Глава 25

     Джильда сидела на лавке, читая старую лондонскую газету, которую купила у помощника капитана на пакетботе из Саутгемптона. На одной странице содержался отчёт о казни Людовика XVI; на другой описывалось сражение между английским тридцати-шести пушечным   фрегатом «Араминта» и французским фрегатом «Ниоба». Схватка была отчаянной, героическая «Араминта» потерпела поражение, не столько из-за преимущества врага, сколько из-за непреодолимой силы стихии, а именно опасности побережья, о котором адмиралтейские карты сообщали недостоверную информацию. По милости Адмиралтейства, говорилось в статье, «Араминта» теперь на дне морском, а её молодой доблестный командир в заключении во французской крепости и  потерян для службы своей стране.  Более того, правительство до сих пор не предприняло никаких действий по обмену попавшего в беду офицера.
    Араминта! Буквы этого слова в газетной строке подействовали на Джильду как пылающие огнём письмена на серой стене. Остальной текст словно таял в пожирающем его огне, рассыпаясь пеплом.
    Араминта! Только это слово видели её глаза – название, которое Гений Жизни начертал пылающими буквами на её судьбе.
    Наконец, они медленно погасли на сером фоне газеты, которую держали её дрожащие пальцы. Она снова видела газетные строчки, ощущала себя в кухне, в которую солнце лилось потоком через открытое окно, видела пса Бириби, нежащегося на солнышке у входа. Уют и покой дома, когда обеденная трапеза закончена и работа сделана, окружили её снаружи, в то время как внутри неё закипал ужас.
     Так вот почему Филип не писал ей! Пока её сердце ожесточалось против него, он сражался с превосходящим врагом, терпел кораблекрушение, был брошен в тюрьму. Теперь она всё поняла! Границы её существования расширились. Она представила себе, как весь мир взволнованно следит за судьбой одного судна с несколькими пушками и горстью людей. Генерал великой армии, приводящий в движение тысячи людей – вот так она представляла себе сражения раньше; теперь же произошло почти чудо – всего один корабль и его командир отразились в картине военной славы. Филип оставил её, об этом не знал почти никто. А потом на глазах двух наций он  вступил в неравную блестящую борьбу и теперь он - узник французской крепости!
    Так вот почему дедушка не получил от него письма о женитьбе. Что ж, значит, теперь она сама заговорит; она должна. Надо ли ей показать письма Филипа? Нет, нет, она не сможет! Неожиданно новое предположение пришло к ней: есть ещё одно доказательство! Так как оглашения брака не было, Филип должен был получить лицензию от декана острова* и, значит, есть запись об этом! Ей надо только получить копию этой записи. Ах, нет! лицензия на брак ещё не доказательство брака, оно лишь свидетельство о намерении.
    Всё равно! Она пойдёт к декану сейчас же. Нельзя ждать дольше; утаивая свой брак, она уже сильно повредила себе – и, возможно, Филипу тоже.
    Она поднялась с лавки с чувством облегчения. Больше никаких секретов, пятнающих её невинность; никаких опасений наказания за непонятный проступок; больше она не будет вздрагивать, неожиданно заслышав чьи-то шаги; не будет торопливо пробираться по улицам, не глядя по сторонам; больше никакой внутренней борьбы, истощающей её жизненные силы.
    Завтра, завтра – нет, уже сегодня вечером! – дедушка и остальные, в том числе мэтресса Эмабль, узнают всё; и сегодня вечером она уснёт спокойно – наконец-то, спокойно!
    Глядя в зеркальце на стене – подарок дедушки – она улыбнулась себе. Как глупо было с её стороны так переживать и воображать какие-то ужасы! Её глаза сияли, волосы, освещённые светом из окна, сияли тоже, как полированная медь. Она повернула голову, чтобы получше разглядеть себя. Филипу нравились её волосы. Некоторое время она удовлетворённо разглядывала себя, потом вдруг вздрогнула. Дрожь прошла по телу, брови сдвинулись, она густо покраснела.
