. до н. э.) — человека, игравшего значительную роль и в истории греческого календаря. Однако нас здесь интересует его учение о гомоцентрических системах. Согласно ему, каждое движущееся небесное тело закреплено на концентрической с земным шаром сферической оболочке, и к каждому из этих тел, помимо обычного суточного (двадцатичетырёхчасового) обращения, добавляются ещё определённые собственные движения. Евдокс с величайшим искусством подобрал эти движения таким образом, что нашёл достаточное объяснение многочисленным нерегулярностям движения планет, с которыми в то время уже были довольно хорошо знакомы. Скиапарелли показал, что в системе Евдокса планета под воздействием различных импульсов описывает двояко изогнутую сферическую кривую — гиппопеду, — и что именно такой характер движения действительно порождает упомянутые аномалии (Зигм. Гюнтер).
Особенно активно отстаивал учение Евдокса о сферах Аристотель, противник пифагорейской космологии: он увеличил число сфер до пятидесяти двух и тем самым дал простор теории, которая уже утратила всякую наглядность и ясность. Средневековье оказалось чрезмерно обременённым этим аристотелевским «подарком». Землю он представлял себе как неподвижный шар, находящийся в мировом пространстве, над и вокруг которого небо выгибается в виде полусферы. Она несёт на своей поверхности неподвижные звёзды, а затем и планеты (например, Солнце и Луну). Как же понимать сферы? Сферы здесь — это также эфирные концентрические с Землёй сферические оболочки, к которым прикреплены светила и которые вместе с ними совершают оборот вокруг неподвижной Земли за 24 часа. Но каждая сфера несёт одно светило; только все неподвижные звёзды вместе имеют одну сферу — неизменный небосвод неподвижных звёзд. Наиболее совершенна эта охватывающая всё периферическая сфера неподвижных звёзд; менее совершенны сферы планет, более удалённых от божественного двигателя; ещё менее совершенна Земля. Таким образом, небосвод неподвижных звёзд ближе всего к движущей божественности и состоит из эфира (пятой субстанции, quinta essentia или ;;;;;; ;;;;;). Четыре земных элемента, следовательно, для него не имеют значения. Движение небосвода неподвижных звёзд, в отличие от неравномерно движущихся планетарных сфер, равномерно и происходит по круговой траектории. В полном соответствии с Евдоксом планетам приписывались неравномерные собственные движения, число которых соответствовало числу сфер. Правда, для них первым движущим началом служит сфера неподвижных звёзд, а не Бог. Однако уже здесь эти мысли приводят нас к почве натурфилософии и метафизики. Земля и небо, несовершенство и совершенство, подчинённость Земли неподвижным звёздам и планетам становятся осязаемыми и последовательными противоположностями. Разумеется, вся эта астрономия обрела полную жизнеспособность и силу лишь благодаря своему метафизическому фундаменту, всеобъемлющим факторам, выросшим из аристотелевского учения о становлении и движении. Разумеется, также вполне в духе его энергетики и телеологии. Именно это окончательно сформировало геоцентрическую картину мира, то есть картину мира с Землёй в качестве центра. Впоследствии она стала догмой вплоть до эпохи Возрождения.
Эти, а также мысли о космической и земной физике мы уже вынуждены были затронуть в предыдущем разделе ради связности изложения. Здесь мы хотим лишь добавить и включить, что фактически первым значительным исследователем в области физической географии — особенно в отношении воздуха, воды, характера почвы и учения о ветрах — был знаменитый врач Гиппократ с Коса, современник Демокрита. Аристотель развил это в широкомасштабной научной системе: он подробно рассматривает учение о ветрах и бурях, о кометах, падающих звёздах и Млечном Пути, о радуге и подобных оптических явлениях, о росе, снеге, инее, граде, дожде; он обсуждает землетрясения, вихри и грозы. Правда, Млечный Путь ещё не вполне ясен ему в смысле скопления звёзд, но в учении о молниях он, напротив, чётко различает обычные и неполные, а также воспламеняющие и холодные молнии. К неполным, например, относились плоские молнии и зарницы. Он также проявил глубокое понимание учения о текущих водах, море и его течениях; солёность моря, по мнению Аристотеля, объясняется взаимодействием солнечного излучения и испарения моря. На этом поприще работал также Теофраст: он наблюдал смену сухопутных и морских ветров на греческих побережьях, сезонные ветры (этезии), нисходящие ветры, фён на Оите и на фессалийском Олимпе. Приливы и отливы знал уже Геродот, а Фукидид размышлял о течениях водоворота Харибды.
Среди александрийцев первыми астрономами встречаются Аристилл и Тимохарис, современники Евклида. Они провели исследования, оказавшиеся полезными для последующей сферической астрономии (определение восходов и заходов звёзд в зависимости от места и времени, первый каталог неподвижных звёзд). Возможно, александрийцем был и Артолик из Питаны. Он работал над учением о земном и небесном шаре (сферологией) и о восходах и заходах звёзд. «Здесь сначала формулируются и доказываются все те фундаментальные положения о взаимном расположении определённых главных сферических кругов, особенно экватора и горизонта, которые необходимы для характеристики различных областей Земли согласно sphaera recta, sphaera obliqua и sphaera parallela. Слова „меридиан“ и „горизонт“ у Артолика ещё не встречаются, но они есть в „;;;;;;;;;“ Евклида» (Зигм. Гюнтер). Также не следует забывать, что, например, выражение «эклиптика» в смысле солнечной орбиты впервые встречается у Макробия (около 400 г. н. э.).
Как астроном, непреходящие заслуги приобрёл и мастер измерения Земли и математической географии Эратосфен из Кирены (275–194 гг. до н. э.). Его особенно занимали исследования земных зон. Исходя из неоспоримой, как ему казалось, истины о том, что дно глубокого колодца в Сиене (Верхний Египет) в самый длинный день года становится видимым, он полагал, что этот пункт можно отнести к тропику Рака, и измерил в Александрии с помощью скафиона (то есть полой полусферы, касающейся горизонтальной плоскости, на разделённой внутренней поверхности которой очерчивалась тень вертикально установленного стилуса) зенитное расстояние z центра Солнца; затем он взял из египетских кадастровых записей линейное расстояние d между Александрией и Сиеной. Из пропорции z° : 360° = d : u он вычислил длину окружности Земли u, равную 250 000 стадиев, — результат, который, учитывая многочисленные источники погрешностей, можно считать вполне приемлемым. Первое градусное деление сетки Земли также принадлежит Эратосфену, как и определение наклона эклиптики, равное 23° 51; 15;.
Затем назовём Аратоса, современника уже упомянутого Аристарха Самосского, — человека, который в качестве дидактического поэта (сочинение «;;;;;;;;;») способствовал распространению знаний о делении на созвездия и их наименованиях. Им двигало скорее астрогностическое любопытство. Но только Гиппарху из Никеи (родился в 180 г. до н. э.) суждено было создать величайшее достижение античной астрономии, какое она вообще могла тогда охватить. Уникальная современная оригинальность и основательность, с которыми он изложил свои идеи, ставят его выше Птолемея. Деятельность Гиппарха связана с Александрией и Родосом. Он был мастером делать выводы от отдельных наблюдаемых случаев к общим законам, то есть индуктивным методологом. Впервые он выдвинул внутренне замкнутую теорию (кажущегося) движения Солнца: он показал, что Земля находится на расстоянии примерно половины радиуса орбиты от центра солнечной орбиты. Та же «эксцентрическая круговая методика» была применена и для объяснения отклонений в движении Луны — Гиппарх вычислил наклон лунной орбиты, равный 5°. Он создал научный каталог неподвижных звёзд, в котором перечислил 1026 звёзд. Глубокой основательностью отличаются его вычисления положений звёзд, которые привели его к открытию годового смещения созвездий зодиака. Оно составило 36 угловых секунд. Это была теория прецессии равноденствий, то есть кажущегося изменения положения неподвижных звёзд вследствие смещения экватора на эклиптике. Гиппарх очень точно знал периоды шести древних планет. Он также установил безупречный способ определения параллакса и расстояния от Земли до Солнца. Большое внимание он уделял апогею (наиболее удалённой от Земли точке) и перигею (ближайшей к Земле точке) Солнца. Его тропический год составлял 365 дней 5 часов 55 минут, а сидерический — 365 дней 6 часов 10 минут. Он усовершенствовал лунный цикл Метона (около 433 г. до н. э.) продолжительностью 19 лет до 255 месяцев. Это деление предусматривало 7 високосных лет, в результате чего получалось год продолжительностью 365 ; дня, а месяц — 29 ; дня. Для греков началом года был июль. «Долгота» и «широта» происходят из географической номенклатуры Гиппарха, и с разных сторон даже предполагалось, что он провёл измерение Земли, получив для наибольшей окружности Земли значение в 275 000 стадиев.
Его достойным преемником позднее стал Клавдий Птолемей в Александрии (около 125–151 гг. н. э.). Он создал грандиозное обобщение геоцентрической системы и закрепил на этой основе мышление и восприятие людей вплоть до Коперника. Основные учения в их широком объединении и взаимосвязи представлены в его знаменитом «;;;;;; ;;;;;;;;», книге, которую позднее арабы называли «Альмагест» («Almagesti»). Здесь унифицирован огромный массив астрономических знаний: форма Земли как шара, её положение в центре мира (геоцентрическая концепция) и движение небесных тел по кругам; затем определение продолжительности года, теория движения Солнца Гиппарха, продолжительность месяца и движение Луны. Птолемей называет 15 южных, 21 северное и 12 зодиакальных созвездий, всего 1022 звезды. Неопределённые группы звёзд (;;;;;;; ;;;;;;;) при этом не учитываются. Но суть и долговременное содержание птолемеевской системы, которое считалось таковым вплоть до Коперника, заключается в следующем: по эксцентрическим кругам вокруг неподвижной Земли движутся Луна, Меркурий, Венера, Солнце, Марс, Юпитер, а затем Сатурн. Каждое из этих светил вместе с небосводом неподвижных звёзд совершает полный оборот вокруг земной и небесной полярной оси за 24 часа. «Движение отдельных планет, однако, не является чисто круговым, а скорее эпициклоидальным: каждое небесное тело описывает меньший круг — эпицикл, центр которого равномерно перемещается по эксцентрическому кругу деферента. Если одного эпицикла недостаточно для точного объяснения отдельных неравенств в движении каждой планеты, количество вспомогательных кругов можно увеличивать произвольно» (С. Гюнтер). Как исследователь математической географии мы обязаны Птолемею методической фиксацией местоположения с помощью долготы и широты.
Из более поздних астрономов назовём Теона из Смирны, христианского священника и руководителя александрийской школы Анатолиоса (метод расчёта даты Пасхи) и Теона Александрийского из IV века — толкователя Птолемея.
Следует добавить несколько замечаний об изучении астрономии в Риме. Достижения в этой области были незначительными, фрагментарными и лишёнными оригинальности. Мы слышим здесь о трибуне Сульпиции Галле как о предсказателе солнечного затмения в день битвы при Пидне (сентябрь 168 г. до н. э.) в ходе Третьей Македонской войны (171–168 гг. до н. э.); далее — о Юлии Цезаре и М. Теренции Варроне как об авторах на астрономические темы; о Цицероне, Гигине, Германике как о почитателях и переводчиках уже упомянутого Аратоса. Также Витрувий, Лукреций Кар, Вергилий, Овидий и позднее Андроник, личный врач Нерона, и другие проявляли практический и теоретический интерес к этой области знаний. Однако глубокого понимания достигнуто не было, зато нередко рядом с астрономией возникала своеобразная «искусство» — астрология.
Несомненно, астрология перешла от народов Месопотамии к грекам. Из религиозного служения звёздам выросла эта длительная и учёная страсть. Искусство толкования звёзд предполагало, что по положению планеты или неподвижной звезды можно истолковать и предсказать судьбу человека, поскольку такая конфигурация в момент рождения является определяющей для всего будущего. Человек всю жизнь остаётся под влиянием этой звезды, а звёздное небо в тот миг, когда человек появляется на свет, является образом его жизни. Всё, что есть на небе, имеет своё отражение на Земле. Даже деление земель здесь внизу должно соответствовать небесному. Отсюда и значимость землемерия. Земля и космос — отражения друг друга. Всё земное — образ того же космического понятия. Небо — это мировая книга, в которой записаны весь порядок и история. Царит предустановленная гармония! В самых ярких вариациях эти причудливые идеи нашли отражение в греческой душе и повлияли на почитание богов, а также на нравственные убеждения. Уже Гесиод указывал на связь положения светил с погодой, а Евдокс и Аратос позднее развили астрометеорологию. Она стала родственной дисциплиной астрологии, хотя и не затрагивала так глубоко духовно личностную жизнь человека, как последняя. «;;;;;;;;;;;;;;;;» объединяли астрологию и медицину. О них упоминает уже Птолемей. Одним из первых составителей ятроматематики был Авраам ибн Эзра. Позднее — Жан Ганиве на Западе.
Известными астрологическими сборниками классической древности были знаменитый «;;;;;;;;» Геминоса (I век до н. э.) — книга, которая пережила многочисленные переводы на латинский, арабский и древнееврейский языки; дидактическая поэма «;;;; ;;;;;;;;» так называемого Максима; «;;;;;;;;;;;» Птолемея; «;;;;;;;;;;;; ;;;;;;;;;;;;;;;» Веттия Валента; «Libri matheseos octo» Фирмика Матерна. На римской почве действовали Флавий Филострат и Нигидий Фигул как астрологи, на византийской — знаменитый Леон, ученик математика Михаила Пселла. Под покровительством императора Августа, покровителя астрологии, Манилий Антиох (Маллий) создал свою дидактико астрологическую поэму, пять сохранившихся книг которой известны под названием «Astronomicon libri V». Впрочем, и противников этого восторженного искусства в Риме хватало: назовём Секста Эмпирика, Горация, Плиния и Ювенала. Ведь ещё в 139 г. до н. э. римский претор П. Ланас издал эдикт против астрологов, а император Тиберий (14–37 гг. н. э.) даже выносил смертные приговоры приверженцам этой псевдонауки. Но это не было устойчивой оппозицией: астрологическая литература охватывала всё более широкие круги, так что при императоре Александре Севере (222–235 гг. н. э.) мы уже встречаем в Риме астрологических учеников. Хотя христианский апологет Тертуллиан отвергал астрологию как политеизм и идодолопоклонство, а Лактанций называл её «ложным искусством».
Тем не менее, вернёмся вновь к собственно Средневековью. Очевидно — весь исторический ход его предпосылок уже это проясняет, — что и здесь геоцентрической системе неизменно отдавалось предпочтение, более того, оно было неизбежным, поскольку математическая обработка этих теорий просто не допускала ещё гелиоцентрического взгляда на мир. Геоцентризм, то есть учение о Земле как неподвижном центре мира, давал, особенно с позиции аристотелевской философии, достаточно разумных, диалектически окрашенных «доказательств» и ясную метафизику развития и становления.
Раннее Средневековье показывает в своей космологии и космографии примерно следующую более подробную картину.
Почти все отцы Церкви отвергали гелиоцентрическую систему мира, а тем самым и астрономию Аристарха Самосского. Позиция этого христианского созерцания природы была уже такой же, как у позднейшего Средневековья: вначале Платон и стоицизм, затем же — особенно и постоянно — аристотелевско птолемеевская система. Шарообразная форма Земли среди отцов Церкви ещё часто ставится под сомнение, тем более что и античность, как мы видели, в отношении этого учения была разного мнения. Климент Римский хотя и считает, что звёздное небо обходит вокруг Земли, но эта Земля, по его мнению, — плоский диск, окружённый Океаном. Александрийцы Климент и Ориген признают шарообразную форму Земли, а Василий и Амвросий использовали эти теории для своих толкований Библии. Двое последних обсуждают также различные отбрасывания теней, которые вызывает Солнце при смене времён года на разных широтах. Здесь они, впрочем, опираются и на античные теории о бес_shadowных экваториальных жителях (;;;;;;), двутеневых тропических жителях (;;;;;;;;;) и односторонне затенённых северянах (;;;;;;;;;;) (Страбон и Ахилл Татий). Августин склонился к шарообразной форме Земли, хотя принципиально отрицает антиподов. Также Исидор, Беда и другие выступают за эту теорию. Противоположную позицию занимает Лактанций. В IV и V веках большинство сирийских учёных приняли форму Земли как диска и полемизируют против теории небесных сфер. Отношение неба к земному диску мыслилось как отношение плоской или полусферической крыши к покрываемому полу. Всё мироздание было большим домом или шатром, как у Ис. 40, 22; 44, 24; или Пс. 104, 2 и др. Это древние наивные представления, заимствованные из восточного источника. Ведь уже бедуин представлял себе небесную поверхность как натянутый шатёр, а горожанин видел всю Вселенную как прочный двухэтажный дом, нижние покои которого обитают люди, а верхний этаж (то есть небо) — жилище Бога. Небо считалось «зеркально ясной водой», небесным морем, откуда приходит дождь. Все эти представления — вавилонские. То, что Земля «стоит неподвижно», издревле считалось удивительной загадкой. Где её основание? Почему его ещё никогда не видел ни один человек? Откуда удивительное движение светил? Ещё в древнем иудаизме говорили: оно — от Бога, ибо Он их Учитель. Для чего они служат? Ответ: для календаря, дабы человек мог отсчитывать своё время. Прежде всего Луна существует для большого летоисчисления, Солнце — для счёта днём и ночью. Учёные, которые отстаивали это учение, — Диодор, Ефрем, Феодор Мопсуестийский, Иоанн Златоуст и другие. О верхнем небе, созданном в первый день творения, пишет, среди прочих, Севериан — как сообщает О. Цёклер, — что оно «как верхний покров или бельведер (;;;;;;;), а твёрдь, или облачное небо, — как средний покров (;;;; ;;;;;) Земли. Солнце и звёзды этот современник Златоуста ночью пускает не под Землю, а вокруг „скрывающейся, словно мёртвая стена, северной области“ (;; ;;;;;; ;;;;)» — мировоззрение, которое также было воспринято позднейшим Псевдо Кесарием в его четыре диалога, как, безусловно, и Златоуст и другие сирийцы многое заимствовали из этих космологических представлений. В VI веке, как уже было сказано, Косма Индикоплевст примкнул к этим идеям и переработал их в своём странном и богатым суевериями сочинении «Христианская топография».
О характере поверхности Земли много дискутировали, и отцы Церкви охотно возвращались, с одной стороны, к античному представлению об океане, обтекающем всё, и его главных заливах (Средиземное море, Красное море, Персидский залив), а с другой — к птолемеевскому учению, что пять шестых Земли покрыто водой. К этому присоединяются фантастические толкования из 4 й книги Ездры, знаменитого апокрифического сочинения, затем из фрагмента Иосифа Флавия и др. Мнения этих источников часто сильно расходились: книга Ездры, например, говорит о значительном преобладании суши, другие утверждают прямо противоположное и так далее. Августин предполагает, что большая часть Земли покрыта водой. Ипполит мыслит подобно Иосифу: сначала вся Земля была покрыта водой; затем в третий день творения Бог превратил одну треть в сушу, вторая треть была предназначена для неба, а последняя треть осталась людям для пользования и пропитания. — Часто в средневековой естественнонаучной литературе встречаются странные теории, занимающиеся фантастическими представлениями о подземном течении райских рек. И здесь оживали античные воспоминания (Пиндар, Плиний, Иосиф Флавий, Эратосфен, Гиппарх, Страбон, Птолемей). К этой причудливой космографии относится и мнение, отстаиваемое Василием и Амвросием, что уровень Красного моря стоит выше уровня Средиземного. Несомненно, здесь также сказались опоры на Ветхий Завет (Исх. 14, 26 и далее; Пс. 104, 6 и далее), как и антично классические сообщения (канализационные планы Сесостриса и Дария). Теории землетрясений и вулканов отцов Церкви — большей частью античные, поскольку они не противоречат прямо Библии. Тертуллиан принимает учение Платона из «Федона» о том, что вулканы берут свои огненные массы из недр Земли, а именно из кипящего, неугасимого адского пламени. Также Минуций Феликс, Исидор, Августин и др. часто учат этому и называют огнедышащие горы символами ада. Аристотелевское учение, что землетрясения обусловлены ветрами, часто отвергалось, поскольку подобные природные катастрофы предпочитали, вполне в духе того времени, возводить к карающей справедливости Божьей. Фантастические сказочные люди и человеческие звериные облики появляются рано в средневековой литературе. Августин называет пигмеев, тенелапых (скиаподов) и пёсьеголовцев, хотя и предостерегает от преувеличенных сообщений и сказочных описаний путешествий. Гермафродитные уродства и подобные формы он, однако, признаёт существующими. Исидор развил эти начала и «побуждения» до чудовищной антропологии и зоологии всё дальше и фантастичнее, так что затем во всём Средневековье в его космографиях постоянно идёт речь о подобных «чудо людях», «превращённых», «сказочных зверях» и тому подобном. Особенно когда ложное толкование библейских мест и аллегорика раввинизма расцвели, подобные фантазии заглушали всякое серьёзное и ясное естествознание.
В этот контекст относятся и рано появляющиеся теории об антиподах (людях, живущих на противоположной половине Земли), периэках (сожителях на той же широте в противоположном полушарии) и антиэках (противожителях, живущих на том же меридиане, но на противоположной стороне экватора). Василий и Амвросий говорят о «бес_shadowных» и «односторонне затенённых». Что особенно интересно, так это то, что уже рано с этими мнениями связывали представления о неизвестных заморских странах и их легендарных обитателях. Климент Римский говорит о «мирах за непроходимым Океаном», которые, однако, в равной мере подчинены божественным законам. У Оригена встречается предположение о противолежащих частях света или противоземлях (;;;;;;;;;;). Несомненно, здесь оживают воспоминания о старинных слухах о заморских странах, каковые были известны уже в античности. Каковы же источники этого античного предположения о существовании западного материка? Можно суммировать сообщения так: 1. Сказание о счастливом острове Атлантиде у Платона в «Тимее» и «Критии»; 2. мерописская сага Теопомпа (IV век до н. э.), сообщающего о материке за Океаном (собственно из вторых рук: из «;;;;;;; ;;;;;;;» Элиана, V, 18); 3. сообщения о далёких островах в Океане, о которых рассказывает псевдоаристотелевское сочинение «;;;; ;;;;;;» (I век н. э.), написанное в духе великого Посидония; 4. сочинение Плутарха «О лице, видимом на диске Луны» с его сообщениями об острове Калипсо, Огигии. Несомненно, в основе этих литературных творений лежат фактические наблюдения, предания и вымыслы финикийских или карфагенских мореходов. Иосиф Флавий в своей «Истории Иудейской войны» говорит о «стране блаженных» за Океаном. Тертуллиан осмеивает эти чудесные страны, тогда как Ириней и Иларий в благочестивом смирении покоряются и оставляют Богу решение, существует ли в конце Океана западный материк или нет. Позднейшие теологи толковали все эти мнения в том смысле, что эти утопические земли — не что иное, как утраченный рай. Мужи как Ефрем, Златоуст, Лактанций и др. привлекали эти причудливые толкования в круг своих библейско экзегетических штудий. Средневековые географы затем снова и снова — вплоть до дней Колумба — уделяли проблеме западного материка самое живое внимание. Конечно, не обходилось без путаницы. Утопический счастливый остров Атлантиду смешивали с Фулой, затем её называли Офиром из Библии, называли прародиной всех народов, путая древний Ханаан с Атлантидой и так далее. Но одно несомненно: легендарные острова и земли, о которых идёт речь в античных и средневековых сообщениях, позволяют предположить смутное известие о западном материке, то есть об Америке. Особенно вплутарховой традиции это просвечивает яснее всего, где географическая фиксация острова Кроноса и Огигии относительно Британии предполагает реальный опыт. Также мерописский материк Теопомпа за Океаном указывает на географическое понимание, и особенно странное замечание о том, что Европа, Азия и Ливия — острова. Впрочем, теория антиподов и позднее никогда не утихала. Архиепискф Вергилий Зальцбургский определённо говорит о людях, живущих на противоположной половине Земли. Он навлёк на себя из за этого жестокие преследования со стороны Бонифация и папы Захарии (748). Вильгельм из Конша (около 1130) — то есть в гораздо более позднее время — говорил о возможности обитаемости противолежащей нам четверти материка и примкнул здесь к учению Макробия о четырёх зонах или четвертях Земли. Также Вольфгельм Кёльнский отстаивает это учение. Альберт Великий (Albertus Magnus) определённо признавал антиподов — убеждение, которое воспринял затем и Данте.
Метеорология отцов Церкви основывается, как и все прочие естественные науки этой эпохи, на авторитете библейских писаний и их раннехристианского толкования. Основной капитал их знаний и учений можно, по исследованиям Иммануила Хоффмана, суммировать так: Солнце — огненной природы. Земля неподвижна. Воздух почти повсеместно определяется как разреженный водяной пар. Филопон полагает, что собственно нижний воздух по большей части возникает из разреженного водяного пара, но что помимо этого он, конечно, содержит и земляные испарения. Ветер вообще считается движущимся воздухом. Филопон выводит его из земляных испарений. Молния — как почти общепринято — это воспламенившийся воздух. Ефрем отстаивает взгляд, что нагрев Земли происходит также и за счёт тепла из недр Земли. Астрометеорология находит лишь немногих сторонников. Вера в вызывание погоды с помощью демонической силы у отцов Церкви не прослеживается. Библейские писания повсюду являются авторитетом, но собственно чисто естественнонаучные теории они не определяют. Существенное и ядро и здесь остаётся античным наследием, хотя о прогрессе не может быть и речи. Пожалуй, здесь можно сделать исключение для Минуция Феликса, указавшего на характерные различия между морским и континентальным климатом. Ценно прежде всего у всех литераторов того времени — и это относится ко всем отраслям естествознания, — что они усваивают античное в свои сочинения и тем спасают от забвения немало редких источников. Также и интерес к естественнонаучным вопросам всё время поддерживался. Вспомним, например, о сочинении Исидора «De natura rerum», о его «Origines», «De natura rerum» Беды, «Libri de Universo» Рабана и др. Тем самым была занята позиция, с которой аристотелевское естествознание схоластики оценивало природу и мир на протяжении долгой эпохи.
