Solus orbis, silens stat

Там, среди невзрачных лугов асфоделей - тишина, безмятежность. Цветочный плед обволакивает её полупрозрачное тело. Пока Анна идёт всё дальше от Леты, величественно и скорбно протекающей у неё за спиной, я слежу за ней сквозь небольшое оконце. Отполированная блеклым светом её скрипичная талия - этот музыкальный инструмент, на котором я играл в часы вожделения, - медленно разворачивается. Она смотрит на меня. И я вижу, как она беззвучно кричит, срываясь на тихое бормотание. Тот лимфатический яд, что она испила с берега реки забвения, ещё не подействовал. Тот чёрный росток пока не расцвёл, но уже дал побеги. С её обескровленных губ срываются призраки прежних слов, тех, что раньше звонким меццо-сопрано проносились по оперным залам.

Когда ярким и резким движением Анна Вольская вскидывала свою прелестную руку вверх; словно обращаясь к Творцу - взрывала овациями огромное помещение. Ведь освобождающая катарсическая нота всё тянулась, тянулась, растекаясь по зале, а затем медленно затухая, растворялась где-то там - за шёлком кулис. В тот вечер - блестящий и говорливый, Анна вышла из театра и под рукоплескания незнакомцев, их нарочитые приставания протиснулась в такси. Водитель в глубоком капюшоне, чьи руки безучастно и отрешённо лежали на коленях, с усмешкой спросил: "Какова будет плата?" Она отдала единственно ценное - подаренную мной брошь в виде белого цветка с солнцем посередине. Сей дар водитель принял и молча повёз её по длинной улице, усыпанной светом мерцающих фонарей. За окном, словно в дымке проплывали сцены из прошлого.

Хорошо знакомая улица имени Ломоносова. Вон там - в скверном маленьком сквере - как бы заползая крышей на голубой горизонт, стоял ларёк с мороженым, у которого девочка Аня улыбалась приёмным родителям. А здесь, в киоске с пышным цветочным ансамблем на витрине я купил ей первый букет. Нехотя принимая столь скромный подарок, Анна повела вон в ту неприметную хрущёвку. Уже в подъезде освобождая от пут галстука моё застывшее в мраморе горло, не смевшее выдавить наружу ни слова, она с похотью в глазах щурилась, а у входа в квартиру запела необычайно сильным голосом. В душном помещении - в этой шкатулке с несемейными ценностями, скрывающей стоны и скрипы, - сиплая старуха взяла с меня деньги, и Анна - ещё тогда малоизвестная красивая и томная гетера, завлекла меня к дальней приоткрытой двери. На дышащей ночным воздухом простыне сказала ту самую, нежно-горькую фразу.

"Ты станешь моим".

Она говорит это среди бескрайних тихих лугов асфоделей. Повторяет снова и снова. Озирается, всматривается: никого. Прежние воспоминания растворяются, и стираются довлеющие прежде образы, что крупными мазками были сосредоточены на холсте её жизни, становясь расплывчатым абрисом.

Как тогда, когда Вольская шла по мокрым мостовым города. Сердце её восторженно ликовало после первого успешного выступления. Но краска слезла с пейзажа. Здесь - на отчужденных от всего спешащего, всего сущего, на этих безмолвных полях: нет богов более, как и нет тех причудливых драм, разыгранных в тех или иных древних сюжетах, но там - в тот осенний дождливый вечер в Москве явилась ей вспоротая двумя трамвайными полосами дорога, уходящая в желтоглазую даль. Сонный трамвайчик протащил галерею бюстов мимо неё, и Анна увидела меня, стоящего у заднего окна в объятиях очередной поклонницы.

Я смотрел, как в свете славы, в её пышном горделивом величии, моя бывшая муза застыла. Маленькая сумочка упала с её рук - безмолвный серебряный всплеск окропил дрожащие ноги. Анна стояла под пунктиром дождя, а затем, сделав три шага за угол - словно поставив точки многоточия в наших отношениях, надолго пропала.