    Отвернувшись от зеркала, она прошла к лавке и села на край. Её мысли переменились. Она пойдёт к декану, но не раньше как стемнеет. Ей подумалось, как странно, что декан ничего не говорил о лицензии. Но, может быть, он и говорил? Откуда ей знать, какие сплетни гуляют по городу? Но нет, она, с её чуткостью, почувствовала бы неладное по поведению соседей. Впрочем, нет ничего удивительного в обсуждении лицензии на брак. Она вздохнула – как часто она вздыхала последнее время! – подумав, как же всё запуталось, и как всё станет ясно и понятно завтра, и как…
    Стукнула входная калитка, кто-то вошёл, заворчал Бириби, и у двери кухни появилась Картеретта Мэттингли. При виде Джильды, примостившейся на лавке, она быстро вошла, неся в возбуждённых тёмных глазах какое-то чрезвычайное известие.
- Не вставай, сестрица, - сказала она. – Сиди, где сидишь, а я присяду рядом. Ах, у меня удивительные вести!
    Картеретта запыхалась. Она почти бежала всю дорогу. Как она сказала себе, едва смогла попасть ногами в башмаки, так спешила к Джильде с новостями.
    Не в силах вымолвить ни слова, она сидела и смотрела Джильде прямо в лицо. Картеретта была по-своему проницательна, но всё-таки до сих пор она не уловила никакой перемены в своей подруге за прошедшие месяцы. Она была так поглощена своей собственной тайной, что не обращала внимания на других. Иногда она встречала Ранульфа, и тогда была вне себя от радости, только лишь для того, чтобы опять упасть духом; ибо она видела, что его былая жизнерадостность ушла, и он стал угрюм. Она утешала себя мыслью, что смогла бы развеселить его, будь у неё на то право и возможность – тем более, что он уже больше не навещал коттедж на площади Вир-Призн.
     Благодаря этому Картеретта сблизилась с Джильдой, ибо заносчивость была ей вовсе не свойственна. Как большинство людей, она была достаточно эгоистична, чтобы ценить человека больше за то, что он не затмевал её. Уже давно она угадала, что Джильду не интересует Ранульф,  и что она благосклонна к Филипу. Это не казалось чем-то особенным, за самой Картереттой в своё время ухаживали многие моряки; она не придавала значения их мимолётным ухаживаниям, зная, что их любовь непостоянна и зависит от места их пребывания.  Почему же, в таком случае, должна Джильда воспринимать офицера серьёзно, думала она? Но она знала, что Джильду должно интересовать всё, касающееся Филипа – она и сама всегда была не прочь узнать новости о своих прежних ухажёрах, потому она и прибежала в коттедж сегодня.
- Угадай, кто мне написал? – спросила она Джильду, которая взяла шитьё и теперь внимательно рассматривала стежки.
    Услышав этот вопрос, Джильда подняла взгляд и сказала с улыбкой:
- Кто-то, кто тебе нравится, как я вижу.
    Картеретта весело засмеялась.
- Что ж, не буду отрицать, по-своему нравился. Но кто? Ну, угадай, добродетельная моя!
- Ну, твоя фея-крёстная, - отвечала Джильда, стараясь не показывать свой острый интерес; теперь ей казалось, что все новости должны касаться Филипа. Кроме того, она тянула время, боясь услышать… что именно?
- Божечки! – ответила кареглазая шалунья, сбрасывая с ноги красный башмачок без задника и снова его накидывая. – Нет у меня никакой феи-крёстной, если не считать за таковую Манон Муаньяр, ведьму… Сас, сот, билетот, бабка моя рыбак ещё тот!  Спинку мне чесать, плавники собирает, домой на курице улетает! Всё ясно, мамзель, ты не можешь угадать, что за кукуруза растёт среди красных маков!
     Смеясь в восторге от своей таинственности, она опять принялась напевать на джерсийском диалекте детскую считалку:
- Мак-мак, заболел мой пальчик, мак-мак, виноват тот мальчик, мак-мачок, кто у нас тут дурачок? 