Большой интерес представляют взгляды раннего Средневековья, или начинающего христианского знания, на биологию и эмбриологию и их пограничные области. Именно здесь особенно проявляется зависимость от античности (Гален), от целесообразностных учений тогдашнего богословия (которые, впрочем, часто примыкали к Аристотелю и Галену), и от всецело церковных перетолкований простых природных процессов. Прежде всего — Тертуллиан (160–220). Какую трудоёмкую духовную работу тратит этот гениальный ум, чтобы внести запутанную христианскую телеологию в толкование природных процессов! Он, например, полагает, что мужской плод формируется раньше женского, «поскольку Адам был создан раньше Евы». Десятимесячная продолжительность беременности для него нормальна, «поскольку число месяцев соответствует Декалогу» (De anima, гл. 36 и 37). Но между такими странными «теориями» часто стоят ценные фрагменты из античных учений о развитии. На первом плане для Тертуллиана также стоял вопрос: «Когда душа входит в тело?» Он отвечает в истинном духе своего времени: «Тело одушевлено с момента зачатия». Эмбриону в материнской утробе принадлежат не только телесные функции питания и роста, но и духовные способности. Вслед за Аристотелем и Варроном Лактанций Фирмиан (около 300 г.) высказывается в своём сочинении «De opificio dei» об эмбриологических проблемах. Семя содержится в двух семенных венах, причём в правой вене — мужское семя, в левой — женское. Это мнение, впрочем, восходит к Гиппократу и Галену. Далее Лактанций Фирмиан полагает, что у женщины вместо семя выступает очищенная кровь (sanguis purgatus). Смешение обоих приводит к оплодотворению, которое представляет собой процесс свёртывания (коагуляции, подобный свёртыванию молока). Это опять чисто аристотелево мышление. С образованием сердца начинается развитие, и оно требует 40 дней. Это учение также происходит собственно от Аристотеля. Тонкий знаток истории эмбриологии Бруно Блох, впрочем, не решается утверждать, можно ли считать, что сообщение о том, что Лактанций Фирмиан неоднократно видел, что у птичьих эмбрионов сначала формируются глаза, означает, что он действительно сам наблюдал и исследовал инкубируемые яйца. Во всяком случае, Лактанций вынужден в вопросе о первенстве частей отступить от своих образцов. Что касается толкования происхождения двух полов, Лактанций Фирмиан отстаивает старое учение Анаксагора, которое, вероятно, было ещё популярно в то время: мужское потомство формируется из семени правого яичка и развивается в правой стороне матки; женское потомство формируется слева, то есть левый яичок и левая сторона матки (гл. 6). Эмбриологическое находим также в «Пайдагогосе» Климента Александрийского, впрочем, почти полностью заимствованное у Аристотеля. Епископ Немезий Эмесский трактует теорию семяобразования и зачатия в известном сочинении «;;;; ;;;;;; ;;;;;;;;», причём он действует чисто компилятивно и почти повсеместно пользуется собранием сочинений Гиппократа. Также книга Феофила «;;;; ;;; ;;; ;;;;;;;; ;;;;;;;;;;» — большей частью теории о семяобразовании, определении пола и прочем — является теологической переработкой и компиляцией сочинения Галена «;;;; ;;;;;;», которое здесь предстаёт в христианском обличье. Как сказано, и в этой литературе нет недостатка в первозданном и самопридуманном. Что в учениях представало великим и полным сил, — античное наследие, и прежде всего Галена и Аристотеля. На их плечах стоит вся средневековая эмбриология и биология. Хотели бы мы упомянуть здесь и из анатомических сочинений этой эпохи: «О творении Бога» Лактанция, трактат «О строении человека» (;;;; ;;;;;;;;;; ;;;;;;;;) епископа Григория Нисского, уже упомянутую книгу «О природе человека» епископа Немезия Эмесского, словарь энциклопедию епископа Исидора Севильского (VII век) и др. Все эти книги также много говорят об оптике глаза.
Но в общем и целом вся эта эпоха была богата заблуждениями и суевериями. Вершина упадка естественнонаучной спекуляции — это, пожалуй, VII век. Ибо в следующем столетии приходит свежее духовное течение из Британии и Ирландии, где германские и кельтские монахи неутомимо трудятся над продвижением научных интересов. Знаменитый учёный математик Беда Достопочтенный (Venerabilis; 672–735) основал в Северной Англии новую школу, из которой вышел исследователь каролингского возрождения Алкуин (Alkwin; 735–804). Карл Великий, в самом деле, на основе христианской литературы умел ценное побуждать, хотя он постоянно возвращается к мировосприятию и картине природы Августина. Уже очищение тогда сильно испорченной латинского языка давало античные побуждения и способствовало более устойчивой терминологии. Снова обратились к латинскому языку императорской эпохи, библейским переводам и литературе отцов Церкви. Образовывались новые слова для практического употребления. Это было рождение так называемой средневековой латыни. Почти это литература часто представляется нам как поздний расцвет христианской латини. Античное часто возвращается, преломлённое в христианском духе и скорее формально рабски копируемое, чем внутренне оригинально переработанное. Стиль, темп и богатство слов античности всплывают и здесь в каролингских книгах, и нередко звучит и нечто от более свободного рода индивидуального чувства жизни и созерцания природы. Со всех сторон приходили учёные и собирались при дворе Карла: англосаксы, ирландцы шотландцы, испанцы и итальянцы. Ирландский монах Дунгал вызвал своими предсказаниями затмений живой интерес правителя, который переписывался с ним. При Людовике Благочестивом, покровителе астрономии, действовал ирландец Дикуил, автор космографического компендиума. Учёный Хейрик пользовался при дворе Карла Лысого большим почётом. В Англии естественные науки и география при короле Альфреде I получили заметный подъём, поскольку он сам был автором англосаксонского перевода географических частей в книге Орозия (VI век), при этом использовав также добрые сообщения английских и норманнских путешественников первооткрывателей (Вульфстан и Оттар) своего времени. На 1000 год приходится первое норманнское поселение в Исландии, Гренландии и Северной Америке. Норвежская «Королевское зеркало» уже говорит о теориях северного сияния.
Что монастырские и соборные школы на Западе (Фульда, Санкт Галлен, Райхенау, Корвей) также уберегли естествознание от полного исчезновения и многое сделали для его развития, мы уже упоминали. Значение монастырских ботанических и зоологических садов также уже было отмечено. Здесь заслуживает благодарной памяти Валафрид Страбон, неутомимый ботаник. Далее назовём лишь Рабана Мавра в Фульде, автора тогда знаменитых учебников, и энциклопедию епископа Соломона Констанцкого. Астрономия в этих кругах была тесно связана с календарными вычислениями. Установление даты Пасхи по тогдашнему юлианскому календарю постоянно требовало особых корректирующих расчётов, живо занимавших астрономов. Никейский собор (325 г. н. э.) постановил, что христианская Пасха должна всегда начинаться в воскресенье после первого полнолуния, следующего за весенним равноденствием. Однако это равноденствие произвольно постоянно устанавливали на 21 марта. Но юлианский год был на 1/128 дня больше. Это приводило к значительным отставаниям в пасхальных расчётах, которые затем должны были регулироваться учёными того времени математическими выравниваниями. Уже упомянутый пресвитер англосаксонской церкви Беда Достопочтенный и далее ещё подлежащий упоминанию гениальный физик Роджер Бэкон представили такие корректирующие расчёты. Первый — в своём сочинении «De ratione temporum». «Исправители календаря» стали, можно сказать, особой научной кастой среди монахов. Здесь следует упомянуть, что уже в раннее время пресвитер Дионисий Малый в 527 году предложил избрать год «воплощения Христа» исходным годом всего будущего летоисчисления.
Мы ещё позднее будем говорить о том, как и учёные монахини проявляли интерес к естественнонаучным исследованиям и — насколько это было тогда возможно — глубоко развивали естествознание. Назовём вновь аббатису Герраду фон Ландсберг со своей книгой «Hortus Deliciarum» и великую Хильдегарду Бингенскую, первую писавшую женщину врача среди нас, немцев, чья «Physica» имеет большое значение для истории естественных наук. Но об этой одарённой женщине — позже ещё.
d) Начала германского созерцания природы и природного познания.
Многое из того, что любители и исследователи природы этих эпох собрали и зарегистрировали, происходит из народных верований, древнее достояние народов Востока нашло здесь в новом облачении вход и смешалось с эмоциональной глубинностью германцев. «Природа», которую переживали, получала отсюда, от этих истоков, свой колорит на столетия. В природных сагах ещё живёт этот мир, и они ещё свидетельствуют о стремлении вплести народную душу в течение и связь природы. Душа погружается в явления ландшафта, в законы неба, растительности, воздушных потоков, времени суток, света и приводит естественные феномены годового круга в связь с эпохами души. Весна и лето, осень и зима, цветение, созревание и усталость — это символы внутреннего человека, рождённые природным чувством народа и поэтов и спасённые на долгие времена в миф, сказку и сагу. Вся сила чувств и радость, мрачное настроение смерти, но и тот истинно германский тоскующий порыв вдаль, в бесконечное, в туманно синие дали, в котором терялось не одно народное верование, говорит из германского чувства природы и расцветало в сказке и в природных сагах, в мифе о растениях и животных прекрасными цветами. Смена природы отражалась в годах, эпохах и историях человеческой души и её годовом круге настроений. Германская глубина души и стремление к углублению, индивидуальности и личности приветствует нас и из её природных символов, наделённых столь большим чувством. Но также и рано проявили оценку природных вещей, распознавали пользу и вред, что мы сегодня, например, можем ещё проследить, когда идём по германским названиям растений или по истории, которая скрывается в самом названии. Толкование этих названий и учение о народных обычаях многое проясняют в истории естественных наук. Конечно, нужно осторожно приступать к делу и чисто отделять чужое, негерманское культурное достояние (каковое, например, в избытке есть в старой монашеской медицине). Макс Хёфлер, надёжный знаток древнегерманского естествознания, показал, как из потребности возникало название растений и что лишь когда способ применения растений и трав через предание получил как бы героическое прославление, народный миф обратился к названиям растений. Поэтому было бы ошибочно сводить каждый средневековый миф о растениях к античным влияниям (травники античности), хотя и установлено, что народ перерабатывал спасённые из прошлого античные названия растений по своему и создавал себе так новые имена. Ботаника античности была тогда почти забыта. Остатки соединялись с древнегерманским знанием трав, которое часто передавалось от рода к роду и в доисторическое время также возникло из культовых действий. Упомянем также, что определённые растения позволялось собирать только в определённое время, поскольку в них спят божественная сущность и магические силы. Поэтому существовало множество ритуалов и религиозных преданий для корнекопателей и траворезов, этих первых германских ботаников.
Древнейшая зоология и учение о человеке у этого народа также восходят к жертвенной анатомии. Ведь первоначально были распространены и человеческие жертвоприношения, как сообщает Тацит о жертвоприношении пленных римлян в Тевтобургском лесу и о ежегодных человеческих жертвоприношениях семнонов. В Эдде точно описано, как «годи» (жрец) разрезает хрящевые соединения рёбер с обеих сторон и отворачивает передние грудные рёбра в виде крыльев, чтобы обнажить трепещущее сердце и т. д. — всё приёмы, предполагающие определённую меру анатомической ловкости и знаний строения животного тела. Сегодня точно известно, каков был порядок анатомического расчленения жертвенного животного. Многие названия — отчасти ещё сохранившиеся в языке мясников — указывают на то, насколько глубокими были эти познания: предсердие, сердечные связки, коронное мясо (диафрагма), глотка (hraho), лёгкое (lung = лёгкое быть, более лёгкая часть органов грудной клетки), подвес (сердце и лёгкое), печень, селезёнка (= орган, мелящий, плавящий и размягчающий пищу), желудок (сычуг), брыжейка (внутренний жир), кишка (жила), гениталии (вырезаемое, которое вырезалось так называемым резаком или разделочным ножом), туловище и рёбра (клеть или скелет), кожа (бутлинг, водяной пузырь), череп (головная чаша), мозг, связки (bant, bentir), волокна (fusa, faso), сухожилия, жилы и т. д.
Е. Естествознание арабов.
а) Общее.
Арабы получили значительную часть своих естественнонаучных знаний, к которым они затем примкнули, из рук сирийцев и византийцев, которые, в свою очередь, были прямыми учениками александрийских греков. Особенно сирийские учёные часто были наставниками арабских естествоиспытателей. Их химические и общеестественнонаучные спекуляции и практические предписания под покровом пёстрого, впрочем истинно восточного образного языка представляют целую философию и продолжают метафизику александрийцев, которая сама, в свою очередь, стоит на плечах Платона и Аристотеля! Конечно, арабы не были творцами новой науки о природе, они были лишь её продолжателями. Теперь, когда мы знаем, что им в прежнее время приписывали открытия и изобретения их греческих предшественников и даже направляющие реформы их западноевропейских преемников XIV и XV веков — напомним здесь о латинских сочинениях так называемого Гебера, которые все являются западной литературой XIV–XVI веков, — просто выдавались за арабские достижения, зазвучала критика совсем иного рода. Это яснее всего можно увидеть на арабской химии, которую нам, прежде всего, сделали доступной исследования Марселина Бертло. По его суждению, химические и многие другие естественнонаучные сочинения делятся на две отличные друг от друга группы: одни — это подлинные трактаты, охватывающие описательную и практическую химию, подобные тем, что относятся к медицинским предметам, но расположенные по принципам метода, которого мы не находим ни у греков, ни у сирийцев. Другие сочинения, напротив, — теоретические компиляции, смешанные с философией и мистикой. Здесь встречаются идеи, ряды представлений и понятия относительно проблемы свойств металлов, которые у греков существовали лишь в зародыше и которые, таким образом, были впервые глубоко разработаны арабами и приведены в систему. Да, здесь встречается даже много поэтического и пёстрое, богатое разнообразие взглядов, действительно способных дать редкую широту кругозора и пробудить силу восторженного порыва. Мы знаем сегодня целый поэтический литературный жанр византийских, арабских и латинских алхимиков, и все они упивались надеждами иллюзии и мечты. И также не следует забывать, что в истории наук употребление слова «арабский» часто может вводить в заблуждение и употребляется неверно. Ибо в действительности это были сирийские, персидские или испанские авторы, применявшие арабский язык. Причина лежит в больших интеллектуальных и культурных движениях, последовавших за мусульманскими завоеваниями. Это движение распространилось на все отрасли естественнонаучной и философской духовной работы и часто вызывало здесь мощные последствия. Конечно, это знание дало, по Бертло, новые широкие перспективы. Разумеется, не следует думать, что арабы просто некритически заимствовали у названных наставников или у персов и индийцев. Отнюдь. Они, скорее, объединили пёстрое чужое в прочное целое и многое заново переосмыслили. Конечно, арабы были великими обобщающими талантами, гениальными в рецептивности. Как многообразна была эта культура и из скольких источников всё некогда стекалось к тому внушительному целому, которое мы называем арабской духовной культурой. Не говоря уже о том, что их поэзия, историописание (Ибн Халдун!) и филология — подлинное достояние. К названным выше наставникам, впрочем, следует причислить и других. Но если сирийские учёные дали материал и персы подготовили почву — гениальное обобщение было всё же дерзновенным делом арабов. Когда они утратили политическое первенство — при Аббасидах (с 750 г. н. э.) — созрела эта интересная культура, построенная из столь далеко привезённых составных частей. Блестящее прошлое халифата в государственном отношении предшествует ей и дало подъёму наук прочную опору. Сирийские христиане перевели медицинские и затем также философские труды с греческого на сирийский и арабский. Затем новая духовная жизнь укоренилась повсюду, причём не только в Месопотамии, Сирии, Иране, Египте она быстро расцвела, но и в Северной Африке и Испании. Арабы были гениями той истинно средневековой способности рецептивности и использования найденного. Их интересы были направлены, впрочем, на конкретные результаты античности, что не всегда было их преимуществом. Высокое лето этой духовной культуры простирается от конца VIII до XI века. Первое лёгкое увядание — два последующих столетия, которые затем постепенно приносят упадок. Что мы понимаем под арабской культурой, в наименьшей степени относится к духовным достижениям собственно Аравии, но прежде всего — к великому царству мусульманской религии и арабского языка. Ибо страна, как сказано, не только это имеет в виду. Она лежит, как известно, к югу от линии, проведённой от Акабат аль мисрийя (Элат, Айла) через Акабат аш шамийя, крутой спуск из Сирии в Аравию, и Джоф (Думат аль джандаль) к Сук аш шийюх и северной оконечности Персидского залива. Треть этой территории — пустыня (Дахна и Нефуд).
Арабские естествоиспытатели были прежде всего ориентированы на практические познания и на эмпирическое. Радость открытий и страсть к путешествиям по далёким странам — выдающаяся черта этих учёных. Наука не замыкалась в касты, она была общим достоянием. Учёные общества постоянно поддерживали интерес к научным проблемам и обмен мнениями. Позднее возникли также высшие школы («медресе»), как, например, в Багдаде, основанная в 1065 году. Арабские библиотеки — в Мерве около 1200 года их было десять крупных книжных собраний — были знамениты. Всегда находились покровители, щедро и постоянно поддерживавшие науку: Мансур, Гарун и особенно Мамун, принадлежащий к выдающимся меценатам в истории науки. И здесь хотелось бы упомянуть, что существовали грандиозные энциклопедии, фиксировавшие в разные эпохи соответствующее состояние знаний. Для истории естественных наук особенно значим «Каталог» имевшихся около 988 года арабских оригинальных сочинений и переводов, называемый «Китаб аль Фихрист». Его автор — Ибн Аби Якуб ан Надим. Подобное собрание — большая песенная книга Абу ль Фараджа аль Исфахани († 967). В «Китаб аль Фихрист» представлены различные литературные жанры: откровенные писания религии, алхимические сочинения, основополагающее о Коране, оккультное и т. д.
Несмотря на всю любовь к детальным исследованиям, в этой исследовательской страсти был универсальный порыв. Повсюду тенденция к всеобщему знанию и разносторонности. Историки были одновременно естествоиспытателями и географами, например, Маруди, Бируни, Абу ль Фида и др. Но и в простом ремесленнике повседневности часто таилось многое от учёного. Каждый путешественник был также естествоиспытателем и географом и радовался коллекционированию или самостоятельным открытиям.
С Кинди (Алкенди) и Фараби (Аль Фараби) берёт начало собственно философское мировоззрение арабов. Нового оно не принесло, лишь новые проблемы формообразования мысли. Оба мыслителя стоят на плечах Аристотеля, чьи сочинения и комментарии были тогда уже доступны в арабских переводах. Также Аверроэс в своих основополагающих учениях часто опирается на Стагирита. Суть этой арабской философии лучше всего можно суммировать так: это учение Аристотеля, слегка подцвеченное неоплатонизмом. Эта форма платонизма и аристотелизма была формой уходящей античности, как её, например, представляли Порфирий и Александр Афродисийский. Носится же всё это методом аристотелевской логики как формального органа догматики в стиле христианских теологов. Учение о едином Боге, которое у мусульман отличается суровой строгостью, подкрепляется поэтому в этой философии тончайшими метафизическими средствами Аристотеля, причём к этому присоединяется также, что естествознание и медицина втягиваются в круг этих идей. Прежде всего, таким образом, вопросы о сущности материи, проблема вещества, учения о происхождении мира и о природе души, теоретико познавательное и т. д. стоят в центре арабской философии. Авиценна, или Ибн Сина, провозвестник довольно чистого аристотелизма, и здесь совершил великое, что принесло ему признание схоластов. Он был мастером систематизации и гениальным изложителем в форме и стиле мышления. Всё вещное восходит к материи, но душа происходит от духа, который над нами. Высшая сила — разум, ибо он отделяет доброе и злое, истину и заблуждение. Смерть — мост, который ведёт душу к мировому духу, с которым она затем постоянно соединяется. За Авиценной (Ибн Синой) следует как самый субъективный и гениальный преемник Ибн Рушд (Аверроэс, 1126–1198), выдающийся толкователь Аристотеля, выступающий — в полном противовес христианско платоновскому дуализму — за монистический натурализм (пантеизм). Он полагает: вся философия восходит к Аристотелю, и потому она завершена. Вера и знание — совершенно различные области. Народу следует оставить фантазию и чудо, и его старые религиозные формы не должны быть разрушены. Отсюда берёт начало учение Ибн Рушда о «двойной истине», теория, также широко обсуждавшаяся христианскими схоластами. Для Ибн Рушда, однако, самая глубокая и надёжная религия — это философское мышление о вещах, которые суть, и их пёстром многообразии феноменов; ибо Бог также Космос и порядок Вселенной. Его истинно глубочайшее почитание — наука о том, что восходит к нему. Ибн Рушд — натуралист. Мир и материя вечны, как и безмерный разум, наполняющий всё и творящий также душу и познание. Индивидуальные различия он ставит под сомнение, ибо существует лишь этот единый деятельный всеобщий разум, общий всему человечеству, который лишь временно обитает в человеке.
Хотя великие христианские схоласты Запада не могли разделять такие учения с позиции своего церковного образа мыслей, они тем не менее постоянно проявляли величайший интерес к этим арабским философам — особенно к Ибн Рушду (Аверроэсу). Вплоть до эпохи упадка схоластики научные дискуссии и диалектические рассуждения привязывались к этим знаменитым именам арабской науки.
b) Результаты арабского естествознания.
1. Точные и описательные естественные науки (за исключением теоретической и практической химии).
Общая география получила большое развитие уже потому, что халиф Аль Мамун велел перевести на арабский астрономо тригонометрический труд Птолемея, «Альмагест», или Табрир аль магести (то есть «Великое собрание»). По этим расчётам было произведено градусное измерение в Месопотамии. Птолемей вообще считался догмой и был основой всей математической географии этого народа, хотя такой человек, как Ибн Рушд, и сомневался в этих теориях. Содержательные сообщения путешественников и географов, которые прошли Восток и Запад — также немецкие города — сохранились, в изобилии принося также топографический и климатологический материал. Майнц, Фульда, Шлезвиг и др. были описаны арабскими географами. Наиболее известны здесь, например, оригинальные записи Макдиси (около 985 г.), о своеобразии которых хотелось бы дать красочный образец: «Я ел суп с суфиями, кашу с монахами и корабельную еду с матросами. Я общался с отшельниками Ливана, а потом снова жил при княжеском дворе. Я участвовал в войнах, был пленником и был брошен в тюрьму как шпион. Могущественные князья давали мне аудиенцию, потом я снова присоединялся к шайке разбойников или сидел мелким торговцем на рынке. Я пользовался многими почестями и уважением, но столь же часто должен был слышать бранные слова и унижаться». Из первых географических справочников назовём, впрочем, весьма неполную книгу Аль Истахри (около 850 г.), которая ещё сильно подвержена влиянию птолемеевской географии. В ней, как и в большинстве арабских сочинений такого рода, на первом плане стоит определение отдельных земных пунктов по долготе и широте, причём постоянно привлекается Птолемей. В качестве начального меридиана со времён Арзахеля (или Заркалы, 1073) определяли тот, который проходит точно к западу от Багдада. Он назывался «меридианом Арин». На Бируни († 1038) восходит распознавание полуостровной формы Передней Индии, которую Птолемей не знает. Впрочем, арабские географы и мореходы имели довольно основательные знания в области метеорологии, хотя и здесь основным было античное наследие. Но очень хорошо знали они игру полугодовых ветров и т. д. Ибн Баттута прошёл обширные области арабской культуры и побывал также в Испании, Африке, Китае и Индии. От Якута († 1229) происходит ценный географический лексикон, а от Абу ль Фиды — своего рода учебник географии, упорядочивающий страны по климатологическим признакам, а города — по долготе и широте. Искусство картографии было там не незначительным, где действовали по методу античного географа Марина Тирского, то есть разделяли Землю на климаты и затем — с востока на запад — на десять продольных секций. Прекрасное произведение Идриси (или Эдриси), серебряный земной диск, знаменитый серебряный глобус неба, а также его оценённое географическое руководство (1154) свидетельствуют о том, что были способны арабы и на этих технических поприщах. Большого успеха удостоились также исследовательские путешествия Абу Сулеймана до Индии и Китая, принесшие богатый ботанический и зоологический материал. На Аль Бируни, этого тонкого географа, восходит мысль, что величину земного шара можно определить чисто земными измерениями (а именно по депрессии горизонта). Он же посетил Переднюю и Заднюю Индию и открыл ценное, причём впервые наблюдал то явление, которое называют физиографическим контрастом обычных островов и коралловых рифов — Лаккадивские и Мальдивские острова. Правда, многое из этой географической литературы, если, может быть, исключить математико географическую, — опять чистейшая фантазия и чудесная космография (книги секты «Чистых братьев», Димашки и Казвини и др.). И однако, как значительна заслуга арабской географии в товароведении! Это относится прежде всего к каталогу растений Ибн аль Байтара и книге о драгоценных камнях Байлака (1242). Последнее сочинение, кстати, уже говорит о северном направлении магнитной стрелки. Изобретение компаса, впрочем, несомненно — древнее китайское изобрете, известное уже рано в форме «магнитной колесницы» (югоуказатель). На Аль Кинди, как предполагают, восходит трактат «О приливах и отливах».