В блестящем крыле рояля проявился её образ - в шикарном платье, облегающем тело с настойчивым приглашением. Подобно джазовой композиции, срываемой с моих клавиш, в её взгляде играло какое-то странно-весёлое безумие. В тот день мои пальцы атаковали чёрно-белые костяшки яростно и беспощадно. Я давал концерт под запись, а много позже, он, застыв на виниловых пластинках, пополнил коллекции истинных ценителей, и о нём говорили как о "неистовом исступлении гения, дробившем алмаз вечером в Генуе". Когда последняя нота трелью прокатилась по зале, Анна, накинув на плечи пальто, поспешно выбежала.

После долгого отсутствия без всякой весточки она вновь появилась. И вот уже третий месяц преследовала меня. Забыв о собственной карьере, тенью приклеилась к моему отражению - не смея или боясь смотреть мне в лицо. Чехия, Германия, Австрия, наконец Италия с её солнечной Генуей.

Утром я постучал по двери гостиничного номера. Анна, открыв, отвернулась, и, как тогда у рельс, молча стояла. Я взял её за руку и повёл к пляжу.

Чарующе стало, когда сырое полотенце сползло с её поясницы и упало на песок. Её загорелые стройные ноги, медленно растворяясь, исчезали в воде, и над поверхностью возвышался так любимый мной её скрипичный торс с роскошной, как у контрабаса, декой. Анна обернулась, - и смычок моей страсти захотел игры, - ведь её нежная улыбка и чёрные шёлковые глаза ласкали, манили: нагое тело, увенчанное двумя бронзовыми кимвалами, обратилось к небу.

Она сейчас алтарь-партитура: её суть требует жертвы, тело ждёт прикосновений, что развернут её музыку в звук. Я готов отдать всё самое сокровенное, что есть у меня - себя самого. В последний раз. Дождь, шумные тревожные волны и симфония, что даётся среди трущих спину ракушек и громких песен далёких гроз - этот вечер она никогда не забудет.

Уходя, я тихо произнёс:
- Да забудь! Забудь ты меня! Отступись, не преследуй!
- Преследуй, - повторяла она.
- Да не люблю я тебя!
- Люблю я тебя, - доносилось из-за спины.

Она бредёт по лугам асфоделей. Холодное солнце озаряет путь. Здесь нет прежних концертов, оваций. Нет каких-либо ориентиров. Здесь нет сна, а бодрствование уныло. Бессонные ночи сменяют бессонные дни. Память истекает во вне. Анна идёт, не останавливаясь, трогает листья, серые лепестки вечных соцветий.
 
Как в тот день, когда неожиданно ее пальцы прикоснулись ко мне. В гримёрке.
 
Два года прошло с нашей встречи в Италии. Она снова пела. И снова разрывала аплодисментами залы. Многие тогда рассказывали об изменившемся нраве оперной дивы. О её закрытости. Выпускала она свою прежнюю суть лишь на подмостках театров, жила от концерта к концерту, и в промежутках её жизнь потемнела.
Будто припаянный я стоял у зеркала. Какое же у меня прекрасное отражение! Рядом граммофон ковырял диск с моим выступлением. Гримёрша тогда обронила, что Вольская каждый раз запускала эту пластинку перед выходом на сцену, что та запись «Solus orbis, silens stat» стала «определённым настройщиком», её «вдохновителем». На столе положил брошь - в знак примирения. Засмотрелся в совершенный лик, что улыбался ехидной улыбкой. Вдруг тьма наступила. Я почувствовал лёгкое, нежное прикосновение. Когда же очнулся, узнал, что известная оперная певица после концерта загремела в психиатрический дом. Ей сказали, что умер я. Дав свою мощную арию в последний раз, Анна села в такси и уехала. А позже её нашли одиноко сидящей на пляже, смотрящей в чернильное небо.

Сейчас я стою и смотрю, как в украшенной цветами на обоях палате она ходит кругами, повторяя, видимо, для неё значимые, словно эхо из прошлого, слова.

Она бредёт где-то там среди невзрачных лугов асфоделей.