     Она снова подбросила вверх красный башмачок.  Пролетев, тот упал на стол, и на чистую выскобленную поверхность шлепнулась грязь с его носка. Скорчив насмешливую гримаску, она медленно поднялась и на цыпочках побежала к столу, как ребёнок, ждущий выволочки. Искоса поглядывая на Джильду, она тщательно собрала грязь, на цыпочках снова пробежала к очагу и бросила грязь в него.
- Негодница Картеретта! – укоризненно сказала она себе, смотрясь в зеркальце Джильды, и добавила, оглядывая комнату со смехотворным восхищением, - тут всё сияет, словно павлиний хвост!
    Джильде очень хотелось выхватить письмо у Картеретты и прочесть его, но она лишь спокойно сказала, хотя слова застревали у неё в горле:
- Весёлый ты зяблик, малыш!
    Малыш! Картеретта вдруг притихла. Никто, кроме Ранульфа, не называл её так!
     Джильда нарочно обратилась к ней так в надежде утихомирить сумасбродную девушку. Картеретта в смущении наклонилась и медленно обулась. Потом она вернулась к скамье и, снова усаживаясь, сказала:
- Да, я веселюсь как зяблик.
     Она не спеша развернула письмо. Джильда прекратила шить, машинально протыкая полотно, лежащее у неё на коленях, кончиком иглы.
- Ну, - с вызовом начала Картеретта, - это письмо от бездельника – по крайней мере, мы его так называли – хотя, если подумать, мил и скромен он был всегда, что твоя залатанная миска. Частенько не имел и двух грошей, чтоб потереть их друг об дружку. Ну и пуговиц у него обычно не доставало на одёже.
     Джильда улыбнулась. Она поняла, о ком идёт речь.
- Прибавилось ли у месье Детрикана теперь пуговиц? – спросила она, иронически приподняв бровь.
- Ах, чтоб мне, да! к тому же драгоценных, вот как! – она сделала размашистый жест, который должен был представить Детрикана всего усыпанного блестящими пуговицами. – И что ж ты думаешь?  Он теперь генерал!
- Генерал! – Джильде припомнился Филип, и она ощутила укол зависти от того, что бездельник Детрикан поднялся так высоко и так скоро, а ведь ничто в нём не предвещало такого успеха! – Генерал! Где? – спросила она.
- В армии Вандеи, что сражается за нового короля Франции. Ты же знаешь, что мятежники отрубили голову прошлому королю.
     В другое время сердце Джильды затрепетало бы от волнения при мысли о возвышенном союзе аристократов и крестьян, но сейчас она только сказала:
- Господи помилуй! Конечно, я знаю!
     Картеретте очень нравилось вот так издалека подходить к основному, по пути получая должное удивление.
- И у него другое имя, - продолжала она. – То есть не то, чтобы другое, оно всегда было его, просто он так не называл себя. Помилуй Бог! Он теперь не то, что какой-нибудь шевалье, он – граф Детрикан де Турней. Уж поверь мне! Вот, смотри!
    Она указала на подпись под письмом и, в порыве красноречия, объяснила, как и почему Детрикан vaurien превратился в Детрикана, графа де Турней.
- Тем лучше для месье Савари, иначе Детрикана, - отвечала Джильда, стараясь попасть в тон Картеретте, чтобы скорее услышать новости, которые та приберегала. – Ну, а дальше что с ним случилось?
    Картеретта почти сожалела, что великий момент настал. Она желала бы дольше потомить Джильду неизвестностью. Но она утешила себя предвкушаемым эффектом, который произведёт на слушательницу её поразительное известие.
- Я тебе расскажу, что дальше. Но прежде послушай, что я ещё узнала! Помнишь месье д’Авранша? Как думаешь, что с ним произошло?
     Джильде показалось, что чудовищная рука сжала её сердце. Её охватило предчувствие. Картеретта пробегала глазами письмо и не замечала, как побледнела Джильда. Ей не приходило в голову, что Джильда может принимать участие в судьбе Филипа и, не ведая о своей безжалостности, она своими словами начала терзать юную жену так, как редко кого терзали в мире.
    Она прочла вслух описание того, как Детрикан посетил Замок Берси и встретился там с Филипом.