Как уже было отмечено, Средневековью и арабской астрономии птолемеевская система мира казалась авторитетом. Представлена она была обычно так: вокруг Земли как тела в центре проводили десять концентрических кругов, из которых семь внутренних по порядку представляли сферы семи планет — Луны, Меркурия, Венеры, Солнца, Марса, Юпитера и Сатурна. Неподвижные звёзды несёт на себе восьмая сфера, а девятой принадлежит прецессия. Десятая сфера — primum mobile — вызывает суточное движение целого. Однако были и учёные, принимавшие реальные сферы (круги или колёса), на которых, по их мнению, центры эпициклов движутся как колёса в колеях. Также арабы, таким образом, принимали центральную, покоящуюся Землю, сферически сводчатое небо и эпициклическое движение планет. Они открыто примыкали к астрономическому учению Птолемея. Градусные измерения для определения величины Земли, предпринятые при халифе Аль Мамуне (827), исторически не незначительны. Длину градуса нашли равной 56, другое измерение дало 56; арабских миль. По второму вычислению длина окружности Земли составила 20 409 арабских миль. Правда, единица измерения для этих расчётов нам неизвестна. Также тогда довольно точно определили наклон эклиптики, а найденное значение было 23° 35;! Нынешнее значение — 23° 27;. Известно, что изменение за столетие составляет около 50;. На эту величину наклон сейчас убывает. Большая заслуга арабской астрономии — руководство по астрономическим инструментам Абу ль Хасана Али (конец XI века), от которого у нас есть также звёздный каталог. Такой — впрочем, ещё гораздо более полный — восходит к Абдаррахману Аль Суфи (903–986), особенно ценный потому, что он стремится к определению величины отдельных звёзд. Также звёздный каталог Улугбека относится к оригинальным достижениям арабской астрономии как труд, основанный на собственных богатых наблюдениях. В расцвете были также искусство толкования звёзд и хронология, и прежде всего тогдашнее математическое увлечение, так называемая гномоника (наука о солнечных часах), ставшая знаменитой. Крупнейшим учёным в области арабской астрономии является, пожалуй, Аль Баттани († 929), которому обязаны критической проработкой и различными исправлениями птолемеевской системы. Также он независимо открыл движение солнечного апогея (афелия земной орбиты). «Альмагест» (Табрир аль магести) Птолемея он возвёл в официальный справочник арабского звёздознания. Абу ль Вафа (939–998) подражал Аль Баттани и, возможно, является первооткрывателем так называемой вариации (неравенства движения Луны). Некоторые, впрочем, ещё полагают, что это наблюдение восходит к Тихо Браге. Ибн Юнис († 1088) в своих Хакемитских таблицах часто примыкает к Абу ль Вафе. Он, как предполагают, первым использовал маятник для измерения времени. Арабский испанец Арзахель тем не менее не малозначителен: он сумел изощрённо развить методы решения сферических задач с помощью птолемеевской планисферы (= стереографическая проекция небесной сферы). На Западе Альфонс X Кастильский (между 1267 и 1272) дал арабской астрономии прочную почву и пригласил наряду с еврейскими и христианскими исследователями также и арабов. Под руководством Исаака бен Саид Хассана были выработаны новые планетные таблицы и улучшены численные данные Альмагеста, или элементы орбит планет. Новые открытия арабов здесь помогали: например, вновь наблюдённые вариации в движениях планет, в движении Солнца — вращение линии апсид, прецессия при суточном вращении сферы неподвижных звёзд и трепидация, то есть её предполагаемая нерегулярность. Полностью иные вычисления получались из этих преобразований, хотя стиль и способ Птолемея в этих «Альфонсинских таблицах» были сохранены. Они действовали до Коперника и являются своего рода завершением арабской звёздной науки. Почти одновременно на Востоке (обсерватория Марага) возникли так называемые «Ильханские звёздные таблицы», по существу восходящие к Насир эд Дину (1201–1274), который также провёл основательные наблюдения для определения прецессии. У него получилось 1° за 70 лет, или 51; в год. Новое время и сейчас принимает это значение. Упомянем также таблицы Махмуда Аль Гагмини, служащие для разграничения земных климатов по продолжительности самого длинного дня.
Арабы использовали также ряд важных астрономических измерительных приборов: простые небесные глобусы, дисковые инструменты в форме квадрантов, наблюдательные аппараты всякого рода. Известен астролябия 1208 года, которая могла служить и для правильных измерений высоты. В существенной модификации принцип её сохранился до прошлого века. Как известно, такие аппараты служили для измерения высоты Солнца и звёзд. На астролябии круги небесной сферы представлены на плоскости. Многие наблюдательные инструменты заимствованы у Птолемея (например, настенный квадрант для измерения высот в меридиане, затем жёстко установленный круг с двумя визирами на алидаде; для Солнца — примитивный вертикальный гномон, высота и длина тени которого измеряются; армиллярная сфера, или астролябия Птолемея; неподвижная экваториальная [= равноденственная] армилла; параллактическая линейка; инструмент для измерения диаметра Луны, который, впрочем, — не что иное, как посох Гиппарха). Собственно арабским достоянием являются прежде всего изобретения Муайяд аль Урди (жил около 1250 в Мараге): альт азимут, позволявший одновременно измерять высоты и азимуты двух звёзд и тем определять расстояние между ними; несколько изменённая конструкция параллактической линейки; измерительный инструмент, который без всякого описания показывал синусы и синус версусы и т. д. Арабским изобретением является также так называемый «секстант», представляющий собой большой гномон с отверстием для измерения высот, далее искусственные водяные часы, род простого теодолита и измерительный аппарат для определения разностей широт и долгот, а также склонений и разностей прямых восхождений. Это изобретение восходит к испанцу Джабиру ибн Афлаху.
Особое значение имеет физика арабов, и здесь прежде всего — их крупные достижения в области оптики. Заслуга гениального учёного Ибн аль Хайсама († 1038, или у латинян рано известного как Альхазен) состоит в том, что он изложил эти познания в своих трудах, которые затем могущественно повлияли и на Запад (особенно на величайшего средневекового физика Запада, Роджера Бэкона, XIII век). Он во многом превзошёл греков. Подобное значение имела и книга Аль Хазини: «Весы мудрости» (1121). Здесь встречаются довольно подробные определения удельного веса примерно 50 тел с помощью пикнометра и ареометра, сравнения с более ранними опытами, исследования тяжести и центра тяжести, потери веса в воздухе, основополагающие взгляды на теплоту воздуха и т. д. Аль Бируни, Аль Хазини, Абу Мансур аль Найризи и Омар аль Хайями и др. подробно обсудили методы определения удельного веса, известные со времён Архимеда и Менелая, и снабдили их чертежами. У них речь идёт прежде всего об «определении количественного состава смешанных тел» и об «определении содержания двух металлов в сплаве». Их различные методы: 1. Определение отношения весов равных объёмов; 2. отношение весов тел в воздухе и в воде; 3. потери веса в воде. Вычисления, впрочем, часто были довольно сложными. Интересно, что уже Аль Хазини убеждён, что очень тонким взвешиваниям можно обнаружить изменения температуры. Также исследовались условия равновесия, явление плавания, принцип безмена (каббан) и т. д. Арабские физики знали важное из механики рычажных соединений и умели хорошо применять эти теоретические познания в области техники. Сюда относится производство часов, мельничных механизмов, водяных колёс, строительство гидротехнических сооружений (плотины, регулирование затоплений и т. д.), масштабные планы осушения и т. д. Вершина арабской физики, которую нам в новое время приоткрыл Э. Видеманн, — оптика. И здесь классиком был Ибн аль Хайсам (Альхазен). Уже его тонкое анатомическое знание глаза было для того времени достойно удивления, и ещё сегодня мы употребляем многие его обозначения (стекловидное тело, роговица, сетчатка и т. д.), которые все восходят к нему. Правда, значение отношения линзы и сетчатки для возникновения изображения раскрыла лишь более поздняя эпоха. Ибн аль Хайсам, однако, точно знает отражение и преломление, экспериментирует с плоскими, сферическими, цилиндрическими, коническими, вогнутыми и выпуклыми зеркалами, исследует сущность параболоида вращения и т. д. Его труды, так сильно повлиявшие на всё позднейшее Средневековье (особенно на Роджера Бэкона), заслуживают краткого слова. Величайшее творение — монументальная оптика, доступная нам в издании Риснера (Opticae thesaurus Alhazen arabis libri septem nunc primum editi eiusdem liber de crepusculis et nubium ascensionibus, Basileae 1573; существует, однако, как доказал Нардуччи, и более старый непечатный итальянский перевод и древняя арабская рукопись в Лейдене). Эта книга содержит также оптику Витело, великого западного естествоиспытателя XIII века, большей частью основанную на Ибн аль Хайсам. Перевод текста с арабского восходит к Герарду Кремонскому, а Риснер, по всей видимости, его отредактировал. Всё сочинение распадается на семь книг и охватывает примерно следующие области: природа света и цвета с анатомией органа зрения, зрительная функция и перцепция, обманы восприятия, отражение, преломление, семь видов зеркал, положение и умножение изображения и т. д. Э. Видеманн приоткрыл также две ценные рукописи, содержащие большинство других работ Ибн аль Хайсама (Альхазена). Здесь встречаются трактаты о свете, сферических и параболических зеркалах, о свете звёзд, преломлении света, огненном шаре, преломлении через стеклянный шар, учении о цветах, радуге, тени и темноте. — В теории зрения арабы, собственно, примыкали к Аристотелю, который, в противоположность Эмпедоклу и др., считал свет не чем то телесным или движущимся телесным между глазом и предметом, а ;;;;;;;; (деятельностью) прозрачных сред. Между глазом и объектом находится прозрачная среда (= эфир, тонкий воздух, ;;;;;;;;), совершенно так же, как при звуке нужен воздух, чтобы он передавал звук. Светом, исходящим от цветов объекта, это эфирная среда приводится в движение, причём подобным образом, как может быть приведено в движение воздух или вода. Передача же затем осуществляется в глазу «как через печать, которую вдавливают в воск». Отпечатанное изображение при пластических впечатлениях — ;;;;; ;;;;;;;;;;. Речь, однако, не идёт о процессе во времени, он совершается мгновенно. Таков Аристотель. Сущность его теории, как сказано, — предположение, что обусловливающий зрение процесс состоит «во воздействии объекта на глаз посредством находящейся между ними среды». Цвета — собственная причина того, что тела становятся видимыми. Что не обладает цветом, как, например, прозрачное, не может быть увидено. Созерцаемое передаёт свои свойства органу чувств. Ощущение, это совершенно особого рода изменение в состоянии сознания, есть, таким образом, вид движения, которое в органе созерцающего вызывает и изменяет уже потенциально наличное и объединяет созерцаемое и созерцающее. Причём первое — лишь как бестелесная «форма». — Таковы учения, которые затем восприняли арабы, а на Западе — Роджер Бэкон. Арабская оптика стоит всецело на основах этих античных учений. Так, прежде всего, секта «чистых братьев» в X веке, о которых Дитерич сообщает, «что они допускали, что цвета и формы тел доставляются духовным образом через прозрачные тела зрительной силе, покоящейся в двух глазных яблоках». Воздух есть доставляющее. Два глазных яблока — два зеркала, «через которые изображения сначала передаются зрительной силе, а от неё — силе воображения». Основы античной оптики представляет и здесь один из величайших арабских философов и естествоиспытателей, Ибн Сина (Авиценна из Хармайтана в провинции Бухара, 980–1037), который чисто аристотелевски и, точно так же как некогда Порфирий, полагал, что виды (species) всех чувственно воспринимаемых вещей достигают органов восприятия и «впечатлеваются» в них, ибо чувственная сила «постигает эти формы». Ибн Сина определённо оспаривает другую (античную) теорию, согласно которой из глаза исходят лучи. «Формы виденного приходят к глазу, поскольку прозрачное их передаёт». С особой резкостью, однако, уже неоднократно упомянутый Ибн аль Хайсам исследовал и описал процесс зрения в своём великом труде (Opticae thesaurus), полностью опираясь на Аристотеля. Он говорит: «Глаз должен быть раздражён объектом, а именно посредством лучей, исходящих от отдельных точек объекта и попадающих в глаз. Каждый предмет, освещённый светом, имеет способность воспринимать его и затем распространять прямолинейно. Лучи падают перпендикулярно на выпуклую поверхность глаза и проходят без преломления через различные сферические оболочки и влажности до центра глаза, совпадающего с центром хрусталика. Совокупность этих лучей образует так называемую зрительную пирамиду, вершина которой — центр глаза, а основание — поверхность объекта». Также Ибн аль Хайзам отмечает, что отпечаток изображений происходит на капсуле хрусталика и оттуда зеркально отражается на сетчатку. Мы увидим далее, как великий западный физик Роджер Бэкон особенно здесь примыкает к Ибн аль Хайсаму и прежде всего также к оптике аристотеликов. Ведь физические познания схоластов покоят большей частью на фундаменте, который дали античность и арабы, и прежде всего также — как показал Себастьян Фогль — естествознание выдающегося представителя естественнонаучного направления средневековой схоластики, Роджера Бэкона. Упомянем, что также Аверроэс и Разес отстаивали аристотелевскую теорию зрения. К оптике Ибн аль Хайсама следует добавить, что он также распознал, что падающий и преломлённый лучи с нормалью падения лежат в одной плоскости. Это был прогресс по сравнению с Птолемеем, который лишь знал, что каждому углу падения соответствует определённый угол преломления. Также Ибн аль Хайсам показал, что отношение между углом падения и углом преломления правильно лишь при малых значениях. Интересные астрономические феномены он умеет научно истолковать из законов отражения и преломления. Он, например, говорит, что сумерки восходят к отражению света и т. д. Также его ценные определения высоты атмосферы он делает с позиции этих оптических познаний.
На поприще описательных естественных наук арабы заслужили тем, что прежде всего античные естественно-исторические, соответственно зоологические и биологические труды — труды Аристотеля и врача Клавдия Галена из Пергама, обобщателя биологии античности — через переводы и обработки передавали зарождавшейся науке Западной Европы. Не лишена значения и та особенность, что они эти античные описания животных и биологические теории довольно интересно переплетали со своей философией. Практические результаты для зоологии были обязаны путешествиям Абу Сулеймана в Индию и Китай, Эдриси — на восточное побережье Африки (XII век) и Казвини — в Южную Азию. Здесь знакомились с дотоле неизвестной фауной. Впрочем, существенное обогащение описательных естественных наук испытало благодаря медицине, которая, правда, не входит в рамку этого обзора, но всё же в данной связи должна быть затронута. Для Средневековья авторитетом в медицинских вопросах, собственно, также служил Гален. Более диалектически-философский в основном своём духовном складе, Клавдий Гален из Пергама (130–198/199 гг. н. э.) одновременно охватывал математику, грамматику, толковал Платона, Аристотеля, Теофраста и Хрисиппа и ценил философию как подлиннейшее содержание и сокровище человечества, ибо она есть также и религия. Гален — подлинный врач Средневековья и наряду с Гиппократом вообще величайший врач древности. В него впадают развития гиппократического врачебного искусства. К четырём принципам Аристотеля (материя, форма, причина и цель) он добавляет пятый — орудие или средство (;;;;;;;). Но неизменно он направляет свои воззрения на духовное, на деяния богов и на целесообразность. Как философ он эклектический платоник и прокладыватель путей неоплатоническим умонастроениям. Понятно поэтому, что и эти пути мысли простёрлись на его практическое исследование природы, соответственно врачевание, и здесь воздействовали не столь уж благоприятно. Медицина Галена получает при всём выдвижении того, что патология безусловно должна быть сведена к анатомии и физиологии, одностороннюю, диалектическую позицию. Средневековье и его телеологическая философия с восторгом набросились на эту систему и придали ей догматическое значение. Прежде всего и арабские естествоиспытатели и врачи. Лишь XVI и XVII века преодолели эту систему и окончательно лишили её действенности: Теофраст Парацельс*) — своей химико-терапевтической медициной и физиологически-патологической химией, Леонардо да Винчи и Андреас Везалий как анатомы и Уильям Гарвей как первооткрыватель кровообращения. При всех заблуждениях галеновская система (;;;;;;; ;;;;;, ars medica) направлена на преобразование всей медицины в точное естествознание. Терапия должна выводиться из знания болезни и из проникновения в действенность лекарственных средств. Разумеется, всё это совершалось на телеологической основе, ибо тело — как полагает Гален — создано по разумному замыслу высшего существа, и всё устройство органов сообразуется с предсуществующими целями. Жизнь есть совокупность всех функций. Наиболее распространённая медицинская книга Галена, бывшая в руках каждого врача, — это «ars parva» (;;;;; ;;;;;). Наряду с этим кратким компендиумом использовали «;;;;;; ;;;;;» (;;;;;;;;;;; ;;;;;;;). Его биологическая основная концепция, которую разделяют также и многие арабы, такова: где есть жизнь, там должно быть и пневма (;;;;;;). Некий жизненный дух, какой уже предполагал Гиппократ. Гален различал ;;;;;; ;;;;;;;, имеющее седалище в мозгу и вызывающее оттуда ощущение и движение, ;;;;;; ;;;;;;; в сердце и артериях, регулирующее движение крови, распределение и выравнивание тепла, и, наконец, ;;;;;; ;;;;;;; в печени, которое имеет значение для кроветворения, питания и обмена веществ. Но всегда это одно и то же ;;;;;;, только в трёх названных центрах оно обладает различными специальными силами (притяжение, изгнание и переработка = virtus attractiva, virtus expulsiva и virtus digestiva). Над этими силами стоит общая сила, распространяющаяся на всю область органа (tota substantia) и не только на четыре элемента. Три главных органа — печень, сердце и мозг. Четырём элементам (огню, воде, воздуху и земле), соответственно четырём первичным качествам (тёплому, холодному, влажному и сухому), соответствуют четыре основные влаги: кровь, слизь, жёлтая и чёрная жёлчь. Между макрокосмосом и микрокосмосом существует взаимодействие — древняя, пришедшая с Востока мысль, которая и в Средневековье имеет свою судьбоносную историю и указывает на ту «предустановленную гармонию», что все земные вещи и всё земное свершение предначертаны в небесных прообразах. — По Галену, человек здоров, у которого сохранена симметрия телосложения, нормальная смешанность основных составных частей и их качеств, ибо нарушение функции есть болезнь. Это нарушение не бывает без органического поражения. Такова основа галеновской патологии и диагностики. … На млекопитающих, особенно свиньях и обезьянах, Гален и его средневековые последователи изучали анатомию. Он наблюдал кроветворные части, поступление пищи, выделение негодного, участки тела, воспринимающие и распространяющие ;;;;;;, далее нервную, мышечную и костную системы. Гален знает и описывает хрящи, связки, надкостницу, мозговую оболочку и разнообразные костные механизмы. Последние давали поводы для размышлений и так называемые доказательства его телеологии. Ценнее воззрения Галена о жевательных, спинных и шейных мышцах, об ахилловом сухожилии и икроножных мышцах и др. Бычий мозг он описал и различал твёрдую (;;;;;; ;;;;;; или ;;;;;;;;;;) и мягкую (;;;;;; ;;;;;) мозговую оболочку. Он знает тринадцать частей мозга, семь пар черепных нервов и различает также двигательные и чувствительные. Как физиолог Гален — острый телеолог и дидакт, поскольку он совершенно односторонне видит в теле слугу души и полагает, что и вся жизнедеятельность тела должна быть направлена к этой цели. Так и его биологическая систематика. Это приводило к самым далеко идущим заблуждениям и причудливейшим выводам. Особенно средневековое воззрение на природу, поскольку оно было односторонне ортодоксальным, не упускало случая для усиления и нарастания своих усложнённых доказательств. И арабские естествоиспытатели и врачи всё снова и снова строят свою биологию и медицину на Галене. Даже его учение о душе не предаётся забвению. Душа — это ;;;; ;;;;;; и наделена ощущением и сознанием. Её седалище — передняя доля мозга, который не является железой. Здесь же следовало бы искать и начало ;;;;;;;;;.
Как уже было сказано, галеновское созерцание природы и биология — ключ к медицине Средневековья, которая, собственно, по существу дела далеко не продвинулась и давала лишь переработки, комментарии, редакционные опыты и литературно-критические обзоры. Гален был гениальным обобщателем. Византийские врачи (IV–XIII века) продолжили эту собирательскую работу (например, Орибазий, Аэций, Александр Тралльский, Павел Эгинский и др.), которая затем в медицине арабов достигла своего высшего пункта. Они, впрочем, также всецело стоят на греческой основе. Их переводческая деятельность способствует распространению аристотелевских и галеновских сочинений. С течением времени они привносят к античному наследию и немало своего, что затем всё перерабатывается в превосходно составленном медицинском «Каноне» Ибн Сины (Авиценны, 980–1037), гениального систематика, как гармоническое целое. «Канон» стал подлинным учебником арабской медицины. Вскоре расцвели и знаменитые медицинские школы, которые, впрочем, во многом основывались чужеземцами и беженцами. Здесь особенно несторианцы (сирийские христиане), бежавшие от фанатизма Юстиниана I из Александрии и Афин, действовали благотворно. Высокоуважаемая медицинская академия Джундишапура восходит к ним. Из знаменитых арабских представителей врачебного искусства назовём: семью Бахтишу (Багд-Иешу = рабы Иисуса), Джибраила, Хунайна ибн Исхака (одного из древнейших переводчиков Галена), Аль-Кинди (800–870), Разеса (автора «Continens» и первого классического трактата о натуральной оспе и кори), Исхака Иудея, Али Аббаса, Абу-ль-Касима (главного представителя хирургии), Ибн Сину, Али ибн Ису (одарённого офтальмолога), Ибн Рушда (Аверроэса, 1126–1198, автора знаменитой энциклопедии «Colliget»), Маймонида (1135–1208, тонко мыслящего и самостоятельно мыслящего ума, автора ценной книги по токсикологии), Ибн аль-Байтара († 1248, представителя арабской фармакологии), Ибн Абу Усайбиа (1203–1273, выдающегося как исторический исследователь развития медицины) и др. Если бы пожелали суммировать заслуги этих научных усилий, то они, пожалуй, в том, что арабы сохранили и распространили греческую медицину и прежде всего благотворно действовали в области диететики. Их не незначительная осведомлённость в химическом лекарствоведении и медикаментозной практике должна быть рассмотрена в главе о химии, где также будет кратко упомянут и арабский минералог. В анатомии арабские учёные примыкали также к греческим, соответственно византийским учениям и продолжают в пёстром многообразии знания Галена. Всё снова и снова писались комментарии, переработки, обобщения, редакционные добавления и т. д., которые, собственно, приносили мало нового. Интересен тот факт, что и арабы занимались эмбриологией. Несомненно, от Ибн Сины (Авиценны) и др. ведёт начало часто впоследствии обсуждаемое учение, предполагающее, что при возникновении зародыша в самом начале появляются три пузырька (vesiculae), которые затем в ходе развития формируются в три главных органа (печень, сердце и мозг). Безусловно, эта теория имеет свой корень у Галена, который развил то же учение о трёх главных органах. Она долго оставалась живой, и ещё в XVII веке появляется в естественно-научной и медицинской литературе. Альберт Великий поддерживал её, затем позднее оба Риолана, исследователи как Паре, Рох, Дю Лоран, и — как недавно полагает Бруно Блох — в последний раз «Genesis Microcosmi» Антона Дёузинга (Амстердам, 1665). И здесь видно, как арабская наука стала ценной передатчицей и как даже ещё Риолан Младший в своей «Антропографии», вышедшей в 1649 году (кн. VI, «De foetu humano», гл. 6), излагает историю развития, прямо восходящую к Ибн Сине. Эмбриологической литературы у арабов также было немало. Хунайн ибн Исхак перевёл несколько частей из гиппократического сочинения «;;;; ;;;;;» на арабский, Хубайш ибн аль-Хасан — переводчик галенова сочинения о семени, Сабит ибн Корра (836–901), или Фесбит из Харрана в Месопотамии, был автором сочинения «De foetus generatione», Ариб ибн Саид аль-Катиб также писал о возникновении плода; знамениты здесь также сочинения Ибн Сины, далее Али ибн аль-Аббас (Хали Аббас), чей труд перевёл Константин Африканский (Liber pantegni). Этим переводом, кстати, часто пользовался Винцент из Бовэ в 31-й книге «Speculum naturale».
2. Теоретическая и практическая химия (с учётом её постепенного развития из поздней античности и раннего Средневековья)
От позднейшей химии и алхимии были восприняты прежде всего три античные проблемы: 1. Идея первоматерии (Платон), 2. Идея трансмутации (превращаемости металлов, причём особенно отправлялись от Аристотеля) и 3. Идея «Меркурия философов». Хотя лишь Аристотель глубоко разрабатывает мысль о превращении элементов и, следовательно, металлов, но и Платон высказал её, когда он принимает подлинную первоматерию как общий субстрат (materia prima) всех элементов и их соединений. Одно в другое превратимо. Если природа может произвести золото из других металлов, то может и человек. Существует непрерывное взаимное превращение элементов. Затем Платон затрагивает и древневосточную идею: металлы находятся в определённых отношениях к соответствующим планетам. Меркурий — первоматерия. Александрийские алхимики, арабы и их естественнонаучные преемники в Западной Европе затем развили далее эту идею первоматерии и сформулировали догматическое положение: все тела природы происходят от первоматерии, т. е. от «Меркурия философов». Под «Меркурием» разумели ртуть, потому что она вследствие своих примечательных химико-физических свойств рано оказалась в центре фантастического интереса как нечто чудесное и надмирное, подобно тому как некогда в Египте свинец и его соединения, объединяемые под общим именем «Осирис». К этому присоединяются учение Платона о сродстве подобного и учение о круговороте элементов. Вплоть до глубокого Средневековья и даже до Нового времени говорили в алхимических и естественнонаучных кругах, что «подобное ищет подобное, подобное привлекает подобное». Бесконечный круговорот и неразрывная связь элементов и струение «снизу вверх и сверху вниз» нашли своё выражение в символе «кольца», или «перстня Платона» (annulus Platonis), соответственно «цепи магнитических колец», «золотой цепи Зевса», в «Catena aurea Homeri», в «Superius et inferius Hermetis» (= герметическое верх и низ). Даже розенкрейцеры XVIII века и даже Шиллер и Гёте пользуются этими образами, чтобы выразить всеобщую связь и бесконечный круговорот природы и Вселенной. Но особенно Зосима, Синесий, Эней Газский, Стефан, Пелагий примыкали именно к Платону и установили связь с теоретической картиной мира средневековой алхимии.
