ВНУК

ВНУК
Утро на городском кладбище было сырым и холодным. Серая пелена облаков нависала над могилами, придавливая воздух влажной тяжестью. Коллеги профессора Вячеслава Острогова стояли полукругом у свежей могилы. Чёрные костюмы, скорбные лица, цветы в руках — красные гвоздики, белые хризантемы, горькие венки из еловых веток.
Они говорили о нём. Тихо, сдержанно, как принято на таких церемониях. Кто-то вспоминал его лекции — яркие, увлекательные, где он заставлял студентов смеяться над сложнейшими генетическими формулами. Кто-то говорил о его открытиях — о том, как он приблизился к разгадке механизмов старения. Кто-то просто молчал, глядя на портрет, где Вячеслав Архипович смотрел с фотографии с лёгкой, чуть ироничной улыбкой.
Цветы ложились на могилу один за другим. Красные бутоны касались влажной земли. Кто-то перекрестился. Кто-то просто поклонился.
Тишина затянулась. И время пошло назад.
Годом ранее
Лето. Парк. Утро.
Вода в пруду была неподвижной — гладкое, матовое зеркало, отражающее серое небо. На скамейке, у самой кромки воды, сидел старик. Седой, с глубокими морщинами на лице, он смотрел на гладь воды, и казалось, что он сливается с ней — такой же спокойный, такой же застывший.
Вячеслав Архипович Острогов, доктор биологических наук, ректор НИИ Экспериментальной генетики, сидел и молчал. В его голове тикали часы, которые он сам себе поставил. Смертельный приговор, вынесенный не судом, а собственным телом. Он не боялся боли. Он боялся забвения — того, что его разум, который он лелеял всю жизнь, превратится в пустоту.
Из-за деревьев, по аллее, шёл Альберт Владимирович Новиков. Его друг, коллега, единственный человек, которому Вячеслав мог сказать правду. Новиков присел рядом, тяжело опустившись на скамейку. Его дыхание было глубоким — он готовился сказать что-то важное, но Вячеслав его опередил.
— Да знаю я, о чём ты будешь говорить, — сказал он, не глядя на друга.
Новиков выдохнул. Плечи его опустились.
— Сигарета есть? — спросил Вячеслав.
— Тебе противопоказано.
Вячеслав усмехнулся. Усмешка была сухой, безрадостной.
— Мне теперь всё можно.
Новиков достал пачку сигарет. Вытащил одну, протянул другу. Вячеслав взял её, но не закурил — только поднёс к носу, вдохнул запах сухого табака.
— Что они сказали? — спросил Новиков.
Вячеслав смотрел на огонёк зажигалки, который Новиков держал в руке. Пламя дрожало, отражаясь в его старых, уставших глазах. Он медленно отдал сигарету обратно.
— Год, — сказал он. — Может, чуть больше.
Новиков погасил зажигалку. Молчание повисло между ними, тяжёлое, как надвигающаяся гроза.
— Вот она, ирония судьбы, — добавил Вячеслав.
— Всю жизнь пытаться создать лекарство и оказаться больным самому?
— Нет, — Вячеслав покачал головой. — Умереть не по-мужски.
Он встал. Медленно, опираясь на палку, которую держал в руке. Новиков поднялся следом.
— Скоро я перестану тебя узнавать, — сказал Вячеслав, глядя на воду.
— Прекрати, Слав.
— Стану слабоумным. — Голос его дрогнул.
— Ты слышишь? — Новиков коснулся его плеча.
Вячеслав повернулся к другу. В его глазах мелькнула благодарность — быстрая, острая.
— Прости, Альберт, мою минутную слабость, — сказал он. — Только с тобой я могу об этом поговорить. Надеюсь, в институте никто не узнает?
— Мог бы не говорить, — ответил Новиков. — Только поделюсь по секрету с Наташей Федоренко.
— Да, этого будет достаточно, чтобы узнал весь город.
— Через десять минут.
— Через пять, — Вячеслав криво усмехнулся, — у неё есть мобильный телефон.