    «Подумать только, что может получиться из имени! – писал Детрикан. – Был бедный узник, чьи предки сотни лет тому назад могли быть, а могли и не быть, родственниками д’Авраншей из Клермонта, и вот разочарованному герцогу, который искал себе наследника, понравилось его приятное лицо и - вуаля! - он уже во дворце, сладко ест и пьёт, мягко спит и принят в семью. Чистокровная порода расцвела как по волшебству, и прекрасный молодой авантюрист из Джерси оказывается ни кто иной, как зелёная ветвь старого корня. И вот прозвучали трубы, и штаты герцогства созваны, чтобы утвердить английского офицера в звании принца. Да это просто арабская сказка из «Тысяча и одной ночи», мадемуазель Картеретта!»
     Джильда сидела, выпрямившись, в полной неподвижности. Когда Картеретта делала паузу, её тут же охватывал рой мучительных мыслей, которые устремлялись затем вслед за следующими фразами:
    «Что до меня, у меня нет времени смеяться над собственной глупостью. Я или сражаюсь в крови и грязи с революционерами, или тружусь день и ночь, пока не согнусь в три погибели, чтобы компенсировать то славное время, что провёл на вашем маленьком острове. Вы не ожидали этого, мой маленький дружок с острым язычком? Но, мадемуазель в красных башмачках, бодливой корове Бог рог не даёт – как, бывало, говаривал ваш отец».
     Картеретта помедлила и заметила:
- Вот в этом весь месье, всегда-то он такой весёлый. Но кто знает, что там на самом деле? Он рассказывает также, что однажды, сражаясь при Фонтене, пять тысяч его людей наткнулись на кавалерию, когда бежали захватить орудия, что косили их как капусту, и они упали на колени, и он упал с ними, и они все молили Господа помочь им, а пушечные ядра у них над головой так и свистели. И Бог их услышал, потому что они распластались на траве, когда пушки палили, и так уцелели. 
     Во время этой интерлюдии Джильда не находила себе места от тревоги. Она начала снова шить, хотя пальцы у неё дрожали так, что она едва могла сделать стежок. Но Картеретта в своём самоупоении ничего не замечала. Она снова принялась читать. Первые несколько слов не показались Джильде важными, но вскоре она замерла, как зачарованная взглядом змеи.
- «И, мадемуазель Картеретта, как вы думаете, что наш молодой капитан, ныне принц Филип д’Авранш, наследник титула Берси, делает дальше?  Не больше, не меньше, как собирается жениться на графине из благороднейшего рода, которую старый герцог выбрал для него; чтобы имя Д’Авранш не угасло в веках. Вот какими путями ходит любовь… Кстати же, хочу узнать у вас…»
     Что хотел он узнать, Джильда так и не услышала, так как издала стон, подобный стону раненого животного, продолжая сидеть прямо и неподвижно, побелев как полотно; игла, которую она держала, вонзилась глубоко ей в палец, но она даже не пошевелилась.
     Только тут прозрение пришло к перепуганной Картеретте. Но она не подозревала всей правды, как не подозревал и Детрикан.
     Увидев бледное лицо, потускневшие глаза, неподвижный взгляд, палец, пронзённый иглой, она поняла, что сердце было тоже пронзено болью худшей, чем сама смерть; поистине, худшей, ибо она видела смерть, но никогда не видела страдания, столь глубокого и безысходного. Она быстро извлекла иглу, перевязала ранку носовым платком, убрала шитьё с колен Джильды и, обвив рукой её талию, хотела прижать свою горячую щёку к похолодевшему лицу подруги. Вдруг, осенённая новой болезненной мыслью, с лицом, исказившимся почти так же, как лицо Джильды, она подбежала к шкафу, схватила ханап и принесла воды. Джильда всё сидела неподвижно, будто жизнь покинула её, оставив бездушное тело.
     Картеретта, несмотря на кажущееся легкомыслие, обладала здравым смыслом и самообладанием. Она нежно поднесла воду к губам Джильды, ласково утешая её, хотя её собственные мысли беспорядочно метались и дурные предчувствия угнетали её.