Арабскую алхимию, однако, нельзя понять, если не принять во внимание и другой авторитет, который и здесь был направляющим и образцовым: Аристотеля. Ведь он дал уже тогда практически применявшейся алхимии рациональное основание, действовавшее и для всего Средневековья. Он создал учение о восходящем преобразовании энергий, он поставил эмпедоклову доктрину в новый свет и придал этой древней натурфилософии её сигнатуру. Он принимал, что пять элементарных веществ — эфир, огонь, воздух, вода и земля — распределены по их свойствам в мировом целом и — за исключением эфира — с одной стороны, смешанно присутствуют во всех телах, с другой — могут взаимно переходить друг в друга. И всегда переход происходит в элементарную противоположность: таким образом, земля — в воздух, вода — в огонь. Из этой теории превращаемости элементов развилось затем учение о трансмутации, или трансулементации (как её называли позднее), которое переносилось и на тела, и особенно на металлы. Платон говорил об изменениях в конфигурации, Аристотель верит в превращение элементов, в качественное или взаимопревращение, он принимает не давление и толчок как предпосылку, а внутреннее сущностное изменение и химическое соединение. Не внешнее синтетическое построение разумеет он при своей трансмутации, а смешение веществ, при котором они отнюдь не остаются в прежних своих свойствах, а становятся вообще новыми веществами. Это подлинно алхимично. Всякое становление совершается в противоположностях. ;;;;;;; (generatio) — развитие или становление одного элемента из другого. Corruptio unius est generatio alterius — говорят затем схоласты и их великие алхимики (например, Фома Аквинский, «De nat. mat.», гл. 1 и др.). Уже с Аристотеля начинается, таким образом, новая ступень развития элементного учения, и целый ряд новых мыслей возвышается до значимости: принцип качественного изменения вещества, понятие смешения и представление о вызываемой через прибавление определённых качеств «металлтрансмутации» (трансулементации); к этому добавляются четыре вида движения (субстанциальное, количественное, качественное и пространственное). Укоренено же всё это в поразительно последовательном допущении перевода потенциального в актуальное, которое в последнем счёте есть восходящее преобразование энергий. Ибо всему естественному лежит в основе движение как господствующее начало, актуализация возможного. Движение есть «деятельная действительность» в становлении, или рассматриваемый в моменте становления «незавершённый акт»: ; ;;; ;;;;;;;;; ;;;;;;;; ; ;;;;;;; ;;;;; ;;;;;, ;;;;;; ;;. Возможность превращения и порождения металлов Аристотель полагал показать на примере взаимодействия олова и меди, а именно в своём сочинении «;;;; ;;;;;;;; ;;; ;;;;;;» (De generatione et corruptione). Это вполне соответствует позднейшему алхимическому объяснению и привносит важный момент качественного воздействия в отношении вызываемой прибавлением определённых качеств металлтрансмутации. Отсюда выводились затем — под влиянием натурфилософии увядающей античности и раннего Средневековья — знаменитые проблемы: превратим ли недрагоценный металл в драгоценный? Существует ли химический препарат (будь то жидкость или твёрдое тело), посредством которого другие металлы могут быть превращены в настоящее и стойкое золото? Обладает ли такой «mercurius philosophorum», «философский камень», «красная тинктура», «великое магистериум», «великое эликсир» или как его ещё ни называли, не только способностью «тинктировать» золото, но и действовать как чудодейственное лекарство, как панацея жизни? Существуют ли средства продлить жизнь и омолодить её? Внутренние условия этих доктрин, правда, лежали на пути практики, и аристотелевская формулировка представляет в известном отношении лишь теоретический отзвук. История античной металлургии — в частности производства бронзы — указывает на далеко отстоящие времена. Уже около 2500 г. до н. э. знали бронзу. Эта «алхимия без теории» была выражением инстинктивного стремления к производству драгоценных металлов. Сплавление и окрашивание металлов вызывают к жизни алхимическую практику. Разумеется, Аристотель, вероятно, был первым, кто эти практические интересы теоретически, а именно философски, обосновал. Отсюда затем вливались остро алхимические понятия — в пёстрейших пере- и переоформлениях — через стоицизм, эпикурейство и скептицизм в религиозно заинтересованные синкретические системы, соответственно в греко-александрийскую науку, к которой затем примыкают сирийские и византийские алхимики. Особенно сирийские учёные являются затем наставниками для позднейшей арабской алхимии, которая расширяет и углубляет идеи александрийской натурфилософии. В XII и XIII веках Западная Европа принимает это наследие, поскольку в Испании соприкасаются арабские и христианские круги культуры. Так примерно можно пока зафиксировать развитие в схеме.
Это послеаристотелевское развитие и собственный расцвет должны быть теперь изложены подробнее. Закат Римской империи уже обладал высокоразвитой химической техникой и также алхимической практикой, во многом заимствованной у древнего Востока. Через римское ремесло получают технологию и «золотоделательное искусство» обильное попечение. Греко-александрийская наука, однако, предоставила алхимии благоприятнейшую почву для сильного дальнейшего развития. Она соединила греческий дух, раннехристианскую философию, мистику гностиков и неоплатонизм с древнеегипетской химической техникой. Представление о мировой душе и идея о мироустроительном, живом начале получили переосмысление в алхимическом смысле: металлы одушевлены и имеют душу, они подобны людям. Антропоморфизации вступают в силу. Говорят: «Всё происходит из единства; всё упорядочивается в нём, оно порождает всё» (Зосима). Итак, проблемы материи у Платона и Аристотеля формуются в чисто алхимические учения. Основополагающие мыслители: Синесий (IV век н. э.), Зосима (IV век н. э.), Эней Газский (V век н. э.), Пелагий, Стефан (VII век н. э.), Олимпиодор (V век н. э.). Всё более богатое оформление учения о «mercurius philosophorum» как совокупности всех модификаций вещества, первоматерии всех металлов, первичной материи, которой недостаёт лишь цвета, чтобы стать золотом или серебром. Поиск средств (присадок) и химических процессов, которые делают возможным получить mercurius philosophorum из недрагоценных металлов и заставить исчезнуть в них свойства, противоположные свойствам золота. В связи с этим развилась практика окрашивания («тинктуры») через вещества («философский камень»), превращающие недрагоценное в драгоценное. Как уже было сказано, уже в древнем Египте в подобном смысле свинец был известен как металлический субстрат, или металлическая душа универсального характера. И это — предшественник позднейшего «mercurius philosophorum». Как «Осирис» свинец был широко знаменит и также имел религиозную значимость, как и это алхимическое ртутное начало поздней античности, Средневековья и начала Нового времени. — На фундаменте греко-александрийской натурфилософии и алхимии строят далее сирийские и византийские алхимики. Сирийская алхимия является, в свою очередь, основой арабской алхимии, которая расширяет и углубляет идеи александрийской натурфилософии. Основательное изучение Аристотеля и его естественнонаучных сочинений господствует. Знаменитейшее имя этой эпохи — натурфилософ Джабир ибн Хайян (Гиабер, Гебер, вероятно, VIII и IX век). Его исторический портрет сильно размыт. Латинская алхимия XIII и XIV веков превратила его через легенды в чисто мифическую фигуру и придала его имени значение алхимического «святого». Подлинный же Джабир дал в своём учении сильно символизирующую и оккультную переработку аристотелевского элементного учения, которая, однако, по стилю мышления подлинно греко-александрийская. Известные четыре элемента и четыре качества (тепло, холод, влажность и сухость) тщательно исследуются, и утверждается, что их комбинации ведут к алхимическим операциям и к производству золота. Он полагает, что Меркурий алхимически действенен только в золоте, серебре, свинце, меди и железе. — Другой арабский алхимик большой известности был Ибн Сина (Авиценна, 980–1037) со своим сочинением «De anima in arte alchimiae». Он принимает: каждый металл состоит из двух принципов, т. е. Меркурия и Сульфура (называемых аzenzar, aceicar, acur или azur = цвет сульфура, желтящий принцип). Azenzar было у Ибн Сины и позднейшей алхимии многозначным и часто употребляемым словом: киноварь, красная окись ртути, закись меди, сурик, окись железа, сернистая сурьма и все металлические сульфиды и окислы, которые красны. Уже у этого натурфилософа Меркурий как носитель металлического характера и Сульфур как носитель горючести (причина и изменение металлов в огне) обозначаются ясно и последовательно. Другие направляющие литераторы — так называемый Псевдо-Аристотель с сочинением «De perfecto Magisterio», Разес (Абу Бакр ар-Рази), чья книга «Lumen luminum» много читалась, и анонимное сочинение «Liber de Septuaginta», которое, впрочем, сильно находится под влиянием Джабира. Оно представляет учение о внутренних и внешних свойствах и о трансмутации (трансулементации). Неизвестный автор исследует здесь так называемое выявление внутренних, оккультных свойств как видимых и привлекает эту идею для объяснения золотовоспроизводства. — В XII и XIII веках алхимия становится известна в Западной Европе, поскольку арабская и христианская духовная культура приходят в соприкосновение. Характерно для этого времени латинское перевод алхимических сочинений арабских авторов и культивирование Аристотеля. Так три основных учения александрийской натурфилософии, некогда воспринятые арабами, переносятся в западноевропейскую науку: идея первоматерии, идея трансмутации металлов и позднее идея Меркурия философов (mercurius philosophorum), лежащего в основе всех природных тел. Во второй половине XIII века впервые появляются уже упомянутые латинские Геберовские подделки (Псевдо-Гебер), которые, впрочем, лишь именем указывают на подлинного арабского Гебера (Джабира; см. выше) VIII и IX веков. Псевдо-Геберовские сочинения находят подражания вплоть до глубокой Нового времени. Самым знаменитым и основополагающим была «Summa perfectionis» (XIII век): основательные экспериментальные работы и трезвая эмпирия при наблюдении часто чисто химических интересов. Как сказано, это сочинение Псевдо-Гебера не имеет ничего общего с подлинным Джабиром и его оккультной системой. Сочинения «De investigatione perfectionis», «De inventione veritatis», «Liber fornacum» возникли лишь в XIV веке. И они подчёркивают: качество и количественные отношения Меркурия и Сульфура обусловливают характер металла. Выдающиеся натурфилософы и философы стояли тогда на службе алхимии: Роджер Бэкон (XIII век, «Speculum alchemiae»), один из величайших средневековых натурфилософов и критических учёных, затем Альберт Великий («De mineralibus»), Винцентий из Бовэ («Speculum naturale»), Арнальд из Виллановы («Rosarium philosophorum»), Фома Аквинский, Раймонд Луллий и др.
Из египетских, вавилонских и израильско-иудейских кругов культуры, таким образом, некогда вышли пёстрые образующие элементы и духовные компетенции, которые затем все в греко-александрийской алхимии сливаются воедино. Сирийцы и арабы позднее передали этот капитал знания и эту практику христианскому Западу.
Но вернёмся к арабской химии, соответственно алхимии.
Трансмутацию металлов они энергично отстаивали, хотя не было недостатка и в скептиках и критиках. Знаменитыми как химики и алхимики были Халид ибн Язид ибн Муавия († 708, ученик сирийского монаха Мариана), многоизвестный и овеянный легендами Абу Муса Джабир ибн Хайян аль-Суфи (между VIII и IX веком, «Гебер» или Гиабер латинян), Зу-н-Нун аль-Мисри, испанский астроном и математик Абу-ль-Касим Муслима ибн Ахмад аль-Маджрити († 1007); гениальный врач Разес, или Расес († 923 или 932; ар-Рази Мухаммед ибн Закария), аль-Фараби († 905), Исхак ибн Ногаир, аль-Туграи († 1122), Амиль аль-Тамими и наряду с «Гебером» знаменитейший химик и алхимик — великий врач Ибн Сина († 1037). Не было недостатка и в выдающихся критиках и скептиках в вопросе металлтрансмутации, которые энергически ставили под сомнение превращение недрагоценных металлов в драгоценные: например, Ибн Таймия, Якуб аль-Кинди и названный Ибн Сина. Проблема превращения металлов обсуждалась арабами с двух сторон: «либо металлы различаются лишь в своих акцидентальных свойствах, либо по своей сущности». О воззрениях аль-Кинди мы мало осведомлены, зато сохранились рассуждения его современника аль-Джахиза против возможности золотовоспроизводства, сделанные доступными Э. Видеманном. … Абд аль-Латиф сказал: «Поистине, большинство людей пошли жалким образом ко дну лишь через труды Ибн Сины и «Алхимию»». Или аз-Заркури: «Да не ввергнет тебя ни один из них (алхимиков) в беду». … В одной Дрезденской рукописи (Codex 413, fol. 84 v.) превращаемость металлов обосновывается тем, что у всех одинакова природа (ан-нафс) и они различаются лишь в акциденциях, как-то: цвет, тяжесть, лёгкость и т. д.
Из названных алхимиков так называемый «Гебер» — самый интересный и спорный. О нём несколько слов.
Именно Марселен Бертло прояснил нам личность этой мифической фигуры и зафиксировал её историческое положение. Биографические заметки, прежде ему посвящённые, как мы находим их у арабских литераторов, оставляют его личность в полумраке легенды и мифа.
Рождение, происхождение, жизненные судьбы плотно опутаны противоречиями и сомнениями. Его жизнь стоит в сумерках народной славы. По одним сведениям, он происходил из Туса, города в персидской провинции Хорасан, и жил в Куфе на Евфрате в Месопотамии, тогда как Лев Африканский (Аль-Хасан ибн Мухаммед аль-Ваззан из Кордовы) утверждал, что он был обращённым в ислам греческим христианином. Другие хронисты заставляют его родиться в Харране, бывшей столице сабиев, или мандеев, то есть среди последних исповедников мифологически богатого культа звёздных образов и вавилонских религий. Но, как утверждает названная энциклопедия Китаб аль-Фихрист, есть и историки, которые прямо называют Гебера неисторической личностью, никогда не существовавшей. … Время его жизни, быть может, приблизительно между VIII и IX веком. В самом деле, сообщение, которое делает один сторонник Халида, относит его к началу VIII века, тогда как другие историки и хронисты причисляют его к группе Бармакидов (потомков врача Бармака), современников Гарун аль-Рашида (786–809), живших столетие спустя. Но, как сказано, о его жизни не известно ничего определённого, и сотни сочинений и мемуаров приписывают ему, из которых М. Бертло воспроизвёл длинный список в переводе из Китаб аль-Фихрист. Более чем одно из этих сочинений мы в действительности обязаны его последователям или подражателям. Как бы то ни было, Гебер привлёк все возможные предметные области в сферу своей обработки и писал о них, и стоит его репутация высоко над репутацией прочих алхимиков. Разес, или Расес (ар-Рази Мухаммед ибн Закария), и Авиценна (Ибн Сина) называют его мастером мастеров. Его знаменитое имя приобрело ещё в течение латинского Средневековья ещё большую славу, и Джероламо Кардано из Милана (1501–1576) провозгласил его в XVI веке одним из двенадцати остроумнейших гениев мира. Без сомнения, его труды охватывают большое поле человеческого знания в области теоретических и практических познаний тогдашней науки и техники, но никогда не следует забывать, что Гебер живёт в эпоху упадка и что его духовная сила не достигает совокупности и подавляющего величия умственного труда, которое он, как ему казалось, мог дать. М. Бертло убедительно показал это в своих исследованиях. Конечно, когда-то не было недостатка в панегирических описаниях и сообщениях. Уже было сказано, что все латинские сочинения, носящие авторское имя Гебера, совершенно не подлинны. Они происходят из значительно более позднего времени западноевропейской алхимии, а именно XIII и XIV веков. Подлинные арабские труды Гебера падают на VIII и IX век и не имеют ничего общего с, правда, содержательно гораздо более продвинутыми западными (латинскими) «Геберовскими сочинениями» (например, Summa perfectionis magisterii, De investigatione perfectionis, De inventione veritatis, Liber fornacum, Testamentum Geberi regis Indiae и Alchemia Geberi). Они по своему методу, логике и стилю мышления так совершенно отличны от того, что известно о подлинном, т. е. Гебере арабов. Уже весь рационалистический тон научной точности и схоластический способ рассуждения и изложения указывают на совершенно иную личность и иные влияния. Псевдо-Гебер — трезвый практик.
Как отличается от этого подлинный арабский Гебер! Он рассуждает прежде всего вполне в эллинском духе о составе четырёх элементов и их комбинационных возможностях, заимствует у александрийских алхимиков сравнение металлов с живыми существами, поскольку принимает, что через соединение тела и души возникает целое, пронизывает астрологию, астрономию и алхимию чисто пифагорейскими идеями (учение о четырёх элементах и семи металлах и др.). Но весь этот круг представлений погружён в странную смесь ребяческой доверчивости и шарлатанства, таинственных чудес и мистической поэзии. Гебер — поэт, мечтатель, теософ и оккультный химик, Псевдо-Геберовские же сочинения выдают трезвого человека практики и лабораторной техники, исходящего из положительных знаний. На арабском Гебере видна как раз та характерная и для сегодняшней восточной науки слитность фактической эмпирии и оккультной фантазийности. Во многом примыкает подлинный Гебер к древнеегипетской ятроматематике, соединявшей астрологию с медициной. Он решительный сторонник учения о влиянии светил на металлы и об оккультных свойствах вещей. Совсем в противоположность западноевропейским латинским Геберовским сочинениям гораздо более позднего времени. У латинского Псевдо-Гебера, напротив, стоит решительное опровержение этих взглядов. Да, у него не находят и того странного смешения мистической фантастики и декламационного пафоса, как оно характеризует всё писательство подлинного Гебера арабов. Также отсутствуют в сочинениях Псевдо-Гебера все признаки, которые могли бы указывать на арабское происхождение или подобную традицию, не хватает даже лёгких сходств в методическом изложении и в форме технического выражения, не хватает всего, что лишь каким-либо образом делало бы практику и теорию арабскими, и, в заключение, как подчеркнул М. Бертло, не маловажный факт, что ни единым словом не указывается на ислам. А ведь это у арабской литературы повсеместно принято! Но известно, как многие авторы нашего новейшего времени ещё говорят о Псевдо-Геберовских сочинениях как о достижениях араба. Эти недоразумения и ошибки были, пожалуй, прежде всего виновны в том, что арабам приписывали знания и техники, которых они никогда не имели. Бертло первым показал, какого рода были изменения, произведённые арабами в идеях греческих алхимиков. У него получилось примерно следующая картина: то, что они восприняли от греков как основу, — это прежде всего теории догматической значимости, как учение о единстве вещества (= общий принцип действительности как единства) и гипотеза о трансмутации, соответственно трансулементации, а также понятие «Меркурия философов» (mercurius philosophorum). Эти заимствования испытали лишь те изменения, что учение об окрашивании этого Меркурия (который, как уже сказано, отличался от обычной ртути как первоматерии металлов и первичная материя) обосновывалось тоньше и разрабатывалось детальнее. И прежде всего греко-александрийские проблемы: окрашивание через желтящий принцип, как сернистые или содержащие серебро вещества, и здесь снова особенно через мышьяковые соединения (аурипигмент). Арабские алхимики учили, что металлы вообще состоят из Меркурия и Сульфура, т. е. из этих двух принципов, лежащих в основе всех конституций и порождений. Итак, эмпирический факт разжижения металлов теплом, с одной стороны, и желтящий принцип, с другой, ведут к двум принципам «Меркурий» и «Сульфур». Оба — аналогичная и не сводимая воедино замена прежних многочисленных присадок и сил, которые та богатая теория предполагала. Меркурий — носитель специфического металлического характера веществ (блеск, ковкость, плавкость), а Сульфур — носитель горючести и причина изменений металлов под действием огня. Разумеется, эта теория затем ещё далеко расширялась числовой фантастикой, числовой мистикой и тонкой изощрённостью и обременялась аллегорическим хламом.
Также для исследования практических знаний в области химии в новейшее время были открыты ценные источники Марселеном Бертло, которые здесь надлежит назвать: серии, или сводные технические трактаты (в том числе античные сочинения сирийским письмом эпохи крестовых походов, затем старые переводы латинских рукописей XII века и др.). Прежде всего здесь обнаруживается также дальнейшее проведение вполне античных традиций и многообразная зависимость от сирийской натурфилософии. Этот свод технических трактатов, впрочем, — тип книг по технической химии, как тогда писались. Мы получаем округлённую картину всего объёма веществ и операций, обычных у арабов в XIII веке. Также о химических приборах лаборатории можно узнать подробнее, например, в «Китаб аль-Асрар» Разеса, в «Мафатих аль-Улум» Хорезми и др. Здесь стоят также описания дистилляции розовой воды и её улучшения или фальсификации, предписания для последней и рецепты благовоний для подражания запаху роз. В названных технических трактатах нам встречаются чисто практические знания без теоретических отклонений или доктринарно-алхимического словоупоения. Трактуются семь металлов: золото, серебро, железо, медь, олово, свинец, ртуть и их многоименные названия. К металлам примыкают духи (spiritus) и летучие тела, способные воздействовать на металлы и первоначально бывшие четырьмя по числу: Меркурий, Сульфур, Арсеникум, Сал (аммониакум). Позднее их ради симметрии довели до семи: мышьяк был различён, соответственно удвоен, на красный мышьяк (реальгар, или красный сернистый мышьяк) и на жёлтый мышьяк (аурипигмент, или опермент, или жёлтый сернистый мышьяк), а сера была различена на жёлтую, красную и белую. Ртуть одновременно включена и в класс тел, и в класс духов (spiritus). Камни, в свою очередь, различаются: 1. на такие, которые содержат дух (spiritus), т. е. способные давать жидкости и сублиматы, возникающие при действии огня с доступом воздуха. Их различают семь по числу; это — марказиты, или латински marcasitae (серный колчедан, сернистые металлы), витриолы (сульфаты железа, алюминия, меди и т. д.) и соли. Затем 2. различают камни, не содержащие духа (spiritus).
Каждый вид камней, в свою очередь, подразделён на семь видов; например, золотой марказит, серебряный, железосодержащий, медистый и т. д. Существует семь природных солей и семь искусственных солей, семь квасцов, семь растворяющих средств, называемых бурак, причём это слово обозначает нечто совершенно иное, чем наш современный термин. Семь минералов относятся к препаратам: кадмия (оградный нагар, загрязнённая окись цинка), литаргум (свинцовый глёт, или расплавленная окись свинца), сурик (мумия), церуза (свинцовые белила), щелочная соль (щелкоподобная соль = «alcalisatum»), негашёная известь (окись кальция), стёкла, а также киноварь, ярь-медянка, стибий (сурьма), эмаль и т. д. Получаешь представление о лабораторном деле XIII века. Интересно и в таких химико-технических сочинениях арабов, что названные вещества упорядочены по принципам подобной классификации, которая напоминает ту, что позднее в ботанике называли естественным методом, но господствует систематическим применением числа 7. Но не только оно играет у арабов роль, их числовая мистика придавала также большое значение и числу 40, что выражается в их столь интересных в фольклорном отношении тессараконтадических сроков в днях и годах. Они, впрочем, происходят из иудаизма.
Мы назвали среди прочего и сал аммониакум. Его история интересна и многообразна, так что она здесь должна быть вкратце отмечена.
Под сал аммониакум («аммоническая каменная соль») в раннее время понимают каменную соль из оазиса Аммона, позднее (Псевдо-Гебер) уже — нашатырь. Последний — главный состав египетского нитра, о котором говорит Плиний. При прибавлении извести, полагает он, этот нитр издаёт резкий запах. В чистом состоянии он белый и рыхлый и легко растворим в воде. Нитром вообще называют тогда углекислый натрий, или соду (Na;CO;), впрочем, часто загрязнённую сульфатами натрия и магния, поваренной солью, нашатырём и т. д. Она добывалась как природный продукт (из египетских горьких озёр, некоторых источников выветриванием и т. д.). Sal nitrum или sal nitri происходят из более позднего времени и обозначают: селитру (KNO;). То есть нечто совершенно иное, чем ;;;;;; (nitrum, flos nitri, spuma nitri), обозначавшее соду, соответственно щелочную соль. Селитра называется лишь позднее. У Псевдо-Гебера селитра называется sal petrae. Марк Грек (VIII век) называет её sal petrosum и petra salis (Liber ignium ad comburendos hostes). Так же и Роджер Бэкон и Альберт Великий. Раймонд Луллий пишет: sal nitri. Различали явно между: nitrum и «sal nitri» (например, Бирингуччо, Агрикола и др.). Но лишь в конце XVI века номенклатура становится окончательно твёрдой: минералогическая щёлочная соль = натр, или сода; nitrum = селитра. Также сода (Na;CO;) и поташ (K;CO;) поначалу не различались резко. Лишь в конце XVIII века приходят более ясные разграничения. В Средневековье сода = натр (или минеральная щёлочь), поташ = растительная щёлочь. Что слово nitrum происходит от древнееврейского «нетер», было показано в другом месте. Арабский эквивалент аммиачной соли был нушадир (или нушадир). Слово происходит главным образом из китайского, где аммиачная соль = нань-ша, дарю — персидское окончание. Летучий нушадир (al-tayyar) получали из навоза (jibl) верблюдов и других четвероногих, из дымоходов бань, особенно в Египте в провинции Саид (между Каиром и Сиеной) и т. д. Здесь имеются в виду стекловидные солевые налёты. Алхимики под нушадиром всегда разумеют нечто летучее. Слово встречается и у подлинного Гебера. — Но знали также и «Gummi Ammoniacum» — камедь зонтичного растения из класса Umbelliferae, которое также было найдено в оазисе Аммона.