Они постояли ещё минуту, глядя на пруд. Вода была всё такой же неподвижной.
— Может, тебе отдохнуть? — предложил Новиков. — Посидеть дома.
— Исключено, — отрезал Вячеслав. — Надо продолжать работу. Это всё, что у меня осталось, пока я не стал овощем.
Он развернулся и пошёл по аллее. Новиков остался стоять у скамейки, глядя ему вслед.
Вячеслав стоял у окошка в Сбербанке. Операционист — молодая девушка с наклеенной улыбкой — смотрела на него через стекло. Он протянул ей паспорт и листок бумаги.
— Я хотел бы перевести деньги в Благотворительный детский фонд, — сказал он, и голос его был ровным.
— Какую сумму? — спросила девушка.
— Десять миллионов рублей.
Операционист на секунду замерла. Её улыбка исчезла. Она кивнула, встала и вышла из-за стола. Вячеслав видел через стекло, как она подошла к женщине в дорогом костюме, потом — к сотруднику полиции. Он видел, как они переглядывались, как кивали в его сторону.
Он стоял неподвижно. Ждал.
***
Лаборатория сияла чистотой. Белые стены, хромированные приборы, стерильный воздух. Лиза, молодой научный сотрудник, работала за микроскопом. Вячеслав сидел за столом, что-то записывая в журнал. Новиков возился с сейфом.
— Лиза, милочка, — сказал Вячеслав, не поднимая глаз, — подготовьте мне дюжину дефектных образцов и восемнадцать подопытных животных чистой линии.
— Ты нам всё поголовье выкосишь, — усмехнулся Новиков.
— Альберт, мне нужны Азатиоприн, Доксепин, Эко2Р4, АЛС и Пероксидаза.
— Ты её на хлеб что ли сыпешь? — Новиков подошёл ближе. — Не могу понять, чего ты хочешь добиться?
— Я хочу воздействия сразу в трёх направлениях, — ответил Вячеслав, не отрываясь от записей. — На ткани, клетки и ДНК.
Лиза подняла голову:
— И получаем непредсказуемый результат и кучу не понятно от чего погибших мышей.
— Из её уст звучит истина, — улыбнулся Новиков.
Вячеслав поднял глаза на Лизу:
— Дайте мне два месяца и три сотни мышей — и я переверну весь мир.
— Я даже не сомневаюсь, — ответил Новиков, но в голосе его не было смеха.
***
Простая гостиная. Старая мебель, книжные шкафы до потолка. Запах чая и книг. Новиков и Вячеслав сидели за столом друг напротив друга. Пар поднимался над чашками, смешиваясь с сумерками за окном.
— С памятью что-то не то, — сказал Вячеслав. — Часто не могу вспомнить элементарных вещей.
— Например?
— Будешь смеяться, — Вячеслав посмотрел на телефон, который лежал на столе, — беру в руку телефон и не могу вспомнить, кому хотел позвонить.
Новиков отмахнулся:
— Это нормально. Я два года не могу вспомнить, куда две тысячи от жены заныкал.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Это не болезнь, Слава, это старость. Наша с тобой жизнь уже на исходе.
Вячеслав долго смотрел на друга. Потом кивнул, встал из-за стола.
— Хочешь, покажу фотоальбом?
— Конечно. Сорок лет дружим, а ты ни разу не удосужился.
— Ты и не просил.
Вячеслав вышел из гостиной, поднялся на второй этаж. Библиотека — высокие стеллажи, старые книги в кожаных переплётах, запах времени. Он пододвинул стул к шкафу, забрался на него. Протянул руку вверх — к верхней полке. Пальцы нащупали бархатный переплёт.
Внизу, в гостиной, зазвонил телефон. Новиков поднял трубку.
Вячеслав снял с полки альбом, обёрнутый синим бархатом, и спустился вниз. Новиков сидел за столом, глядя на телефон. Молча.
— Кто звонил? — спросил Вячеслав.
Новиков молчал.
— Ну?
Новиков поднял глаза. В них была та самая тяжесть, которую Вячеслав знал слишком хорошо.