- Ах ты, батюшки-светы! – приговаривала она по-джерсийски. – Ну же, пей, пей, сестрица!
     Губы Джильды приоткрылись, и она медленно отпила, приложив руку к сердцу жестом, полным боли. Картеретта отставила ханап и схватила её руки.
- Какие холодные руки, боже мой! мы должны согреть их! – она принялась энергично растирать их. – Бедное моё дитя, что на тебя нашло? Поговори со мной… Вот увидишь, всё наладится! Бог милостив. Нет худа без добра. Не бывало такого холодного ветра, чтоб не нашлось ещё холоднее. Нет, правда! Не принимай это так близко к сердцу, сестрица; ты ещё встретишь свою любовь! … Богом клянусь, я ещё доберусь до этого негодяя! – пробормотала она сквозь зубы, продолжая растирать руки Джильды, с искренней жалостью смотря ей в глаза. 
     Но, как бы ни сочувствовала Картеретта Джильде, её отношение к ней как-то переменилось в этот критический момент. Есть что-то унизительное даже в незаслуженном несчастье, что-то такое, что, на взгляд наблюдателя, умаляет достоинство жертвы. До сего часа Картеретта смотрела на подругу снизу вверх, считая, что не вполне заслуживает её дружбы. Сейчас же, выступая в роли утешительницы, она почувствовала, что их отношения изменились. Джильда словно бы сошла с пьедестала. Жалость усугубляла нежность Картеретты, но уменьшала неравенство между ними.
     Возможно, Джильда тоже почувствовала что-то в этом роде, и её врождённые гордость и мужество пришли ей на помощь. Она отдёрнула руки и машинально пригладила волосы, потом, под взглядом Картеретты, свернула своё шитье и положила его в рабочую корзинку, висящую на стене.
     В её самообладании теперь было что-то неестественное. Она двигалась как во сне, но делала всё аккуратно и целенаправленно. Она посмотрела на часы, потом подошла зажечь огонь в очаге, так как почти пришло время готовить чай для дедушки. Она словно не осознавала присутствия Картеретты, которая всё сидела на лавке, не вполне понимая, что ей делать. Наконец, когда огонь разгорелся, Джильда подошла к подруге и сказала:
- Картеретта, мне надо сходить к декану. Не сбегаешь ли ты к мэтрессе Эмабль, чтобы попросить её зайти ко мне поскорее?
    В её голосе звучала ровная безнадёжность отчаяния – безнадёжность, которая приходит к тем, чьи нервы оцепенели, чья восприимчивость покрылась облаком, как водная рябь на болоте покрывается густым туманом.
     Всё оживление юности Джильды померкло. Она считала жизнь хорошей, оказалось, это не так; она думала, что настала лучшая пора её жизни, но её счастье обуглилось и почернело, как лён на огне. Тем не менее, её ум и сердце оставались странно спокойны. С ней уже не могло произойти ничего более страшного, что уже случилось; свершилось худшее, и на неё опустился покой обречённого.
     Картеретта с испугом посмотрела на её лицо и, сказав, что отправляется к мэтрессе Эмабль, она пошла было к двери, но вдруг остановилась и вернулась к Джильде. Без своей обычной порывистости она обняла Джильду за шею и поцеловала, сдержанно и убедительно произнеся:
- Для тебя я пройду через огонь и воду. Сделаю всё, что в моих силах!
     Джильда не ответила, но поцеловала горячую щёку дочери контрабандиста так, как умирающий мог бы поцеловать друга, чьё лицо почти не различает сквозь пелену, застившую зрение.
     Когда она ушла, Джильда задрожала. Она осознавала, что в ней рождаются новые чувства и инстинкты. Они ещё не вполне повиновались ей, но она чувствовала их, и пока она была в силах думать, она использовала их.
     Выйдя из дома и ступив на площадь Вир-Марши, она не торопясь пошла по улице д’Дриер. Она не замечала любопытных взглядов прохожих и того, что они останавливались и смотрели ей вслед.

Примечание переводчика:
*декан острова - старший священник, который руководит группой приходов