Из аппаратов и лабораторного оборудования у арабов называются и описываются: горшок, реторта, перегонный куб (cucurbita и alembicum), ступка и пестик, печи и т. д. Затем идёт описание семи операций: нагревание или варка, сублимация, соответственно отделение тел от духов, дистилляция на прямом огне или на водяной бане, процесс плавления и сгущение. Дистилляция описана с тщательностью. Конечно, эта операция восходит, как уже упомянуто, к греческим алхимикам. Здесь мы не находим ничего особенно нового. Алкоголь — не арабское открытие, а западноевропейское. Его название, впрочем, происходит от Теофраста Парацельса (1493–1541). В «Китаб аль-Асрар» («Книга тайн») Разеса (Rubacares), известного врача, называются среди прочего следующие химические аппараты: печь, мехи, тигель, пест, щипцы, тигель, колба, ступка, шлем, приёмник, реторта, склянки, подставки, лампы и т. д. Также в «Ключах наук» [Мафатих аль-Улум] есть такие перечни, и прежде всего также с указаниями орудий золотых дел мастеров и подобных ремесленников. — К этому добавляются многочисленные арабские рецепты смесей металлических окрашиваний и трансмутаций, различные формулы для обработки жемчуга и искусственных драгоценных камней, которые, впрочем, вполне подобны греческим предписаниям. Здесь стоит также трактат о стеклоделательном искусстве, излагающий способ окрашивать стекло в зелёный, красный, чёрный, синий, жёлтый, лимонный и т. д. цвета и нюансировать его. Здесь следует и описание печей для стекловарения. Но это не удивительно, ведь керамика и производство стекла всегда находили в Персии и на Востоке богатое и понимающее попечение.
Но также формулы и предписания для производства зажигательных стрел, зажигательного порошка (фитиль), петард (взрывная трубка, пушечный выстрел) и искусственных смесей здесь надлежит назвать, рецепты подобные арабским трактатам Хасана ар-Раммаха, которые мы имеем в Парижской библиотеке: они происходят из эпохи крестовых походов. Первый западноевропейский текст, воспроизводящий формулы этого рода, — текст Марка Грека. Это латинское собрание XIII века, переведённое с арабского. М. Бертло изложил всё это положение дел и попытался показать, в каком постепенном развитии и технической эволюции зажигательные снаряды древних в Константинополе превратились в греческий огонь (горящий в воде), как арабы раскрыли секрет последнего и как, наконец, их непрерывным опытам и экспериментальным модификациям удалось произвести пушечный порох. Но об этом позднее.
Исторически доказано, что все эти химические знания греков и сирийских натурфилософов, собранные здесь в этих технических трактатах и перечнях арабами и смешанные с некоторым собственным достоянием, оказали определяющее действие на химию западноевропейского Средневековья и особенно на химию схоластики. Важен также ответ на вопрос: как арабы систематически упорядочивали химические соединения и практические знания? Каков был весь метод их химической науки и классификация их понятий? Здесь мы нередко наталкиваемся на знания и опыт, которые, правда, уже предчувствовали греки, но были основательно изучены лишь арабами. Конечно, и они не дают ничего окончательного, ибо более чёткое систематическое различение и упорядочение в наши современные химические понятия — кислота, щёлочь и металлический раствор — не выступает определённо. Греческие алхимики некогда объединяли все действующие в химии жидкости под именем «божественной или серной воды». Греческое слово ;;;;; обозначает и то и другое. У греко-египетских химиков эти жидкости, впрочем, играли большую роль и являются отправным пунктом наших кислот, щелочей и прочих реагентов. До XIV века они, однако, едва ли входили в технику и ремесло. Какова же общая картина химической практики того времени? М. Бертло также этой проблеме образцово проследил и доказал, какие знания передала античность начинающемуся Средневековью (т. е. греко-александрийским и сирийским натурфилософам) и через этих передатчиков — арабам, которые, в свою очередь, были унаследованы Западом. Это примерно следующие частности.
В области промышленных искусств и медицины были известны: получение и очистка использованных природных продуктов, минералы, смолы, масла, бальзам, красящие вещества, дающие цвет вещества и т. д. Металлургия: плавка, литьё, смешение, отливка или формовка и обработка металлов, как для ювелирного искусства, так и для изготовления оружия, или инструментов и машин; очистка золота и серебра через купелирование и через цементацию и с серой, серно-мышьяковистые соединения, сернистая сурьма (шпейзгlanzерц), железные соли и щелочные соли; реакция металлов на химические соединения серы, мышьяка, сурьмы и ртути, и именно в виду мнимой трансмутационной способности. Химические производства: обработка и приготовление свинцовых окисей (сурик, литаргум), меди, железа (жёлтая охра,_rotель и т. д.), свинцовых белил, ярь-медянки, киновари, мышьяковой кислоты, хлорида ртути. Далее обработка металлов в порошки и пластинки, а также металлических растительных красок для живописцев, миниатюристов, стеклоделов, мозаичников, или мюзивариев и керамиков. Наконец, сюда относится и крашение кож и тканей.
Всё это в общем и целом было уже известно древним химикам; но способы обработки и приготовления, как и вся препаративная практика, были за столетия усовершенствованы практикой. Получение солей, квасцов, витриолов, растворов также развилось, и с большей точностью определяли различные виды. Селитру прежде всего (вещество, неизвестное древним, или, вернее, не различаемое ими) начали производить в больших масштабах для военных целей. Собственно изобретённая греками техника дистилляции нашла широкое распространение без примечательных изменений в аппаратуре. Конечно, способ применения становился всё изобретательнее и показывает развитие этой практики во всё возрастающей мере картину богатой работы. Напомним лишь о получении розовой воды и летучих жидкостей, эссенций терпентина и можжевельника и т. д. Алкоголь, западноевропейское открытие, появился в это время под именем «огненная вода», которое прилагалось также к названным эссенциям. Из «божественных вод» или «раздельных вод» некоторое количество было дистиллированными продуктами, например spiritus (духи), получаемые из витриолов через смешение многообразных веществ, которые, в свою очередь, давали жидкости химических соединений. — Насколько много нового здесь по сравнению с антикой, также исследовано М. Бертло, хотя эти доказательства имеют свои большие трудности, поскольку установление претензий на приоритет усложняется. Основная практика древнего Запада и здесь культивируемая техника до притока арабской духовной культуры, арабская натурфилософия и её ученики — всё это, смешавшееся в эпоху крестовых походов, должно было быть строго отделено и хронологически обеспечено. Но никогда не следует забывать, что из практики и промышленных потребностей возникла и химия.
В культурно бедную раннюю пору начинающегося Средневековья, после крушения античности, химическая наука, или, точнее, практика и техника, не исчезла, но продолжала существовать на Востоке и Западе, правда, в своих рациональных формах часто причудливо смешанная с александрийскими фантазиями и мистическими примесями. Это ныне М. Бертло надёжно доказал. Но, как сказано, она продолжала существовать главным образом как практика и именно на основе промышленных потребностей и вытекающих из них процедур и успехов. Это теоретическое развитие началось тогда впервые у арабов, последователей и учеников сирийцев, которые, в свою очередь, восприняли учения греков. Античные идеи, которые, впрочем, через арабов испытали определённые модификации и ограничения, были через них вновь в XII и XIII веках введены в латинский мир. Эта система преподавания со своим обилием духовного достояния приобретала с тех пор всё больше глубины и шири и движется с тех дней без перерыва по восходящей линии вплоть до наших дней. Здесь она предстаёт перед нами как строгая научная дисциплина, которая есть точная наука.
Заслуги арабов в развитии естественных наук не должны при всем признании быть панегирически преувеличены. Именно здесь, в химии. Утверждение совершенно неверно, как сказал М. Бертло, что точное знание наших химически определённых серосодержащих кислот, соляной кислоты, азотной кислоты (раздельной воды) и их металлических солей восходит к арабам, т. е. к авторам XII и XIII веков. Это большое заблуждение. Скорее, трудоёмкие и громоздкие способы получения того времени в действительности были распутаны лишь позднее, и именно в латинском Западной Европе в течение XIV и XV веков. Если полагали встретить ясно и однозначно определённые продукты новейшей химии уже в старых трактатах, то это ложное мнение является следствием ошибок перевода и преждевременных примесей, а также неверного толкования словесного состава. К этому добавляются и иные весьма достойные внимания источники ошибок: именно интерполяция новых данных XIV–XVI веков. Но это вопросы, которые больше не входят в рамку данного изложения.
IV. Эпоха схоластики
а) Общее о теоретическом созерцании природы этой эпохи
Капитал знания, которым обладал Запад в начале эпохи, о которой пойдёт речь далее, происходил из римско-христианского предания. Церковь была при этом единственной содействующей посредницей, ибо то, что германцы внесли, было почти ничем, и лишь каролингское возрождение проявило собирательскую деятельность. Латинский язык — а это был язык учёности — всё снова и снова приводил к живой духовной жизни церкви, и школьное дело, расцветавшее теперь в монастырях, соборных и капитульных школах, принуждало весь интеллект подчиняться церковному методу обучения и учения. Школьный порядок — вот отличительная черта этого долгого времени, простирающегося от 1050 примерно до 1500 года. Низшее обучение состояло в чтении, письме, пении, элементарной математике и основах латыни; высшее преподавание простиралось на «семь свободных искусств». Красноречие было весьма в ходу и культивировалось на античный манер. Языковые дисциплины были: грамматика, риторика и диалектика. Это — тривиум. За ним следовало квадривиум (арифметика, геометрия, астрономия с календарным делом и музыка). Знаменитыми учебниками были книга Марциана Капеллы о «семи свободных искусствах» (430), грамматика Доната, а в качестве упражнений — Цицерон и Вергилий. Метод, примыкая к позднеримским образцам, был чисто школьным, диалектическим, формальным и охотно метил в некую виртуозность в словесном и диспутантском искусстве. Из-за этой методической особенности, направлявшей всё к школьному потреблению и диалектически обученной беседе, ту эпоху называли схоластикой, т. е. наукой, занимающейся школьным образом философией, теологией, естествознанием и т. д. Её основные догматы мы уже вкратце суммировали в первой главе. Это прежде всего признание авторитета божественного откровения и церкви, диалектическое исследование античных понятий и положений, высокое почитание Аристотеля как высшего научного источника и постоянное стремление не воспринимать веру и знание как противоположности. Всё оценивалось с позиции теологии, но всё обнаруживает и типичную черту средневековой науки, а именно ту восприимчивость воспринимать нечто и перерабатывать в себе. Это бросающееся в глаза рецептивное начало. Не опыт, не сравнительный эксперимент — важнейшая инстанция, а прежде всего метафизическая дедукция и классификация понятий. Школьное дело вскоре расцвело в средневековом Западной Европе, и основание университетов вскоре повлекло за собой сравнительно быстрое распространение идей и мнений того времени. Хотя и господствовал этот типично схоластический порядок, преподаватели и учащиеся были свободны. Университеты оставались всё же великими резервуарами духовной жизни. Из места в место, из страны в страну переходили учёные и школяры и основывали общины слушателей. Университеты — свободные образования. Первые их имена были «Studia» или «Studia generalia». Лишь позднее появляется имя «университет», имя, которое не имеет ничего общего с «Universitas literarum», а указывает на вид конституции: Universitas magistrorum et scholarium, и именно в смысле замкнутой корпорации. Знаменитыми «Studia» были Париж и Болонья и считались образцовыми объединениями этого рода. Поэтому неверно полагать, что университеты — церковные основания, отнюдь, они — свободные основания. Конечно, всё руководство и организация получили от тогдашней более церковной культуры жизненные силы и то историческое членение, которое приходит на ум, когда мы слышим слово «университет». Иная организация тогда просто не была возможна. Так совершались тогда знаменитые основания: 1158 — юридическая школа в Болонье и медицинская школа в Салерно, затем университеты Париж (1206), Падуя (1221), Оксфорд (1249), Прага (1348), Вена (1365), Гейдельберг (1386), Кёльн-на-Рейне (1388), Эрфурт (1392), Лейпциг (1409), Росток (1419), Грайфсвальд (1456), Трир (1457), Базель (1459), Ингольштадт (1472), Тюбинген и Майнц (1477) и др.
Строго говоря, схоластика начинается лишь с IX века, когда она начинает перерабатывать христианское церковное учение с наукой Аристотеля. Наука подчинена теологии и всё же снова тождественна с ней. Схоластика и острая церковная теология почти никогда не разделялись. Она — универсальное церковное учение. До тончайших деталей последовательно, остроумно и всё же школьно связано, она направлена, как сказано, прежде всего на формальное. Логическое содержание проблемы интересует, всё субъективное исключено. Так и созерцание природы, насколько оно хочет быть подлинно схоластическим, безлично, абстрактно-обще, абстрактно-рассудочно, без всякого эстетического участия чувства, без всякого самосознания и почти безучастно к проблемам, которые от природы указывают на тотальность и связь душевного свершения. Словесная формула значит больше, чем жизнь и индивидуализм. Лишь тот странный цветок, который, как ни удивительно, именно из схоластики произрос, прекрасно развернул то, что схоластика не высказала и что всё же было в ней заложено: христианская мистика Средневековья! Её понятийные опоры и мыслительные элементы покоят всецело на лучшей схоластической почве — и всё же она была формой личного благочестия и религией внутреннего переживания. Но об этом позднее.
При всём том заслуги схоластики весьма велики. Она принесла тогдашней молодой науке метод и мыслительную дисциплину, она проложила пути — впрочем, по-своему — к античному, соответственно аристотелевскому мышлению и упражняла тогдашний интеллект с юности в обсуждении научных вопросов. Это была первая философская переработка христианского наследия. Конечно, наивных логических игр было достаточно, ибо и совершенно неуместных теологических размышлений особенно естествознание и медицина не лишены. Принципы, распространяемые и на последние дисциплины, обычно суммируют так: 1. Всеобщности (понятия, universalia) суть сущее (онтологии). 2. Только общие понятия имеют отдельное от вещей и им предшествующее существование. 3. Universalia ante rem. 4. Сущностное в отдельном — общее понятие. Эти четыре тезиса характеризуют то, что в схоластике называется реализмом (всеобщности, или понятия, = реалии). Его классики — Ансельм, Гильом из Шампо, более посредствующие учёные, Альберт Великий, величайший из них — гениальный Фома Аквинский, автор того обширного конструктивного труда, который как теологическая «Сумма» включён в мировую научную литературу. Параллельно с реализмом возникла уже около XI века вторая линия мысли, но победительницей она стала лишь к концу Средневековья: номинализм, который затем через Росцелина, Дунса Скота († 1308) и Вильгельма Оккама († 1347) ведёт в Ренессанс и Новое время. Его принципы мышления: 1. Всеобщности — абстракции, а не сущие идеи. 2. Универсалии (понятия) — только слова, имена (nomen), и только единичным вещам принадлежит действительность. 3. Universalia post rem. Острый реализм и номинализм перекрывает посредствующий концептуализм, как его провозгласил Абеляр. Его тезисы: 1. Общие понятия имеют действительное существование, но только в индивидах. 2. Universalia in re. Conceptus mentis содержит реальность. Как сказано, великие схоласты любили занимать посредствующую позицию: например, классик Фома, который допускает предсуществование универсалий в духе Бога, всеобщее — присущим индивидуальному и далее принимает, что оно разумом абстрагируется от него и в сознании завершается. Всё схоластическое движение имело в ирландце Скоте Эригене († 880) и Росцелине своих первых великих представителей. Затем came савойец Ансельм Кентерберийский (примерно до после 1100), в XI веке французы Гильом из Шампо, Бернар Шартрский и знаменитейший из них: Пьер Абеляр (Палатин). В XIII веке выступают Александр Гальский, англичанин, и немец Альберт фон Болльштедт (Альберт Великий). Высшая точка — затем Фома Аквинский.
Чувство природы этих учёных исследователей и собирателей было не прочувствованием и сопереживанием природы, не душевной настроенностью, а по большей части холодным, безучастным наблюдением внешнего мира с точки зрения пользы, вреда, опасностей или религиозной значимости как божьего суда. Нигде не прокрадывается слово о красоте или меланхолии ландшафта, нигде наивная радость природы Гомера или сентиментальность эллинизма. Всегда действует лишь точка зрения полезности. Трезвые географические факты чередуются с вставленными мифологическими замечаниями. То тут, то там восторженное слово о плодородии местности. Таков, если отвлечься от некоторых редких исключений, тип чувства природы в эпоху крестовых походов; примерно прохладные палеstinские путевые отчёты Гильома из Тура, Буркхарда из Монте-Сион, Фоки (1135), который, впрочем, иногда берёт более тёплые тона, затем сухие описания Епифания Монаха Иерусалимского, Анонима о местах Иерусалимских, Пердикки и др. Немецкие путешественники XIV и XV веков сообщают не много иначе о настроенно насыщенном клочке земли под палестинским небом. Взгляд туп, не восприимчив к тонкому языку ландшафта, и сердца закрываются от душевного состояния, которое круг года с его ступенями света и полумрака, с его облаками и переменами красок пробуждает во внутреннем наблюдателе. Якоб Бернский (1346–47), Пфинцинг (1436), Ульрих Леман (1472–80), Дитрих фон Шахтен и др. здесь должны быть названы. Суеверие и парализующий страх перед божьим судом всё снова и снова напирают и придают также чисто географическим описаниям морализирующую окраску. Как медленно, например, созревала восприимчивость и ландшафтное чувство к грандиозной красоте Альп. Совершенно тупы для этого ещё франкские хронисты. Это неуклюжие и холодные заметки об этом типе ландшафта. Фредегар рассказывает однажды о катастрофическом извержении термального источника в Тунском озере, и Григорий Турский сообщает совершенно трезвым образом об обвале горы у подножия Дан-дю-Миди, того великолепного горного гиганта вблизи сказочно красивого устья Роны в Женевское озеро. Катастрофа произошла в 563 году. Григорий описывает страшные последствия затопления запруденными водами Роны, гибель замка Тауретунум, замечательное повышение уровня Женевского озера и т. д. Всё было лишь предостережением, предвещавшим то ещё большее бедствие, которое затем с такой мрачной силой обрушилось на Галлию и потребовало гекатомбы смерти: чума. Здесь Григорий Турский говорит снова так прямо из скорбного ernstа Средневековья, и то, что в нём от чувства природы стремится к свету, задыхается в страховых видениях и горячечных бредях истерической и фантазийной души. А ведь у этого франкского хрониста и церковного князя был перед собой один из красивейших ландшафтов земли! Но он остаётся туп. Ни величие творения и его строительный пластический выражение, ни чувство высоты и чувство пространства, ни интимные колористические детали или «великолепная грандиозность оцепенения», как нам её даёт ощутить дикость льда, — не находим мы даже в лёгком нюанусе намёка. Географические описания Альп того времени также в чисто естественнонаучном отношении весьма скудны. Только хозяйственные замечания пронизывают описания, чередующиеся с рассказами об опасностях и ужасном этих мест. Например, Майоль Клюнийский (970), Бернард Хильдесхаймский (1101), Анно Кёльнский и др. Исключение составляет, пожалуй, Гюнтер Лигуриец, который с большим сильным чувством природы описывает ландшафт ущелья Веронской Клаузе. Альфред Бизе справедливо называет эту поэму XII века запоздалым отзвуком описания природы, как оно некогда исходило от Венанция Фортуната. Но все остальные отчёты показывают трезвый, тупой тон, господствующий вплоть до начала Нового времени и находящий свой тип в дорожном описании пфальцграфа Александра Цвейбрюккенского и графа Якоба Людвига Нассауского (1495–96). Здесь стоит описание Цюриха, Рапперсвиля и Везена на Валлензее: «Там и есть подлинная Швейцария, имеет мало деревень, а здесь один дом, там другой, но красивые луга, много скота и очень высокие горы, на которых лежит снег, выпавший, говорят, до Рождества Христова, твёрже любого камня». Мимоходом здесь упомянем также, что даже чувство природы и ландшафтное чувство немецкого народного эпоса обнаруживает мало глубокого смысла к явлениям внешнего мира. Образы и притчи, насколько они взяты из природы, крайне редки. Придворное художественное эпос, впрочем, обнаруживает тонкий взгляд на природу и рассказывает красочнее воспоминания о ней. У мастера Готфрида Страсбургского чувство природы подчас возвышается до самопереживания и живописного переживания, которое своей задушевностью напоминает любителей природы более позднего времени. Но путь до полного индивидуального отражения ландшафта и симпатетического переживания природы ещё долек. Ещё не хватает того тонкого чувства природы к лёгчайшим колебаниям наших северных ландшафтных часов, к тем нюансам, которые, как отблеск от природы, вспыхивают в зеркале души; нигде не выделяются силуэты душевного свершения, и как совершенно иначе растворялись тогда небо, свет и воздух в духе и краске. Для нас эти старые описания часто совершенно вводящие в заблуждение колористические толкования. Так скудно, так скупо и недостаточно часто для нашего современного чувства природы выражение. И миннезингерам ландшафт не много говорил, хотя они и находят нежные слова для флоры и фауны. Это, быть может, милое описание природы, но не глубокое переживание природы. Не хватает захваченности и сильного чувственного перевоплощения ландшафта и неба и света. И здесь почти нигде взгляд на лёгкие переходы и теневые силуэты нашего северного света или на вечно новые формы красоты облаков.
Всё это, однако, должно быть принято во внимание, чтобы лучше понять средневековое понятие природы и получить также представление о психологии и переживаниях природы учёных и о духовных эпидемиях этого времени. С парадоксальной фантазийностью и истеричностью средневекового человека соединяется душевная установка, которая во многом была способна легко формировать направляемые личности. Конечно, многое из средневековой «несвободы» восходит к этой душевной особенности и предрасположенности. Человек хотел оков и часто не мог иначе. Хотя рядом с этим снова дают о себе знать революционные, «еретические» движения, которые не приходят к покою в течение всего Средневековья и затем впадают в возбуждение и новое человеческое формирование Ренессанса.
Но всё же ошибочно обобщённо говорить, будто Средневековье не имело глубокого чувства природы. Только искать надо. Даже суровая пора между Каролингами и Гогенштауфенами, X и XI век, при всей скудости источников имеет предания, которые сообщают нам более интимное переживание природы. Так, и эта безотрадная эпоха обнаруживает чувство природы, чувственное формование увиденного на природе, особый род избирательности и образования, наивную восприимчивость к форме, цвету и свету и их странной закономерности. Различные элементы чувства природы можно уже вычитать из этих забытых средневековых первоисточников: эстетические наблюдения о лесе и деревьях, затем лугах, садах, цветах, светилах, временах суток, временах года, море, источниках, реках и т. д. Природная поэзия охоты делается ощутимой, и также настроения, исходящие от старых монастырских оснований, тихих берегов озёр и уединённых мест. И в этих средневековых латинских источниках цветёт весна, простирается светло-голубое, безоблачное летнее небо, навевает молчаливо начинающаяся усталость осени и даёт пустошь зимы людям падать духом. И здесь чувствуется трагическое ложиться смерти и все жестокие вещи душевной жизни, перед которыми ищут в природе защиту и забвение. И в этих людях жила тоска по дальним и синим туманным горам там далеко у горизонта, тоска по ландшафтам души, как бы окутанным дымкой сказки и погружённым в загадки бесконечности. Хотя страх и удивление ещё во многом окрашивают эти переживания природы, но при всей жёсткости формы восприимчивость и сравнение с человеческой жизнью часто доказуемы. Есть описания гор, одиночеств, цветников, толкования роста и умирания, всего странного круговорота природы с её простой и всё же столь удивительной мудростью, которые действительно написаны как тонко чувствующими людьми. Часто лишь короткие замечания, но сильные настроением и пережитые. Недавно Гертруда Штокмайер исследовала чувство природы в Германии в X и XI веках на основе средневековых источников и выявила удивительное. Давно забытые имена и причудливо поблёкшие предания выступают здесь из сумерек полумрака: Анно Кёльнский, Сигеберт Жемблу, автор хроники С. Михаила, аббат Витигово Райхенауский, аббат Рихерий, житие святой Анны, автор жизнеописания Генриха IV, Уффинг, Фрумунд, Acta Sanctorum, Fontes Rerum Germanicarum, старые латинские стихи X и XI веков, Monumenta Germaniae Historica, Scriptores Rerum Germanicarum, Thesaurus Anecdotorum Novissimus и многое другое. Чтобы назвать лишь один пример: как новеллистически тонко и жизненно свежо звучит эпизод из жизни императора Генриха IV! Усталые всадники, которые в солнечном зное сворачивают с военной дороги в душевшую рощу. Ослабление сонного летнего полудня овладевает ими. Склонившись, смертельно усталые, сидят они в своих сёдлах. Затем наступает зелёный мрак лесной тишины, что как высокий купол защищает от золотых солнечных стрел. Здесь стоит мельница. Её стук словно рассказ. И вот опускаются утомлённые воины на отдых в этой прекрасной лесной пустыне. Вдруг появляются вражеские оруженосцы. Короткая схватка. Удар за ударом. Тишина мирного места отзывается ударами убийства. Среди грезящего елового мрака смерть описывает круг вокруг усталых застигнутых врасплох, между тем как мельница в «своём рассказе» не умолкает. Но счастье короля победило, и враги окрасили своим разгорячённым кровью лесную поляну перед мельницей. Она же рассказывает всё это грядущим поколениям, славное место — как гласит предание: felix nimium es, et multi semper nominis, mola, ad quam trahit homines non tam tuum volubile officium, quam fama; quae et molendo pugnam illam narras, et narrando molis.
b) Практическое естествознание в эпоху схоластики
Естественнонаучные знания арабов — будь то прямо заимствованные из античности или как собственное достояние — во многом определяют картину схоластического естествознания. Но характер самого схоластического метода, в свою очередь, придал естественным наукам определённое направление, не в последнюю очередь основанное на особенности этой средневековой философии. Она, как показал Отто Вильман, признаёт за чувственными вещами подлинную реальность, но одновременно объявляет идеальное, интеллигибельное, в котором она находит сущность вещей, элементом бытия, как нечто большее, чем человеческий продукт мышления. Для схоласта наука о природе есть физика и потому относится к философии. Предмет естествознания — изменчивое, но оно имеет в виду неизменное познание как цель. Великий Фома Аквинский говорит: «Ум воспринимает виды материальных и изменчивых тел нематериально и неизменно в себя, т. е. по своему образу, ибо всегда воспринятое в воспринимающем по образу воспринимающего. Поэтому нужно сказать, что душа через разум постигает телесный мир в материальном, общем и необходимом познании» (Sum. theol. I, 83, 1). Естествоследование как таковое ценится и схоластикой. Она ведь говорит, что человеческий дух в этой деятельности выполняет важную научную задачу. Ведь познание интеллигибельного в чувственном (intellegibile in sensibili) (= законов в явлениях) составляет точно середину духовного поля зрения. При этом схоластика, конечно, рекомендовала уже опыт и эксперимент, индукцию и сравнение, хотя эти методы редко применялись и вытеснялись иными интересами. Но как бы то ни было, знали их. Индукцию определяют вполне в смысле Аристотеля (;;;;;;; = inductio), а именно как concludere universale ex singularibus. Часто возвращается в схоластических сочинениях слово «experimentum» и может быть переведено как опыт, но и как испытание. Упоминается также inductio imperfecta и completa, причём не хватает предостережений от преждевременных обобщений. Видно, как и здесь подлинный принцип схоластического естествознания не был столь враждебен знанию, как обычно полагают. Что он тогда с трудом пробивался, было обусловлено более эпохой и её иными интересами. Но заслуги схоластики и для истории естествознания велики: не только тем, что её методы познания дали ценное мыслительное орудие, но и тем, что способ обобщения и обзора был поучителен для естествознания и его стремлений включить себя в универсальное знание.
