Сорока-ворона. 64. Подожди

Выключи магнитофон, - попросил ее я.

Нина вскочила на ноги и вернулась к столу.

-Выключила, - опустившись передо мной на колени, сказала она. – Сережа…

Она хотела сказать «любимый», но не сказала, а произнесла как бы про себя и для себя, только я тоже слышал: «Боже, я стою перед ним на коленях». Она так и сказала – «перед ним». Почти одновременно с тем, что она сказала, я вспомнил, она, верно, тоже – то, что трудно забыть, потому что прошло мало времени, и так все было ярко, зримо, связано с приятными ощущениями и тут такое: она сказала, что изменила мне - что осталось в памяти навсегда, а именно то, с какой брезгливостью она рассказывала мне о муже, который, стоял перед ней на коленях и оправдывался, мол, я не виноват, это она (его девица) виновата, и молил ее о прощении. Она тогда вроде как простила его.

Я не считал, что она унизилась, пала, что ли. Ничего оскорбительного, позорного в том не было. Любовь разрешает все.

Почему сразу же «боже!» Как будто произошла трагедия. Если так, то, что такое она. Она примерила на себя униженное положение мужа, и зря. Когда он целовал ей ноги, у него ведь были мысли. Он испугался, что ее у нее отберут,уже отобрали, и хотел «вернуть ее назад». У нее  их не было. Она не такая. Она без этих подлых мыслей, которые, как клопы, сосут у человека кровь.

Я пробую найти оправдание ее словам, сказанным в сторону. И зря. Тогда, в тот момент, я правильно сделал, что промолчал. Тогда я был умнее.

Она быстро встала.

Я уже сказал, что промолчал, я просто не знал, что делать, что говорить (и стоит ли говорить).

-Хочешь коньяк? Ты когда-нибудь пил армянский коньяк?

-Пил, - ответил ей я.

Я пил его третьего числа с Ольгой. Тогда мы были в лесу, сидели на поваленной сосне, и она спросила меня: «Ты когда-нибудь пил «Армянский коньяк?» (Нина повторила ее слова.) Я ответил ей, что пил: меня угостил Сафарян. «Ну, и как?» - пристала она ко мне. «На следующий день меня обсыпало прыщами», - сказал я.  Она еще учила меня, из какой посуды его пить  и как: держать бокал пару минут в руках, чтоб так, таким образом, подогреть его, тогда, дескать, раскроется его аромат, поднести к носу и сделать медленный вдох, и только затем уже пить маленькими глотками, после каждого глотка держа его во рту пару секунд, чтобы в полной мере насладиться эффектом «хвоста павлина».
 
-И как? Понравилось? Это хороший коньяк. Марочный.

Чтоб как-то скрыть свое неудовольствие ее очередной выходкой, уцепившись за коньяк (я был безразличен к выпивке, будь то коньяк или шампанское – все равно), я начал говорить банальности: мол, мне нравится она, больше того – я без ума от нее, я так сильно влюблен, что невозможно, что не представляю жизни без нее.
 
-Пошли в спальню, - в конце выпалил я.

-Спальня закрыта. Там хозяйские вещи.

-Это не твоя квартира?

-Не моя. Я снимаю эту комнату, ну, еще пользуюсь кухней и ванной и туалетом.

Тогда, может, кофе? - спросила она и вышла из комнаты.

«На кухню», - решил я.

Через пять минут она вернулась с чашкой из сервиза, и у меня такие есть, классической формы с  ручкой, выгнутой в петельку, белые с рисунком, на котором изображены  желтые кленовые листики на веточке, в которой был растворимый кофе.

-Без сахара, - сделав глоток, произнес я.

-Я принесу.

-Не надо. И так хорошо.

-А я выпью, - сказала она и выпила коньяк, как водку, то есть, запрокинув голову назад, одним духом.

Она продолжала стоять возле стола и, казалось, пребывая в полубессознательном или отрешенном от реальности состоянии, решала «мой вопрос». Я и сам переживал нечто подобное, чувствовал себя так же, не в тот день и не в ту минуту, а вообще, были такие моменты в жизни: это как радость от утихающей (притупленной) боли, то есть болит и в то же время испытываешь ни с чем не сравнимое наслаждение (от боли).
 
Я подошел к ней, поставил на стол чашку и хотел уже обнять ее, но она сказала: «Подожди».