Уже шла речь о том, как быстро и верно великие достижения греческой астрономии выпадали из памяти раннего Средневековья. Как скоро забыли трудоёмкие спекуляции Птолемея, завершающего небесное созерцание античности, и как скоро исчезли и кое-где ещё живые, заимствованные из античности теории о шарообразной форме Земли и о сводящемся над Землёй небе как полной сфере. Фантазийные и подлинно очеловечивающие чудесные истории вступали на смену, как мы имели случай узнать у Космы Индикоплевста в VI веке. Что, впрочем, всегда снова находились учёные, которые, несмотря на все препятствия духа времени, желали примкнуть к античной астрономии, было упомянуто. Около 1000 года наступает эпоха самого низкого духовного интереса, и лишь в XI и XII веках из новооснованных высших школ и изучения великих греческих мыслителей начинает вновь цвести новая научная культура. Астрономия снова стала наукой, хотя, как мы видели, особенно благодаря неутомимой работе арабских учёных. В Западной Европе действовал тогда Альфонс X Кастильский (род. около 1226) как покровитель астрономии. Он привлёк арабских, еврейских и христианских исследователей, чтобы они под руководством Исаака ибн Саид Хассана, выдающегося раввина, выработали новые планетные таблицы. Надлежало прежде всего улучшить числовые данные в Альмагесте Птолемея, или элементы орбит планет, и именно на основе новых открытий арабов (например, вариации в движениях планет, в движении Солнца — вращение линии апсид, прецессия при суточном вращении сферы неподвижных звёзд и трепидация, т. е. её мнимая нерегулярность). Всё это дало, как уже сказано, совершенно новые вычисления, хотя и предпринятые в манере и способе Птолемея. Альфонсинские таблицы имели значение вплоть до коперниканского времени и являются последним словом античной астрономии.
Строго говоря, новые развития астрономии, начинающиеся с Николая Кузанского и Леонардо да Винчи, не относятся более к схоластике, вообще не относятся более к Средневековью. Они борются с собственно античным учением о так называемом совершенстве небесных тел. Земля и относящееся к ней не более тленны, чем небесное. Земля — звезда, как и любой другой. Для всех космических тел существуют единые закономерности. Во Вселенной всё движется, и потому также и Земля. Поскольку она также звезда, она может иметь и совершенное, или круговое, движение. Нам лишь кажется, будто мы находимся в неподвижном центре мира. Но это — заблуждение и иллюзия и т. д. Многие из этих воззрений подготовили фундаментальное учение великого Коперника и особенно дали твёрдую опору делу Галилея. Но не только Кузанский и Леонардо да Винчи были здесь прокладывателями пути, но также Георг Пурбах из Пойербаха (в Верхней Австрии) и Вольфганг Мюллер из Кёнигсберга во Франконии (Региомонтан). Первому мы обязаны превосходным изложением птолемеевской системы, астрономическими наблюдениями, поправками старых вычислений Птолемея, тригонометрическими открытиями и т. д. Пурбах изучал прежде всего Альмагест. От него происходит также «Quadratum geometricum» или «Gnomo geometricus». Региомонтан имел в своём богатом нюрнбергском друге Бернарде Вальтере (1430–1504) щедрого мецената, который приказал построить ему ценные инструменты. Кстати, Региомонтан сообщает об аппаратах и вспомогательных средствах, которые он считает неотъемлемыми: «opus Albionis», «Sphera solida» (небесный глобус), «Aequatorium», таблица с начерченным вокруг «centrum mundi» кругом, разделённым на 360°, как небесный экватор, в который положения планет для определённых моментов времени вносятся по твёрдым расчётам, Saphea (астролябия), планисфера, солнечные часы, цилиндр на стержне Архимеда, регула Гиппарха, астролябия кольцевая Птолемея, его «Regula magna», отвес и т. д. Он описывает также инструмент для измерения видимого диаметра кометы (около 1470), который не что иное, как «Baculus Jacob» (посох Иакова), известный всем мореплавателям и происшедший от «стержня Архимеда». Он служил собственно для измерения расстояний. Название «посох Иакова» для этого инструмента прослежено Зигмундом Гюнтером до 1342 года. Региомонтан сконструировал также около 1470 торквет, который позволял определить положение светила по долготе и широте, или, наоборот, по долготе и широте — время, наибольшую дневную высоту Солнца, длину дуги дня. До него, впрочем, у астрономов уже были подобные измерительные орудия. Региомонтан не изобретатель. Но он сконструировал и другое: например, птолемеевскую армиллярную сферу, аппараты для измерения высот Солнца (параллактическая линейка), звёздных расстояний, астролябии, весовые часы и т. д. Региомонтан работает затем, исходя из этих предпосылок, над эфемеридными вычислениями для Солнца, Луны и планет на эпоху 1475–1506. Его ученик Мартин Бехайм распространил эти знаменитые эфемериды в Испании и Португалии, где они были успешно использованы выдающимися географами и путешественниками. Колумб использует их, Америго Веспуччи, Бартоломеу Диаш, Васко да Гама и т. д., причём они применялись при первых астрономических определениях местоположения открытых областей, при определении пограничных, или демаркационных, линий и т. д. Кузанский и Региомонтан участвовали также в календарной реформе. Первый представил свои предложения Базельскому собору (1436). Региомонтан был даже призван папой Сикстом IV в Рим (1475), чтобы здесь как математик и астроном помогать папской комиссии. Ранняя смерть учёного сделала завершающую работу невозможной, и улучшения к тому времени уже на 10 дней неверного юлианского календаря не могли быть доведены до конца. Лишь через 100 лет созрело под эгидой папы Григория XIII новое календарное сообщение как труд врача и натурфилософа Алоизия Лилио из Чиро в Калабрии. От далеко идущего значения были также астрономические труды Пьера д'Айи (Альякуса; 1380–1452), к которым примыкали географические представления великого Колумба. Он, впрочем, относится уже к позднему Средневековью. При Венском университете действовали учёные, которые по своей главной специальности, собственно, были теологами, но проявляли к астрономии большой интерес и несомненно её поддерживали. Здесь следует назвать Альберта Саксонского († 1394) и Лангенштейна (Генриха Гессенского; 1325–1397).
Положение схоластики в истории физики, несмотря на её значительную зависимость от арабской науки, отнюдь не лишено значения. Здесь прежде всего следует назвать трёх учёных, которых мы относим к величайшим естествоиспытателям Средневековья: Альберта фон Больштедта (Альберта Великого), Роджера Бэкона и Витело из Силезии.
Хотя доминиканскому монаху Альберту фон Больштедту (1193–1280) из Лауингена как физику нельзя приписать какое либо прямое открытие, он тем не менее заслуживает почётного места и в этой дисциплине. Несомненно, он был тонким механиком и искусным экспериментатором, который вновь и вновь настаивал на опыте и сравнении. Его репутация сведущего человека в области механики и различных технических искусств, безусловно, не была безосновательной, хотя, разумеется, и здесь средневековая склонность к фантазированию охотно провозглашала гениального доминиканца чудотворцем. Альберт выделялся как талант индуктивного мышления, о чём особенно свидетельствуют его познания в химии и алхимии. В истории наук он имеет большое значение как естествоиспытатель и алхимик. В частности, он считается подлинным основоположником схоластики и гениальнейшим немцем средневековой теологии и философии. Альберт Великий происходил из благородного рода Больштедтов и родился в Лауингене в Швабии. Он трудился как доминиканский монах в монастырях в Кёльне, Хильдесхайме и др. Его учеником был гениальный Фома Аквинский. В 1260–1262 годах Альберт был епископом Регенсбурга. Он скончался в 1280 году в Кёльне. Это был истинный немецкий учёный. В 1622 году папа Григорий XV причислил его к лику блаженных. За его колоссальную учёность его называют doctor universalis («всеобъемлющим доктором»). Прочный славу он снискал как исследователь, толкователь и интерпретатор аристотелевской системы, хотя нередко следовал по стопам Ибн Сины: универсалии существуют ante res (до вещей), то есть в божественном разуме; как общее для отдельных вещей они пребывают in rebus (в вещах); посредством нашего абстрактного мышления они существуют post res (после вещей). Среди его главных трудов известны: «Сумма теологии», комментарий к «Сентенциям» Петра Ломбардского, труды по естественным наукам и др. Фолиантное издание его сочинений в 21 томе вышло в 1651 году в Лионе, а затем с 1890 года в Париже — издание в формате кварто. Легенда охотно изображала Альберта чародеем и чудотворцем, что, вероятно, также способствовало тому, что ему были присвоены почётные титулы «Magnus» («Великий») и «Doctor universalis». По всей видимости, он был скорее универсальным гением, нежели человеком, сосредоточенным на самобытных идеях и нацеленным на детали. Его величайшим трудом стала систематическая упорядоченность сочинений Аристотеля — в особенности естественнонаучных, — причём он, правда, широко использовал арабские комментарии.
Мировоззрение Альберта, — которое здесь можно лишь кратко упомянуть, — отводит разуму определённые границы и запрещает ему стремиться к раскрытию тайн Откровения. Там, где он находил у арабов антихристианские понятия и представления, он боролся с ними, прежде всего с их пантеизмом и учением о вечности мира. Не одно лишь завершение знания имеет значение, но и присущий науке характер мудрости, который, собственно, и составляет самую глубокую науку и философию. Альберт был фактически первым, кто энергично вернул западному миру знания античного естествознания (разумеется, облечённые в арабскую форму). Несомненно, он был самым продуктивным естествоиспытателем схоластики. Он во многом обязан оживлённой интеллектуальной жизни своего проницательного ордена, из которого как раз в XII веке вышел, например, не кто иной, как гениальный немецкий математик и физик Иорданус Неморариус (Иоганн Саксонский). Последний работал в области статики и стереографической проекции. Если мы здесь хотим забежать немного вперёд и сказать кое что, что, строго говоря, не относится непосредственно к физике, то сделаем это ради связности изложения. Оригинальным достижением Альберта было то, что он довольно тщательно наблюдал снежные фигуры. Он первым обратил внимание на различие между солнечным и физическим климатом, чем проложил путь к более глубоким познаниям в области учения о зонах. Античное представление о том, что обитаемы лишь оба умеренных пояса (это учение восходит к Ксенофану и Пармениду), благодаря этому уже подверглось основательной корректировке. Однако крупнейшие заслуги Альберта как естествоиспытателя лежат всё таки в области описательных естественных наук, о которых мы ещё будем говорить.
Роджер Бэкон (родился около 1210–1214 годов близ Илчестера в графстве Сомерсет, умер после 1292 года), знаменитый doctor mirabilis («чудесный доктор»), принадлежит, — как вновь доказал Себастьян Фогль, — к числу гениальнейших естествоиспытателей и, в частности, физиков Средневековья. Он учился в высшей школе в Оксфорде, где преподавал его родственник Роберт Бэкон. Его духовное созревание пришлось на время, когда доминиканцы и францисканцы как ордена переживали свой первый культурный подъём. Роджер Бэкон находился в самом центре их соперничества. Однако вскоре особенно францисканцы оказали мощное влияние на Оксфордский университет и направили туда своих одарённых представителей, таких как Роберт Гроссетест (1175–1253), физика, математика и энциклопедиста, а позднее епископа Линкольнского, затем Адама из Марша, doctor illustratus («прославленного доктора»), и др., в качестве преподавателей и организаторов. У них, а также у талантливого естествоиспытателя Петра Перегрина из Махарнкурии (Марикура) Роджер Бэкон сидел как ученик и друг и слушал курсы по теологии, философии, физике и естественнонаучной энциклопедии. Именно эти учёные разожгли в нём дремавшие эмпирический склад ума и богатую экспериментальную одарённость. Например, сам он так отзывается о Роберте Гроссетесте: «Существовали выдающиеся мужи, такие как епископ Роберт Линкольнский и Адам из Марша, которые объясняли причины всех явлений согласно математическим законам. Мы ясно видим это из их трудов, посвящённых ходу лучей, — как это происходит в случае радуги, комет, цветов и небесных явлений».
Однако Роджер Бэкон ещё не принял решения, какому ордену он посвятит свою жизнь! В этом гениальном человеке боролись самые разные намерения и сомнения. Около 1240 года он уезжает из Оксфорда в Париж. Здесь, в столице тогдашней науки, он познакомился с арабо еврейской учёностью, прежде всего с Аристотелем и его арабскими комментаторами, с великими арабскими естествоиспытателями и врачами (Ибн аль Хайсамом, Ибн Синой, Аверроэсом и др.) и с этой позиции продолжил свои естественнонаучные занятия. Особенно его привлекала физика. В Париже он также получил степень доктора теологии, хотя главным его интересом оставалась естественная наука. О его неутомимых занятиях свидетельствует его обращение к папе Клименту IV: «С юности я занимался наукой и языками, собрал много полезного и упорядочил по авторам. Ибо я искал дружбы всех учёных среди латинян и сам обучал юношей языкам, геометрии (in figuris), арифметике (in numeris), астрономии (in tabulis), экспериментальной науке (in instrumentis) и многому другому необходимому… Если бы каждый прилагал столько же усилий, сколько и я, значительная часть физики была бы разработана более полно; ведь в течение двадцати лет я истратил более 2000 либр на редкие труды, различные инструменты и эксперименты» («Opus III»). Примерно в 1250 году он вернулся в Оксфорд и, вероятно, в это время вступил в орден францисканцев. Однако это решение оказалось не слишком счастливым, поскольку Роджер Бэкон с большим трудом и мучительно переносил строгость и связанность монастырской жизни. Его пылкий дух, во многом предвосхищавший беспокойность и подвижность эпохи Возрождения, невозможно было обуздать узкими правилами принуждения, а его свободный, совершенно новый способ заниматься и организовывать науку вскоре сделал его непопулярным и подозрительным.
Он считался представителем «тайных наук»; его дерзкие эксперименты, шедшие вразрез со всякой теологией и традицией, рассматривались как несовместимые с уставом ордена. Даже такой тонкий ум, как Бонавентура, ставший в 1255 году генеральным настоятелем ордена, уже не мог его удержать и вынужден был высказать ему упрёки и нарекания. Вскоре Роджер оказался в полном одиночестве: друзья и покровители умерли, новый круг учеников был слишком слаб и не имел влияния. В 1257 году его перевели в монастырское здание в Париже, где для него началась мрачная пора, полная тягот и унижений. Сам он рассказывает об этом в своём главном труде и рисует нам это тяжёлое и лишённое событий существование как жизнь узника. Несомненно, в то время Роджер Бэкон мог стоять на грани внутреннего краха. Однако более счастливые дни с лучезарными надеждами вновь вырвали его из этой тьмы: его покровитель Гвидо Фулькоди был провозглашён папой под именем Климента IV. Под его защитой Роджер Бэкон вновь воспрянул и написал, — хотя и под бременем своей бедной монашеской жизни, — дело всей своей жизни: «Opus maius», «Opus minus» и «Opus tertium». Последнее произведение представляет собой извлечение из «Opus maius». В 1267 году он передал этот ценный труд вместе с зажигательной линзой (crystallum sphaericum) папе. Однако его надёжный покровитель слишком рано скончался. Григорий X, человек, близкий к Бонавентуре, не был другом Роджера. Так вновь наступили тяжёлые времена и горечь жизни учёного, скованного в своих действиях. Снова на него сыпались упрёки и дисциплинарные меры. Тогда (в 1271 году) он излил всё своё горе в труде «Compendium studii philosophiae». В 1278 году на него обрушилось несчастье во всей своей силе: после строгого расследования по приказу генерального настоятеля ордена Иеронима из Асколи он вновь был заключён в многолетнее заточение. Целых 14 лет Роджер Бэкон влачил своё существование в унылой повседневности монастырского узника, хотя и продолжал неустанно трудиться над проблемами, которые волновали его жаждущую научной работы душу. В 1292 году его освободил генеральный настоятель ордена Раймунд Гальфреди. В этом же году появилось «Компендиум теологии» Роджера. С этого времени сведения о нём прекращаются.
Жизнь Роджера Бэкона была жизнью непонятого исследователя, которому пришлось до конца испить чашу тягот и трудностей средневекового учёного сословия. Он жил в эпоху, отягощённую предрассудками, в условиях жёсткой связанности, которые невыносимо затрудняли для него всякую эмпирическую работу и более свободное созерцание природы. И всё же чего только не совершил этот неугомонный человек, несмотря на все препятствия, встававшие перед ним, — он сделал многое великое и опережавшее своё время! Он стал самым значительным физиком схоластики. Правда, его путь был чрезмерно обременён страданиями и лишениями, и почти эти мучительные бури отбрасывают мрачный отсвет на его богатое наследие. В тяжёлой атмосфере несвободной, хотя и добровольно избранной жизни он, тем не менее, всю жизнь ощущал себя вознесённым над узостью своего окружения и увлекался мыслями своей науки далеко за пределы самого себя. Роджер Бэкон не растворился в безнадёжных спорах своей эпохи и не растратил свои силы на протесты или полемику. Вся его жизнь была научным трудом. Он отвергал всякую необузданную комбинаторику. Он слишком хорошо знал ценности и потребности науки своего времени.
Как естествоиспытатель Роджер Бэкон, как уже упоминалось, усвоил фундаментальные идеи от своих учителей и друзей — Роберта Гроссетеста, Адама из Марша и прежде всего от одарённого экспериментатора Петра Перегрина из Марикура (Пикардии). Последний был также автором небезызвестного трактата о магните. От него Роджер перенял практику эмпирического подхода. Разумеется, в основных вопросах он стоит на почве античности. Аристотель, Евклид (геометрия и оптика), Птолемей (оптика), Тидей (оптика), Феодосий (геометрия сферической поверхности), Плиний Старший (энциклопедические сведения), Сенека (физика в целом и метеорология), Солин, Августин (астрономия и учение о сущности зрительного восприятия), Боэций (480 г. н. э.), Кассиодор (477 г. н. э.), Константин Африканский (анатомия глаза и мозга) и Иорданус Неморариус (умер в 1137 году; механика и математика) — вот его источники западной науки. Его подлинными авторитетами — особенно в области оптики — были труды арабских естествоиспытателей: прежде всего Ибн аль Хайсам (Альхазен; упомянутый труд по оптике), Ибн Сина (Авиценна; в особенности теории о перспективе в сочинениях «Al Shafa», «De animalibus», «De anima»), Ибн Бозд, аль Кинди (оптические труды), Табит ибн Курра (физика и астрономия), аль Фараби (философские труды, энциклопедия), аль Фаргани (астрономия), аль Баттани (астроном), Альбумазар (885 г.; астрономия), аль Газали (1059–1111; логика), аз Заркали (астроном), Хали Абенрапель (около 1100 г.; астрономия в связи с медициной и астрологией: ятроматематика), Артефий (алхимия и оккультные учения), Эль Кабиси, Машаллах ибн Атари, астрономы Исаак Израэль и Алтавикус.
Роджер Бэкон был до глубины души эмпириком. При этом он признаёт авторитет Августина в вопросах мудрости и религиозных тайн, а также авторитет Аристотеля, «князя философии», который превосходит всех как естествоиспытатель. В своей схоластической философии он занимает промежуточную позицию между реалистом и номиналистом. Несомненно, в его мышлении присутствуют отдельные акценты неоплатонизма. Он подвергает резкой критике науку и её методы. Он указывает на то, что их прогресс сдерживается ложной почтительностью к авторитетам прошлых времён, «ибо нынешние поколения должны идти дальше прежних, поскольку они являются наследниками всего прошлого». Или он говорит: «Я уважаю Аристотеля и считаю его князем философов, но я не всегда следую его мнению и отхожу от него. Аристотель и другие посадили древо науки, но оно ещё далеко не пустило все ветви и далеко не принесло всех своих плодов» («Opus maius», I, 55). Всякое исследование основывается на изучении природы. Это следует понимать не как теоретический тезис, а как реальное действие, реальное наблюдение и реальное сопоставление. Естествознание можно изучать только на природном объекте, а не посредством филологических споров о естественнонаучных трудах древних авторов. Естествознание, — говорит Роджер Бэкон, — это экспериментальная наука (scientia experimentalis). Это словосочетание впервые встречается именно у этого учёного. Но и без математики естествознание невозможно. Всякая физика в известном смысле всегда является математической физикой. Астрономия без математики — не наука. Естественнонаучные заблуждения можно уменьшить, если исследовать внутренние причины заблуждений, ошибок и несовершенных наблюдений. Свою экспериментальную науку Роджер Бэкон резюмирует примерно следующим образом: «1. Эта наука подтверждает результаты, уже полученные другими науками, прежде всего математикой. 2. Она проникает глубоко к основам и границам науки и ищет там великие истины, которых нельзя достичь никакими иными средствами. 3. Она рассматривает свои результаты не только в связи с другими науками, но и самодостаточна, обращена к прошлым, настоящим и будущим вещам, к наблюдению великих законов природы, — и потому она является первой и царицей всех наук».
В своих специальных познаниях в области физики Роджер Бэкон во многом опирается на античность и арабов, хотя он и не, — как полагает его исследователь и издатель Себастьян Фогль, — представил собой простую компиляцию. Бэкон гениально обобщал, выделяя существенное из второстепенного и многословного. Он основательно продумал заимствованное и самостоятельно встроил его в ход своих мыслей. Ясность и свежесть восприятия, пластичность мышления, сильная наглядность и продуманное, сдержанное комбинирование составляют его метод в детальном исследовании; но и как систематизатор он проявил мужество и благоговение подлинного естествоиспытателя. Всюду он, однако, применяет критику и отвергает поспешную почтительность к авторитетам. Но его величайшей заслугой, как мы уже говорили, является новая, ясная и убедительная методология точной экспериментальной науки, и на ней он построил всю свою физику. Он стремился к более глубокому постижению единства её явлений и настойчиво добивался раскрытия простейших групп фактов и элементов в ходе явлений. Он занимался почти всеми областями физики. Прежде всего — оптикой, или «наукой о перспективе»: теорией зрения, или учением о «специях» (species). Под этим последним термином понималось изображение, исходящее от предмета и распространяющееся сквозь воздух. Затем оно посредством нервов достигает sensorium commune и становится species impressa. В сознании и в акте познания оно в конечном счёте преобразуется в species expressa. Теперь Бэкон исследует способ и характер распространения «специй», их три измерения, затем время, которое требуется для распространения света, пересечение и смешение «специй», силу воздействия, оптику и анатомию глаза (оболочки, жидкости, свойства частей глаза, место возникновения зрения, условия зрения, оптические иллюзии и др.), отражение (катоптрика; аппарат для определения законов отражения), зеркала (плоское зеркало, выпуклое зеркало, сферическое вогнутое зеркало, параболическое вогнутое зеркало), преломление (диоптрика; аппарат для измерения угла преломления, изменение изображений вследствие преломления лучей, увеличительные стёкла, зажигательная сфера и др.), природу радуги, камеру обскуру («изображения, создаваемые через отверстие») и др. При этом Роджер Бэкон также затрагивал учение о тепле, акустику, кое что из механики (о природе материи, веса, давления воздуха, форме Земли и мира, приливах и отливах), но в этих областях он не достигает уровня античных и арабских предшественников. Он также проводил наблюдения над магнетизмом. В целом весь его материал и результаты покоятся на античной и арабской основе. Здесь невозможно критически рассмотреть все эти физические теории, и мы отсылаем к специальным работам Себастьяна Фогля, Чарльза, Э. Видеманна, Джебба, Бриджеса и Брюера. Мы говорили, что идеи Роджера покоятся целиком на знании античности и арабов. Во многом он, однако, вышел за пределы своих учителей. Ему была известна сферическая аберрация; многое из того, что ошибочно выставляло его как первого изобретателя телескопа; он составлял остроумные расчётные поправки для усовершенствования юлианского календаря и др. В его сочинениях идёт речь и о порохе, и о компасе, и об авиации (летательных аппаратах), и о необычных увеличительных стёклах и пр. Пророческое, исполненное предчувствий высказывание Роджера Бэкона сегодня вновь актуально: «Можно создать водные суда, которые будут двигаться на вёслах без участия людей, так что, пока ими управляет один человек, они будут идти с большей скоростью, чем если бы они были полны гребцов. Также можно построить повозки, которые без участия животного будут приводиться в движение с неимоверной стремительностью». Здесь он также продемонстрировал проницательный взгляд в будущее.
Наряду с Альбертом Великим и Роджером Бэконом одним из наиболее интересных учёных схоластического естествознания является Витело. Он родился около 1230 года на территории тогдашней Польши, то есть в Силезии (в местности между Лигницем и Бреславлем). Его настоящее имя — только Витело, поскольку обозначения вроде Вителло, Вителлио или Чёлек не имеют исторического основания. Его отец был немцем, переселившимся из Тюрингии, мать — полькой. Поэтому он называет себя «Thuringopolonus» («тюринго поляком»). В 1260 году он учится в высшей школе в Падуе, где занимается естественными науками, математикой и философией. Вскоре после этого его путь лежит в Витербо, тогдашнюю резиденцию римской курии. Здесь у него сложились тесные связи с Вильгельмом из Мёрбеке — переводчиком птолемеевской оптики и архимедовой гидростатики, занимавшим должность пенитенциария апостольского престола. В то время Витело, по его собственным словам, работал над сочинением о «ступенях сущего» («De Ordine Entium»), но оставил его, чтобы завершить свой значительный естественнонаучно математический труд «Перспектива». Наряду с этим интересным сочинением особенно ценным для истории философии является приписываемый ему Клеменсом Бёмкером трактат «De intelligentiis». Вероятно, он идентичен прерванной тогда работе Витело «De Ordine Entium». Основополагающие части «Перспективы» возникли в Витербо и Падуе и получили там решающие импульсы. Около 1270 года он, по всей видимости, посвятил этот труд Вильгельму из Мёрбеке. Вероятно, Витело имел отношение к курии и был духовным лицом. Возможно, он умер вскоре после 1270 года в премонстрантском монастыре Викуань близ Валансьена.
Свои естественнонаучные взгляды он изложил прежде всего в «Перспективе». — книге, которая уже в Средневековье получила широкое распространение. Впервые она была напечатана в 1535 году у Иоганна Петреиуса в Нюрнберге, затем в 1551 году последовало переиздание у того же издателя, а в 1572 году — второе, исправленное издание Фридриха Риснера, вышедшее в Базеле. Естественнонаучная основа — философия и оптика Ибн аль-Хайсама, как он излагает их в своём сочинении «De Aspectibus». Несмотря на это сознательное опирание на образец, Витело предлагает самостоятельный труд, в особенности со стороны психологической. Как философ он представляет собой смесь аристотелика и неоплатоника, как и многие мыслители эпохи высокой схоластики. Он основательно исследует ассоциацию и апперцепцию, строит всё на собственном опыте и является мастером систематического упорядочения и обобщения. Витело стремится к целостности и даёт нам законченное учебное руководство по оптике, катоптрике, диоптрике и геометрии. Клеменс Бёмкер, который, собственно, лишь впервые образцовым образом раскрыл нам личность и труд этого человека, также вновь сделал «Перспективу» доступной в критическом тексте. Её содержание примерно следующее. Основополагающие геометрические предложения, ясно изложенные, открывают сочинение. Затем следует физическое рассуждение о распространении света. Чтобы можно было объяснить восприятие света глазом, Витело излагает устройство глаза, прямое зрение, особенности видимого и зрительные иллюзии при прямом зрении. Далее следует исследование отражённого света и видов зеркал (одно плоское зеркало, три выпуклых и три вогнутых), причём особенно подробно обсуждаются свойства плоского зеркала. К этому примыкают рассуждения об обработке цилиндрических и конических выпуклых зеркал и цилиндрических и конических вогнутых зеркал. Изложение явлений преломления света при переходе из одной прозрачной среды в другую завершает книгу. Она, подобно трактату «De intelligentiis», пронизана импульсом неоплатонического мышления, исходившего прежде всего от Плотина и Прокла. Витело, таким образом, говорит скорее из того своеобразного высокосхоластического движения, которое стоит дальше от тогдашних официальных традиций Аверроэса, Августина и Аристотеля, но, несомненно, оказало могущественное влияние на многих схоластиков и вплоть до дней мистики и раннего Ренессанса. Все низшие явления суть отражение идеального высшего мира! Но всегда Витело остаётся точным естествоиспытателем и математиком. Всюду в кругу его наблюдений, произведённых с острой и избирательной критикой, он проявляет индуктивный ум: будь то в различении содержаний восприятия на непосредственно ощущаемые и ассоциативные элементы, будь то в его теориях бессознательных умозаключений или в его исследованиях проблем глубинного измерения в пространственном восприятии и прочего. Взгляды Витело на преломление — хотя они во многом целиком опираются на греческие и арабские основы — были также весьма проницательными и направлены на то, чтобы ближе связать преломление и возникновение радуги. Уже Аристотель занимался этим вопросом, причём, впрочем, трактовал проблему скорее с геометрической стороны. Явления цветов он объяснил. Витело при всей зависимости от Ибн аль-Хайсама — одарённый физик, хотя он и не достигает самостоятельности Роджера Бэкона в методе. Но, безусловно, он — математически точный естествоиспытатель, который с тонким пониманием передаёт знания Ибн аль-Хайсама и античные познания последующему времени.
Из других исследований в области средневековой физики сюда относится изобретение очков, относящееся к концу XIII или началу XIV века. У Роджера Бэкона, собственно, уже встречаются совсем лёгкие предчувствия этого. Не вполне достоверно, действительно ли Сальвино дельи Армати († 1317) или Александр де Спина соединили шлифованные стёкла в парные очки. Очень одарённым оптиком того времени был также монах Дитрих из Фрайберга в Саксонии (1310), который много занимался явлениями преломления и привлекал их для объяснения возникновения радуги. Значительно опережая своё время, Дитрих Фрайбергский отстаивал для главной и побочной радуги наши современные научные толкования, хотя и за исключением картины цветов. Конструированием часов (гиревых часов) занимались уже рано Пацифик из Вероны (840) и Вильгельм из Хирзау (конец XI века) и ввели их в общее употребление. С 1120 года гиревые часы известны в монастырях. После 1360 года появляются первые башенные часы в Верхней Германии и в Швейцарии. В 1370 году немецкий механик Генрих из Вика сконструировал часы с боем и регулирующим балансиром, и примерно в то же время работает и знаменитый мастер часового дела Джованни де Донди (Далл'Орольо). Позднее Нюрнберг стал столицей часовой техники и прикладной механики вообще и сохранял это первенство вплоть до 1600 года. Уже в 1485 году Бернхард Вальтер установил здесь свои большие астрономические часы, около 1500 года появляются в продаже первые «нюрнбергские яйца» (эллипсоидные карманные часы), башенные часы конструируются с чудесными механизмами и календарными приспособлениями и т. д. Всё это было вообще основано на механическом ремесле тогдашнего Нюрнберга, к которому восходят и другие изделия, например обработка бумаги и латуни, волочение проволоки, воздушные ружья и т. д. Упомянутые нюрнбергские карманные часы имеют своим изобретателем Петера Хенлайна из Страсбурга, переселившегося во Франконию.
В Англии работал Гиральдус Камбренсис, особенно при высшей школе в Оксфорде. Хотя он был скорее географом и читал там первую лекцию такого рода, он всё же работал и как физик — например, его познания о физике атмосферы и прочее. Низовый шотландец Иоанн де Сакробоско († 1256), чья «Sphaera materialis» (элементарная сферика) стала широко известным компендиумом. Из других физиков того времени назовём известного особенно как оптика Иоанна Пекхема († 1292), Вильгельма из Конша, Томаса Брадвардина († 1349; исследования о материи и бесконечности), а также учителей и друзей Роджера Бэкона, о которых уже шла речь. Что великий Фома Аквинский является, так сказать, предшественником механической теории тепла, хотелось бы здесь упомянуть.
Если мы обратимся к географическим дисциплинам того времени, поскольку они связаны с естествознанием, соответственно физикой, то прежде всего следует назвать одного поэта, которого, собственно, как учёного не так-то легко причислить к развитию естественных наук: Данте Алигьери (1265–1321). Он опирался на естествознание арабских космографов, затем на Альберта Великого и Брунетто Латини. Данте, как уже упоминалось, был энергичным сторонником учения об антиподах. Он также почти слово в слово заимствовал теорию зарождения Альберта (25-я песнь «Чистилища»). Он был гениальным физиком и космографом. Его взгляды на шарообразную форму Земли приблизились к твёрдому убеждению, что наш земной шар на противоположной стороне обитаем. Учение для того времени дерзкое. Ведь даже Колумбу пришлось незадолго до своего перевернувшего мир открытия Америки принять поправку со стороны учёных Саламанки, утверждающих, что другая половина Земли не обитаема, поскольку это противоречило бы Библии и святым отцам церкви Лактанцию и Августину. Но вернёмся к Данте. Он неоднократно высказывается в своей «Божественной Комедии» и в «Пире» по вопросам математической и физической географии. Не вполне достоверно, является ли написанное около 1304 года исследование «De aqua et terra» трудом Данте. Вопрос остаётся открытым. Здесь прежде всего проводится основательное физическое исследование ложного, но в Средневековье широко распространённого учения, будто Земля и вода суть две эксцентрические сферические массы. Как бы то ни было, несомненно, что уже то время обладало заслуживающими внимания географическими познаниями. Раймунд Луллий около 1300 года работает над усовершенствованием античной греческой корабельной навигации, которая в последующее время, впрочем, была приписана так называемому «мартелойо». В XIV и XV веках появляются компасные карты, во многом выполненные по старой плоской карте тирца Марина. Примерно в это время корабельный компас становится всё более известным в Западной Европе. Изобретение этого важного инструмента на Западе всё ещё несколько скрыто во мраке или неизвестности, хотя мы и знаем, что китайцы были с ним знакомы. Действительно ли компас на Западе восходит к несколько мифической фигуре Флавио Джойя из Амальфи? Это не вполне достоверно. Однако североуказание упоминается уже к концу XII века. Здесь идут в счёт два поэта: Гиот де Провен и Жак де Витри. Альберт Великий уже близко знаком с компасом и говорит о нём отнюдь не как о новинке.
Из исследователей-путешественников, чьи открытия принесли также естествознанию богатый урожай, назовём первого немецкого географа Адама Бременского (около 1075). Его исследование «О островах Севера» обнаруживает уже ясное географическое понимание и избирательную критику к преданиям и этнографическим сказаниям. Центральная Азия и Китай в это время часто называются как цель географических исследований, как и вообще теперь научный момент у путешественников выступает сильнее. Например, у Плана де Карпина, Бюсбека и др. Что эстетические интересы к ландшафту полностью вытеснялись экономическими интересами и сухим описанием, или тем, что могло занимать тогдашнего крупного торговца или финансиста, мы уже говорили при случае отчётов крестоносцев. Но самое значительное, что та эпоха может предъявить в смысле географическо-естественнонаучных достижений, — это прямо-таки поразительные заслуги венецианца Марко Поло, который в 1262 году вместе со своим братом Николо проник в тогда совершенно неизвестную Монголию. Здесь его связали дружеские отношения с двором Хубилай-хана, при правлении которого монгольское государство достигло большого расцвета. В 1275 году братья во второй раз прибыли после несказанно трудного, четырёхлетнего путешествия в резиденцию великого хана, после чего Марко был уполномочен правительством в качестве руководящего государственного служащего и администратора китайских городов. Эта деятельность позволила высокоодарённому венецианцу приобрести всё более глубокое знание далёких и неизвестных стран, познакомиться с нравами, обычаями, ландшафтом, флорой и фауной, а также с горным делом, средствами питания и удовольствия и многим другим. Дальнейшее счастливое обстоятельство привело его к его важнейшему открытию: когда он по политическим делам хотел отправиться в Персию, а военные волнения преградили путь через внутренние области Азии, он искал и нашёл морской путь из Китая в Европу. В 1291 году оба брата отправились в путь и в 1295 году прибыли в Персию, откуда затем вернулись на родину, в Венецию. 24 года они были вдали от неё. Интересно, что Марко Поло в 1298 году, в связи с военным пленом в Генуе, продиктовал все свои путевые впечатления и admirable результаты исследований в тюрьме на французском языке. Это произведение, которое недавно было основательно исследовано Эдмундом О. фон Липпманом, По и Кордье и Юлем, показывает нам лишь теперь, что совершил этот гениальный путешественник. Он, несомненно, был первым европейцем, который пересёк всю Азию во всей её полноте, знал собственно Китайское царство и видел берега Тихого океана. Уже его путь в Монголию позволил ему узнать: Армению, Сирию, Месопотамию, Персию, Афганистан, Туркестан, Памирское плато, монгольскую пустыню, всю Монголию и Маньчжурию и, наконец, Пекин. Знаменитый обратный путь шёл от порта Зайтун в Южном Китае сначала в Кохинхину, Тонкин, Камбоджу, Зондский архипелаг, Суматру, затем к Андаманским и Никобарским островам, Цейлону, побережью Передней Индии, Персидскому заливу, Персии, Армении, Трапезунду, Константинополю, Негропонту и Венеции. К этому добавляются ещё большие путешествия, которые Марко Поло предпринял как чиновник Хубилай-хана и которые привели его во внутренние области Китая, Тибет, Сиам и Бирму. Он был первым европейцем, увидевшим эти страны, а также узнавшим о существовании Японии (островное царство «Жих-пэнь-квэ», то есть «страна восходящего солнца»). Никто до Марко Поло никогда не имел известий об этих далёких странах или даже слышал их названия. Однако его время его не поняло, ибо лишь значительно позже наука приняла мнимого сказочника всерьёз. Великий флорентийский географ Тосканелли (XV век) приобрёл для него, пожалуй, самых знаменитых последователей и читателей, и прежде всего одного, чьё имя никогда не будет забыто: Колумба! Как уже упоминалось, Марко Поло своим путевым трудом создал и как естествоиспытатель классический источник, который принёс ценное не только оро- и гидрографам, метеорологам, минералогам и геологам, но также и химикам, зоологам, ботаникам и др. Сколько интересного здесь говорится о каменном угле как топливе, металлах, драгоценных камнях, средствах питания и удовольствия, нефти, индиго, хлопке, шёлке, кожевенном производстве, пряностях, лекарствах, снадобьях, изготовлении фарфора и т. д. Тогда воспринимавшиеся как небылица тонкие наблюдения на высоте, например, «что на высокогорье Памира, из-за огромного возвышения гор и резкости воздуха, огонь не такой яркий и горячий, как на равнине, и пища не варится так же». Вода, впрочем, закипает на высотах Памирского плато уже при примерно 83°. Его химические наблюдения, как показал Эдмунд О. фон Липпман, весьма обширны.
Развитие химии в схоластическую эпоху мы уже частично затронули при обсуждении арабского естествознания, в частности в отношении вопроса о подлинном Гебере и латинских сочинениях Западной Европы под его именем, которые возникли лишь в XIII и XIV веках и не имеют с арабом ничего общего. Под покровительством знаменитых имён в то время появляется множество химических трудов. Но и Западная Европа всегда занималась химией, алхимией и химической техникой, и известными исследователями в этой области были Альберт Великий, Арнальд из Виллановы, Винцент из Бове и др. Не на последнем месте здесь была и работа, промышленность и ремесло, которые дали этой дисциплине прочную основу. Ведь происхождение предписаний ювелирного искусства следует искать отчасти в верных, отчасти в ложных теориях алхимии. Безусловно, многое здесь перешло прямо из античности через устную традицию или через передачу римских лабораторных или мастерских секретов в Средневековье. То есть без обходного пути через арабов! Разумеется, слишком многое утрачено, чтобы здесь можно было сказать что-то окончательное. Однако несомненно — на что указал также Марселен Бертло, — что методы промышленников античности, как и сегодня, описывались в трактатах и компендиумах, которые служили членам ремесла для практического пользования и передавались от руки к голове с древнейших времён древнего Египта вплоть до дней Римской империи и Средневековья. Сюда относится, например, египетский папирус, найденный в Фивах (ныне в Лейденском музее). Он относится к III веку н. э. и написан по-гречески. Мы находим здесь богатое множество химических знаний, относящихся прежде всего к промышленности благородных металлов и красильному делу, ибо все эти техники образовывали тогда единое целое. Алхимия и красильное искусство — ведь и ювелиры «окрашивали» с помощью хитрых приёмов своё золото — принадлежали друг другу. Бертло сказал: «Мнимые процессы трансмутации, которым верили на протяжении всего Средневековья, по своему происхождению были лишь приёмами для изготовления сплавов более низкого содержания, то есть для фальсификации и подражания благородным металлам. В конце концов те, кто занимался этой практикой, действительно вообразили, что от подражания золоту можно перейти к его действительному сотворению, в особенности с помощью сверхъестественных сил, которые призывались магическими формулами». Важнейшие химико-технические руководства западноевропейского Средневековья — это трактаты, которые тесно примыкают к металлургическим сочинениям греко-египетских алхимиков и ювелиров, причём древнейшие (написанные на латыни) таковы: «Предписания для красильного дела» (Compositiones ad tinguenda), древнейшая известная нам рукопись которой относится к VIII веку и хранится в капитулоиз библиотеке Лукки; и «Ключ красильного дела» (Mappae clavicula; древнейшая известная нам рукопись из X века, в библиотеке Шлеттштадта). Оба трактата содержат передачу предписаний и указаний из последнего времени Римской империи. «Compositiones ad tinguenda» охватывают области: окрашивание или пропитку искусственных камней, служащих для изготовления мозаик, их золочение, серебрение и полировку; производство зелёных, молочно-белых, красных различных оттенков, пурпурных, жёлтых стёкол. Производство стекла сопровождается кратким описанием печи стеклодувов, которое встречается со всё большей подробностью у позднейших авторов, например у Теофила, и далее у технических и алхимических писателей к концу Средневековья. К этому добавляется окраска кож, тканей, пород дерева и т. д. Затем методы получения ртути, изготовление сплавов, серебряных, золотых, оловянных листочков, золотых нитей, золочение дерева, металлов, стекла и т. д.
Всё это указывает на византийское происхождение и далее — на античность, из мастерских которой эти предписания по большей части вышли. Своды рецептов «Ключа живописи» (Mappae clavicula) относятся к сходным областям и особенно учитывают металлургию и технику сплавления, которые, как известно, составляют основы алхимического золота. «Придание цвета», которое и сегодня известно ювелирам, было в те времена алхимическим догматом. Определённые реагенты играли роль ферментов для увеличения золота и серебра. Всё дело было прежде всего в золотистой окраске, которую получали также с помощью животной желчи или определённых смол. Но все эти рецепты ювелиров — греко-египетского происхождения, как и в данной технической рукописи. Многое здесь рассказывается и о злополучном «небьющемся стекле», о котором Петроний, Плиний, Дион Кассий, Исидор Севильский поведали немало небылиц. Сходные технические руководства — сочинения так называемого Гераклия (или Эраклия), черпающего из византийских традиций Южной Италии, и «Описание различных искусств» некоего монаха «Теофила». Особенно первое произведение показывает древнее происхождение знаний.
Мы видим, как и здесь из практики и из потребностей жизни возникла химия и во многом развивалась техниками. Разумеется, с течением времени к ней примкнули также учения и мистические культы, но они не меняют существа дела. Техника спасает эти знания от забвения. Практика сохранилась, она устояла, тогда как теоретическое учение, отчасти потому что было слишком тонким, отчасти потому что было слишком масштабным, исчезало. Суеверные ритуалы разрастались всё выше, древняя забытая магия и оккультная доктрина — но практика не погибла. К концу XIII века она даже вновь дала толчок теоретическим идеям, которые сама же и создала. Она предоставила тем самым грядущей новой науке прочную основу.
Из знаменитых химиков и алхимиков Средневековья мы уже назвали нескольких: Роджера Бэкона (с его «Speculum alchemiae»), Альберта Великого («De mineralibus»), Винцентия из Бове («Speculum naturale»), Фому Аквинского, Раймунда Луллия и др.
Из полумрака средневековой алхимии, из её фантастического и мифологического мира представлений выступает также и интересный врач, политик и мирской теолог Арнальд из Виллановы, обрисованнный более чётко. Разумеется, и его окутывает почти непроницаемый слой легенды и подделок. Возможно, он родился около 1238 года, причём, как мы сегодня точно знаем, в епархии Валенсии. Он вырос у доминиканцев. Рано его потянуло к медицине и естествознанию. Его жизненный путь, который недавно исследовали Пауль Дипген, затем Финке и Э. Лаланд, богат событиями. Нас интересует, что он некоторое время работал врачом в Монпелье и был там также преподавателем. Он установил связи с выдающимися людьми своего времени, которых он сам упоминает: Пётр Испанец, Иоанн из Толедо, Эрменгард Блазий, кардинал Альб, Ги де Шольяк, Раймунд Луллий и др. Будучи врачом римских пап и доверенным лицом влиятельных князей, он много путешествовал и имел за плечами насыщенную событиями жизнь, богатую дипломатическими переживаниями, когда в 1311 году был призван смертью. Он, как сообщают хронисты, скончался в открытом море на пути к папе Клименту V. Уже издалека виднелся берег, но живым он его уже не достиг. Он, всегда остававшийся странником, всю жизнь сохранял свежесть духа и увлечённость жизнью. После многих борьбы и ещё перед вратами покоя он увидел мир великолепно распростёртым в одном из прекраснейших символов величия — в море. Арнальд из Виллановы был великим фантазёром с быстрым пульсом восторженного естествоиспытателя подлиннейшего Средневековья. Его алхимические сочинения засвидетельствованы. Несомненно подлинны «Rosarius philosophorum» — содержательная книга о тогдашнем искусстве делания золота, затем трактат «semita semitae», «epistola super alchymia ad regem Neapolitanum», возможно, также отчасти «Speculum alchymiae» и др. Подделок множество, ибо звучное имя Арнальда из Виллановы играло в алхимической литературе на титульных листах такую же роль, как имя Гебера. Этим всё сказано. Алхимические теории Арнальда — это теории его времени. Едва ли он что-то добавляет нового. Все металлы происходят из общего источника. Их «семя» — это природный металл ртуть, которая сама, в свою очередь, состоит из ртутеподобного вещества (aqua, aqua vitae, aqua benedicta, Меркурий, argentum vivum) и серы. На протяжении долгих промежутков времени ртуть превращалась посредством химических процессов в земле в металл и благородный металл (metallum perfectum). В зависимости от содержания серы в ртути получались различные виды металлов. Все металлы возникли, таким образом, из ртути (Меркурия), превращение, которое можно осуществить и искусственно в лаборатории. Старый, подлинно алхимический догмат, который ещё с конца античности был основой естествознания. Во всех операциях сера играет главную роль, все стадии получения металлов и цветовые оттенки зависят от неё, разумеется, также и получение камня мудрецов (из ртути, золота и серебра), «тинктур» и золотых эликсиров. Но и это уже было общим достоянием позднегреческой и средневековой науки, как и то, что Арнальд многое заимствовал у Ибн Сины.
Безусловно, этот интересный человек был тонким умом, который при всей склонности к восторженности и преувеличениям успешно сделал известными и передал дальше живые в его время идеи ведущих алхимиков старого и нового времени. Хотя он повсюду работал рецептивно, ему нельзя отказать в определённой самобытности и личности. В разочаровывающую повседневность жизни он хотел принести новые чудеса и при этом впасть в мир возможностей, которых вовсе не существует. В таких образах прошло многое из его мимо него, образы, перенятые словно из снов и из окружения фантазёра: как часто говорил он о море, которое превратил бы в золото, если бы оно было ртутью, — по-детски звучащее слово, которое долго приписывали (псевдо-)Луллию. Как получили его мысли и чувства самую яркую окраску тоски, когда он забредал в эти цветистые небылицы! Море — целиком из золота! Что за образ! Возможно, он и впрямь видел его таким, когда уже слышал над собой крылья смерти и его угасающий взор в последний раз увидел море сквозь поднимающиеся туманы и далёкий ослепительно-белый берег. Так красочно открылось ему и само умирание...
Ещё слово об изобретении пороха, которое приходится на это время. Пиротехника тогда играла большую роль. Ведь уже Хасан аль-Раммах написал «Книгу огненных дел», которая впервые упоминает селитру как важнейшее вещество пиротехники. Она возникла около 1275–1295 годов. В этой книге описывается очистка селитры, изготовление ракет, разрывных бомб, «шмелей», так называемых пушечных ударов, цветных пламен (впрочем, название «бенгальский огонь» происходит лишь из войн англичан против Индии около 1800 года). Предписания по большей части китайские («стрела из Китая»). Метательные составы из угля, серы и селитры описаны. «Огневое копьё из Китая» относится сюда и описывается также Хасаном аль-Раммахом. Но это ещё не настоящие огнестрельные орудия. Также и в «Книге военного искусства Мухаммеда» подобное не упоминается.
Мы уже говорили, что первый западный текст, передающий формулы пиротехнического характера, принадлежит перу Марка Грека. Он черпает из византийской традиции. «Огненная книга» (возникшая около 1250 года в Константинополе) Марка Грека — одна из самых знаменитых книг этого рода в Средневековье. Она описывает «греческий огонь», «летающий огонь» (ignis volans), «римские свечи», пиротехнические изделия различнейших видов и т. д. По всей вероятности, из этого сочинения черпали Роджер Бэкон и Альберт Великий. Они, по-видимому, тем самым дали Западу знание о селитре и порохе. Использовали ли китайцы в 1232 году взрывчатую смесь (порох?) в своей военной технике, ни в коей мере не доказано. Первое известие, относящееся к Бертольду Чёрному (niger Bertholdus), мнимому изобретателю пороха, мы знаем из 1444 года, а именно из книги мастеров пушечного дела, напечатанной у Франца Хельма в Кёльне-на-Рейне. Там стоит 1388 год как год смерти niger Bertholdus. Несомненно, что ему нельзя приписать изобретение пороха, ведь он уже, например, в 1242 году описывается Роджером Бэконом и др. Однако ему — как вновь показал А. Кёлер — следует приписать применение пороха как метательного средства для снарядов в железных трубах, причём для снарядов с пробивной силой. А. Кёлер полагает, что niger Bertholdus, безусловно, действовал уже в XIII веке, ведь уже из первой половины XIV века мы имеем неоспоримые сведения об использовании крупнокалиберной артиллерии в осадной войне. Изобретение немецких огнестрельных орудий, таким образом, относится к концу XIII века. — Но что же с греческим огнём? Слово «греческий огонь» происходит из Западной Европы, причём из эпохи крестовых походов. Византийцы называли его pyr thalassion, hygron. Византийский хронист Феофан сообщает, что «греческий огонь» был принесён в Византию архитектором Каллиникосом из Гелиополя в 678 году. Он применялся вместо так называемых огневых горшков и зажигательных снарядов и приносил большие успехи (морская битва при Кизике, 678). Главные составные части: растворы дёгтя, смолы, асфальта и др., легкоподвижные нефтепродукты и тонкодисперсная негашёная известь. Это при соприкосновении с водой давало взрывчатые смеси большой силы действия. Применяли так называемые «сифоны» (похожие на пожарные насосы), чтобы выбрасывать смеси с кораблей против неприятеля. Разумеется, изготовление «греческого огня» и его рецепты окружали легендами и мистическими культами. Что его можно проследить уже у Юлия Африкана (умершего в 232 году н. э. епископом Никополиса), неверно и основано на подложных записях.
Оживлённый интерес проявляли в схоластическую эпоху и к описательным естественным наукам. Здесь на первом месте стоит ботаника и зоология Альберта Великого. Он, так сказать, впервые в Средневековье создал географию растений и животных на основе Аристотеля и показал поразительное знание среднеевропейской флоры и фауны. Лишь недавно благодаря основательным исследованиям Штадлера, Виммера, Йессена и Фелльнера в эти тёмные области средневекового естествознания пролито больше света. В обширной, в XIII и XIV веках широко распространённой книге «De vegetabilibus» Альберт Великий изложил свои ботанические познания — труд, который стоит между Аристотелем-Теофрастом, с одной стороны, и Андреасом Чезальпини (1519–1603), предшественником Гарвея и Линнея, с другой, как единственный документ подлинно научной ботаники. Книга, по-видимому, возникла до 1256 года. Альберт повсюду обнаруживает автопсическое знание немецкой флоры и тонкое понимание общей ботаники. Хотя он исходит из псевдоаристотелевского сочинения Николая Дамасского (эпоха Августа), он всегда остаётся самостоятельным исследователем и наблюдателем, который ставит то, что видел сам, на первое место. Он представляет ценную ботанику немецкой растительности.
Альберту подражает Фома из Кантимпре (1204–1280), который также был доминиканцем и чьи сочинения служили образцом домскому пробсту Регенсбурга Конраду из Мегенберга при составлении его известной, чисто компилятивной «Книги природы». Это произведение — первая естественнонаучная книга на немецком языке, появившаяся в 1350 году. Она стала знаменитой как тип средневековой естественной истории и средневекового способа наблюдать природу. Уже до 1500 года книга была напечатана шесть раз. Почти ничего собственного в ней нет, поскольку она по большей части везде компилятивна. Но во многих проблемах она указывает на способ созерцания природы более продвинутого времени. Здесь назовём также переведённую в 1260 году Вильгельмом из Мёрбеке на латынь «Историю животных» Аристотеля, которая тем самым стала доступной схоластике. Во многом напоминает знаменитую книгу Конрада из Мегенберга, впрочем, более старое сочинение Якоба ван Мерланта: «Der Naturen Bloeme» («Цвет природы»).
Интересны биологические и эмбриологические идеи схоластики, которые мы хотим затронуть вскользь. Аристотель всё ещё господствует, как мы видим на примере сочинений Альберта Великого. Но такие труды далеко превосходят те, что шли тогда иными путями (например, Рикард Англичанин, примыкающий к анатомии Авиценны). Безусловно, через всё высокое и позднее Средневековье рядом с официальной аристотелевской наукой собственно схоластики шло всё усиливающееся естественнонаучное движение, и это параллельное направление шло от Гиппократа и Галена. Впрочем, лишь Предренессанс и закат схоластики положили конец этому сложному состязанию. Сам спор привёл в смешение все те биологические и эмбриологические проблемы, какие когда-либо были поставлены в тогдашней науке. Альберт Великий как зоолог, биолог и эмбриолог — истинный аристотелик, хотя он не скупится на самостоятельные небольшие дополнения и то и дело привлекает Галена и арабов. Его биология охватывает всю тогда известную фауну. Он, вероятно, впервые трактует эти науки как самостоятельные дисциплины, а не как приложение к медицинским и естественноисторическим разделам, как было принято тогда и даже позже (например, у Рикардуса Англичанина, Алекс. Бенедиктуса, Ж. Фернеля, Реальдо Коломбо, Як. Руффа, Северина Пина, Амбруаза Паре, Варолия, Андре дю Лорана и др.). Бруно Блох указал на то, что Альберт особенно оригинален в одном пункте: он признаёт также и женщине особую семенную жидкость (Opera omnia, Paris 1891, Vol. 12, lib. XV, tr. II, De natura spermatis) и «отводит менструальной крови роль питательного (не генеративного, как у Аристотеля), хотя и необходимого для развития вещества». Во всём остальном Альберт ссылается на Аристотеля и сравнивает с ним процесс зарождения с свёртыванием молока, объясняя мужскую долю как формообразующее, женскую как форму воспринимающее начало и т. д. Для Альберта желток яйца — питательное вещество, белок же даёт образующее вещество. Все образующиеся из крови органы могут регенерироваться. Существует самозарождение. Сердце есть исходное место возникновения остальных органов. Альберт, таким образом, с полной энергией отстаивает учение о примате сердца. Вторая проблема, особенно занимавшая одарённого естествоиспытателя, были, как уже упомянуто, тогдашние взгляды на долю женского пола в зачатии.
Альберт нашёл последователей, которые копируют его, в частности как энциклопедиста. Например, одарённый Фома из Кантимпре (1204–1280), о котором мы уже говорили, затем совершенно несамостоятельный компилятор Бартоломей Англичанин с сочинением «De proprietatibus rerum» (до 1260) и одарённый Винцент из Бове († 1264), чей «Speculum naturale» приобрёл значение. Другие медицинские и анатомические авторы того времени, занимавшиеся биологическими проблемами, — Таддео Альдеротти (1215–1295), Томмазо ди Гарбо († 1370) и др., принадлежавшие к знаменитым школам Болоньи и Салерно. В Падуе работал уже упомянутый Пьетро д'Абано (1250 — около 1320), который в своих софистических «Quaestiones» говорит довольно интересное о происхождении семени, о функции яичек, семенной жидкости и др. Относительно биологии и эмбриологии позднего Средневековья лучше всего ориентируют сообщения старейшего французского анатома, Рикардуса Англичанина, лейб-медика папы Григория IX (1227–1261). Его интересная «Анатомия», возникшая в Париже и примыкающая к Ибн Сине, была издана Робертом Риттером фон Тёпли в 1902 году в Вене. По Рикардусу Англичанину, оба пола производят семенную жидкость, которая представляет собой модифицированную кровь, ранее служившую пищей для мозга. По-настоящему аристотелевски автор говорит об активном и пассивном начале в частях зачатия и т. д. Семенные жидкости смешиваются в матке. Мозг, сердце и печень образуются прежде всего. Весь организм требует 35 дней для созревания. Здесь, впрочем, звучат арабские теории, как и вообще Рикардус Англичанин предлагает мало самостоятельного. Но как обзор анатомических и эмбриологических познаний своего времени книга значительна. — Большим влиянием пользовались как хирурги Генрих из Мондевиля (1260–1320) и Ги де Шольяк (1363), автор знаменитого учебника «Гвидон», которые, безусловно, принадлежат также к средневековой истории естествознания. Выдающимся исследованиям Юлиуса Пагеля мы обязаны более точным знанием этих людей. Анатомы, заслуживающие упоминания тогда и как естествоиспытатели, — Мундино де Лиуцци, который в 1315 году впервые вновь произвёл вскрытие трупов и чей учебник оставался определяющим вплоть до Андреаса Везалия, Габриэле Герби в Падуе и др.
Вся эта биологическая и эмбриологическая наука, как её излагает Средневековье, была, впрочем, всецело погружена в развитие тогдашней медицины. Из последних и самых поздних отголосков античности (Квинт Серен Саммоник, Гаргилий Марциал, Теодор Прициан, Антим и др.) вызрело монашеская медицина (Исидор Севильский † 636, Беда Достопочтенный † 735, Бенедикт Крисп, Рабан Мавр, последний отзвук: Хильдегарда Бингенская и др.), за которой последовала великая Салернская школа, начавшая как закрытая гильдия врачей и затем расширившаяся до факультета (850–1200; Константин Африканский как переводчик с арабского на латынь; «Anatomia porci» Кофо; Тротула, представительница «mulieres Salernitanae»; около 1101 года составление знаменитого гигиенического учебного стихотворения; Герхард из Кремоны, Николаус Прэпозитус, составивший большой «Антидотарий»; хирургия Роджера «Роджерина», «Роландина» наряду с «Glossulae quatuor magistrorum» — официальный учебник хирургии). Схоластическая медицина представлена Альбертом Великим, Таддео из Флоренции, Пьетро д'Абано, Бруно из Лонгобурго в Калабрии, Гвильельмусом Бриксийским, Симоном Генуэзским, Феррагутом, Гилбертом Англичанином, Бернаром из Гордона и др.
V. Естествознание в эпоху немецкой мистики и позднего Средневековья
Новое устремление к почитанию природы и сильное, укоренённое в почве чувство природы оттесняют в конце XIII и в XIV веке более абстрактную, чисто умозрительную систему схоластики на задний план. Как будто она переживала свой контраст в этом субъективном индивидуализме, уже предвозвещенном у Бернара Клервоского и ранее — у Августина. Это была мистика. Но мы хотели бы сразу сказать: она выросла из идейного мира схоластики и не упала как чудо с неба. Западные мистики говорили о личной жизни и её связях со вселенной, и всё же за этой красочной речью скрывалась строгая и поразительно последовательная логическая система мысли трезвой схоластики. Бытие есть нечто единое, божественность человеческой души — сущностно, и космос означает нравственную тотальность — в этом заключались их главные проблемы. Природа давала символы для вселенной и средства к религиозному восхождению к божественному целому. Поэтому в это время мы видим, как учёные уходят в одиночество или в места выдающейся красоты, монастырские основания совершаются в привлекательной природе, монахи ведут идиллическую жизнь с животными и растениями и т. д. Мы вспоминаем Параклета Абеляра (близ Ножана в Шампани), Клерво, картузию Бруно в Калабрии и др., места, которые, например, аббат Фровин из Энгельберга (XIII век) описывает в восторженных словах. Мы знаем, что уже в более раннее время из-под пера монахов происходили великолепные описания природы, которые обнаруживают у нас сильное чувство природы и редкую восприимчивость к красоте и идиллии природы. Валафрид Страбон, аббат Райхенау на Целлерском озере у Констанца, со своим «Hortulus», умбрийский отец-монах Пётр Дамиани и прежде всего гениальнейший и современнейший натурпоэт среди них всех и ранний монашеский провозвестник Ренессанса: Франциск Ассизский (1182–1226). Он вырос из итальянского народного духа XIII века. Его горящее сердце видело в природе земной рай, и обвитая розами церквушка Мария-Порциункула была центром его нового ордена. Франциск Ассизский жил в теснейшем созвучии с природой, он любил её, как любят человека, и из всего, что она давала или брала, он слышал утешение и жизнерадостность. Он проживал природу и любовь. Он снял с неё «дьявольский» заклятие, показав, как чиста и безгрешна она. В нём жила горячая любовь к природе «божьих шпильманов», трубадуров и поющих паломников, его взор покоился с внутренней сосредоточенностью на простейшем явлении пейзажа. Птицы небесные, полёт ласточек, снегопад месяца цветения и лилии в полях сказали ему больше, чем книги и соборы. Его созерцание природы вырастало из сердца. С природой он говорил, как с людьми, ибо он верил, «что ничто на земле не лишено души, и каждой душе, даже души трав и камней, он встречал с братским благоговением и любовью» (Герман Гессе). Из этого духа самозабвения, добровольной бедности и безволия расцвёл идеал ордена миноритов, или францисканцев. Известно, как много от этой тонкой монашеской натурпоэзии проникло в стихи Данте и Петрарки и призвало к новой жизни новое чувство природы Ренессанса. Или вспомним движение, исходящее от Бернара Клервоского, от того человека, который учился у земли и у деревьев, у хлеба, цветов и травы. Природа наполняла также его подвижное сердце, и из неё вырастал для него солнечный, счастливый мир. Но Франциск Ассизский, этот человек без школьной премудрости и логики, был величайшим другом природы среди них всех, он, быть может, самая интересная и самобытнейшая личность всего Средневековья. В неспокойное, облачное время он возвышает свой голос: наступает XIII век. Из него средневековый человек сказал глубочайшее, что жило в нём, захватывающая дух тревога и всё же снова светящая надежда формировали его молитвы и гимны, которые он из тяжёлого воздуха посылал к небу, человеческое, слишком человеческое блестит сквозь тёмные флёры печали, из глубины души звучат слова и мысли, полные такой задушевности, какую прошлое никогда не дозволяло ощутить. Воздух первого предвесеннего времени прошёл по душам. Люди стали зрелее и смотрят теперь не только в сердце природы глубже, но и в себя самих. О своих внутренних бурях и тяжких горечах они рассказывают в песне и речи, и их молитвы звучат — часто лишь в скупых словах — как отчаянный крик загнанного до смерти человека. «Stabat Mater» возникло тогда и «Dies irae». Но уже в эти дни в человеке вновь мало-помалу растёт то чувство великой и упорной и вечной связи между человеком и вселенной, и это переживание меняет звук и цвет вещей. Снова ощущают бесконечные общности мирового целого. Мистика приходит и овладевает детьми души и друзьями природы. Она выступает, когда схоластика уже была на закате своей жизни. Тогдашняя немецкая проповедь доминиканцев — её орган. Ведь она популяризировала великие схоластические системы, и ей;;;; для этого народного изложения философской и теологической мудрости открылась «новая» форма, или, правильнее сказать, новая форма религии: мистика. Она есть практика схоластики и цветение высокой духовной культуры. Диалектика всецело облечена и пронизана непосредственным благоговейным душевным постижением, возносящимся до пантеизма. В ней речь идёт прежде всего о непосредственном отношении человека и Бога. Новые субъективные ценности предстают перед тогдашним наблюдателем природы: сущностность души с Богом! Мысль, которая, впрочем, была укоренена в монистически окрашенном имманентном учении великого схоластика Фомы Аквинского и его реализма (слово «реализм» в схоластическом понимании) в острейшей форме. Отсюда говорил первый философ на немецком языке, гениальный мистик Иоганн Экхарт из Хоххайма (близ Готы; около 1260–1327). Но он идёт гораздо дальше схоластика: для него чистое познание есть путь к соединению с Богом. Познавать значит постигать Абсолютное (= Божество), ибо разум сводит все вещи к Богу. Всё многообразие растворяется в покое Абсолютного, точно так же, как и оно, однако, может вновь «собираться», «полагаться» к природе, к вещам мира и ко всем их формообразованиям. «Полагание» и «снятие», «возникновение» и постепенное «взятие обратно» суть, по мистическому толкованию, «творение» в широчайшем смысле. Из единства к множественности и обратно! Чувственное переживание этого процесса Meister Экхарт называет «рождением Бога в душе». Мистики толкуют его как непосредственное созерцание Бога и вечной истины, творческое единство души, отвергающее всякую диалектику и школьную премудрость. Почти хочется сказать: она толковала это «соединение с Богом» как глубочайшее чувство природы. И всё же немецкая мистика поднялась из подлиннейшего католицизма и была «сознательной, рефлектирующей католической набожностью, которая именно через рефлексию и созерцание хочет возвыситься» (Адольф Гарнак). Безусловно, и для истории созерцания природы она была значительна, но величайшее, что сделала мистика, — это то, что она сказала: религия есть жизнь и любовь, — и что она зажгла бурю индивидуального в душах и вызвала новое углубление человека, которое подготовило высокое восхождение внутренней жизни и неудержимое стремление чувства собственного достоинства, углублённую энергию мышления и душевную подвижность, как мы ощущаем их в Ренессансе. Люди с тех пор больше не могли успокоиться, ибо мистики нищенствующих орденов и еретическое движение таили в себе пробуждающие силы. Новые чудеса души и обетования точного, хладно-расчётливого рассудка сияли обнадёживающе на горизонте тогдашней духовной культуры, многообещающие проблемы, которые должны были сделать мир совершенно иным. Многое из этого расцветало в глубочайшем и последнем из признания мистики, что все вещи возвращаются к Богу через странный мост, имя которому — человек. Наши современники снова говорят: единственный путь к Богу — это сам человек! И всё же, как мы уже упоминали, вызревала также мистическая метафизика из схоластики, и в особенности из идейного мира Фомы Аквинского и Альберта Великого. Также и он называет Бога «Единственным», «индивидуальным Ничто», «бездной субстанции», «тихой тишиной». Экхарт говорит по-немецки то, что Фома выражает схоластической речью. Смысл тот же, только «образ» иной. Поистине томистская мысль, что душа уже здесь, на земле, может воспринимать Бога, переживать его, и т. д.
Из этого духа выросло всё созерцание природы немецкой мистики, из чьих виднейших представителей, помимо Экхарта, мы хотим назвать ещё: Иоганна Таулера из Страсбурга (1300–1361), Генриха Сузо из Констанца, неизвестного автора «Книжечки о совершенной жизни», Иоганна Рюисбрука (приор монастыря Грёненталь близ Брюсселя), Маргариту Эбнерин, Хильдегарду Бингенскую, общину «друзей Божьих» и «братьев общей жизни» (Герхард Грот † 1384), Фомы Хамеркена Кемпенского и др.
В их чувстве природы жило много той тоски по бесконечному и безграничной романтики сердца, ибо мистика была и новым идеализмом человечности. Освобождение мира от собственного «я» — вот обожествление мистики и борьба за «отрешённость». Душа должна стать «чистой, свободной и обнажённой от всех образов и отрешённой от всякого творения». Так писали средневековые мистики. Конечное есть видимость, но бесконечное есть истина, и все вещи — лишь подобие или как игра в зеркале... Душа божественна, мир одушевлён, и Бог есть мир — этими мыслями мистика сотрясает врата нового времени, которые вскоре должны были распахнуться настежь. Но первый толчок дал бедный нищенствующий монах и друг природы из Ассизи: солнечный реформатор, всецело мирный человек, который цветы и животных, голубые горы на горизонте и всеобщую матерь солнце, облака и даже лужи с отражением неба называет своими братьями и сёстрами. Святой Франциск Ассизский — так проходит его имя через историю, ореол сверхземного возложен на его простую главу, и его простую жизнь нищего облекли серьёзной неприступной традицией, он же, который к величайшим или нежнейшим чудесам природы обращался на «ты».
Естествознание мистики нашло свою представительницу в высокоодарённой женщине, которую, к сожалению, в этой связи почти никогда не называют: аббатисе Хильдегарде Бингенской (1098 — около 1180). Она происходила из аристократического дома и воспитывалась в шотландском монастыре Дизибоденберг. В поздние годы она основала женский монастырь на Рупертсберге близ Бингена. Хильдегарда — не только «первая великая духовная провидица Германии», но и первый литературно деятельный врач среди нас, немцев. От неё происходят ценные медицинские сочинения и прежде всего так называемая «Physica», которую исследования Пауля Кайзера вновь выдвинули в центр интереса. Все её труды были до XVI века наилучшим образом известны. Научными предпосылками её взглядов были, по-видимому, естествознание и врачебное искусство тогдашнего бенедиктинского ордена и его традиций, а затем во многом мировоззрение мистики. То, что Хильдегарда предлагает в своих сочинениях, есть как раз состояние немецкого естествознания XII века. Как «Physica» (рукописи в Париже, Вольфенбюттеле, Брюсселе и издание 1533 года в Страсбурге, новое критическое издание Пауля Кайзера), так и другой труд, в доныне неизданной рукописи в Королевской библиотеке Копенгагена, содержат исторически интересные ходы мысли. Несколько из них — далее.
Хильдегарда отстаивает взгляд, что из воли вечного Бога произошёл мировой материал, или четыре элемента. Бог есть свет и всемогущ. Он сотворил вместе со всем также и небесный свет. Солнце состоит из огня и воздуха. Оно удерживает вселенную вместе и своими движениями производит смену весны, лета, осени и зимы. Солнце и прочие планеты вращаются навстречу небосводу. «Он тоже вращается, но лишь со времён грехопадения Адама — если бы он этого не делал, солнце светило бы всё лето и без ночи, а зимой была бы вечная ночь. В день же Судный небосвод снова остановится». Это упомянутое вращение порождает звуки. Поскольку они звучат далеко от нас, мы их не слышим. Также и звёзды сотворил Бог, различающиеся по величине, как горы и холмы. Они служат и светят людям. Важны прежде всего планеты. Высший из них (называемый oculus) и тот, что стоит ближе всего к луне (pauper), заставляют молнии светить в облаках, когда они предрекают нечто грядущее. Звёзды освещаются луной, ибо, когда она приближается к солнцу, она получает от него свой жар и постепенно наполняется светом, «как костёр постепенно разгорается; когда же он полон, так что его можно сравнить с благословенной женщиной, он отдаёт свой свет обратно звёздам». Они нагревают воздух и производят росу. Всегда происходит борьба между воздухом и огнём. Звёзды могут отдавать свой огонь воздуху (метеоры, падающие звёзды и др.). Луна — важнейшее светило. Она принимает в себя все вредности воздуха и тепла. От столкновения элементов и бурь возникают лунные затмения. Четыре элемента, из которых Бог сотворил мир, неразделимы. — Хильдегарда весьма подробно обсуждает различные формы этих основных веществ и указывает в особенности на их метеорологическую значимость. Также о целебных источниках, колодезной и морской воде она говорит немало верного, выдающего тонкое медицинское понимание. Она различает «земной воздух» от того, что обдувает светила (эфир!). Ветры окутывают небосвод как плащом. Восточный ветер посылает мягкий дождь, западный ветер удерживает дождевые облака вместе, южный ветер обуздывает жару, северный ветер сдерживает тьму. «Они — крылья всемогущества Божьего и лишь в день Судный разразятся во всей своей силе». Они незримо удерживают небосвод, как человеческая душа незримо удерживает тело. Утренняя и вечерняя заря — следствие влажности и холода воздуха. Земля «парит на дне небосвода». К северу она имеет крутой подъём, к югу — обрывистый спуск.
Хильдегарда Бингенская как врач размышляла в особенности и о существе человека и его болезнях. Поистине средневеково и здесь говорит она: Бог создал человеческое тело из земли и затем дал ему окрылённую разумом бессмертную душу. Вместилище души — сердце, откуда она влияет на всего человека. С элементами человек находится в теснейшей связи, ибо они содержатся в нём и влияют на него, и во многом он — лишь как зеркальное отражение всего великого мира... Здесь у Хильдегарды вдруг звучат мысли, указывающие в будущее. Несмотря на её теологическую позицию, она, кажется, здесь постигает Бога, мир и душу как нечто единое, по-настоящему мистически, но и вполне в духе Ренессанса: Бог есть мир, мир одушевлён, а душа божественна. Тем самым — бесконечная ценность последней. Божественное есть совершенство, оно есть конечный пункт всякой эволюции, ибо всё хочет — как затем Теофраст Парацельс на пороге нового времени скажет — быть «в свете природы» совершённым, и всё находится на паломничестве к Богу. Человек есть природа, и природа есть человек. Но это уже и новое космическое чувство и философия чувства Ренессанса, а также его сенсуалистическое прославление человека и новый взгляд на жизнь, смерть и становление. Новое человекознание начинается, и с ним — иной способ видеть вещи и говорить о них. Это было как бегство от боли и горечи времени, отягощённого печалью.
Перевод (С) Inquisitor Eisenhorn
Франц Струнц. Естествознание в Средние века
© Copyright: Инквизитор Эйзенхорн 2, 2026
Свидетельство о публикации №226090901422
Свидетельство о публикации №226090901422
Рецензии