— Раиса сегодня умерла, — сказал он. — Из больницы позвонили.
Альбом выпал из рук Вячеслава. Ударился об пол глухо, открылся на старой чёрно-белой фотографии. Вячеслав опустил голову, глядя на рассыпавшиеся листы.
— Давай я с тобой поеду? — спросил Новиков.
— Не надо, я сам.
— Сколько ей было?
— Девяносто три, — тихо ответил Вячеслав. — В январе справила.
Новиков встал, подошёл к нему:
— Присядь.
Вячеслав опустился на стул. По его морщинистой щеке скатилась слеза. Она упала на бархатную обложку, оставив тёмное пятно.
— Давай я останусь у тебя сегодня? — предложил Новиков.
— Не надо, — ответил Вячеслав, вытирая лицо ладонью. — Я сам справлюсь.
Новиков стоял, не зная, что сказать. Потом молча надел пальто и вышел. Дверь закрылась за ним.
***
Вячеслав сидел на кровати. В руках — лист бумаги и ручка. Он писал быстро, ровным, но дрожащим почерком. Иногда останавливался, смотрел в окно, где темнело вечернее небо. Потом снова писал.
Закончив, он сложил лист вчетверо. Положил его на стол. Снял с руки старые механические часы — тяжёлые, серебряные, с потёртым циферблатом. Положил их сверху.
— Вот, — тихо сказал он в пустоту, — наверное, и всё.
Он открыл портфель, достал связку ключей. Подошёл к сейфу — старому, массивному, как броня. Вставил ключ, повернул. Дверца открылась. Внутри лежали пачки денег, папки с документами — и маленькая коробочка.
Он достал коробку. Открыл. Внутри, в бархатных гнёздах, ровным рядом лежали ампулы. Он взял одну, поднёс к глазам — прозрачная жидкость внутри была почти невидимой.
Он выдвинул ящик стола. Достал шприц, жгут. Отломил горлышко ампулы — хруст стекла был резким, как выстрел. Набрал жидкость в шприц.
Сел на край кровати. Перетянул руку жгутом. Вена вздулась, пульсируя под тонкой старой кожей.
— Господи, — прошептал он, поднимая глаза к потолку, — никогда в Тебя не верил... но всё же прости меня.
Иголка вошла в вену — короткая, острая боль. Он зубами развязал жгут. Медленно нажал на поршень.
И вдруг — боль.
Она пришла не как волна, а как удар — весь мир сжался, лопнул, вывернулся наизнанку. Он закричал. Рука дёрнулась, вырывая иглу. Шприц упал на пол, разбился. Прозрачная жидкость растеклась по паркету.
Он рухнул лицом в подушку. Извивался, как змея, которую режут ножом. Его тело выгибалось, пальцы впивались в простыню, сжимали её.
А потом он замер.
***
Звонок в дверь. Первый. Второй. Третий.
Вячеслав лежал на кровати. Глаза закрыты. Лицо — бледное, мокрое от пота. Он не двигался.
Четвёртый звонок.
Он открыл глаза. Зрачки сузились, потом расширились. Он моргнул. Ещё раз.
Пятый звонок.
Он приподнялся на локтях. Лицо его исказила боль — каждый мускул, каждая кость отзывалась на движение. Он сел. Посмотрел на свои руки — они дрожали. На столе, под часами, лежала записка. Он взял её, развернул.
И начал рвать. На мелкие кусочки, которые падали в ящик стола, как конфетти.
— Иду! — крикнул он в сторону двери.
Голос был хриплым.
Он встал, шатаясь. Подошёл к двери. Открыл.
На пороге стоял Новиков. Смотрел на него с тревогой.
— Ты как? — спросил он.
— Как будто меня убивали всю ночь, — ответил Вячеслав.
Он повернулся, пошёл в комнату. Новиков зашёл следом.
— Поторопись, — сказал он, глядя на часы. — Скоро поезд.
Перрон. Серое небо. Шум поездов, объявления по громкой связи. Вячеслав стоял с кожаным чемоданом в руке, глядя на рельсы, уходящие вдаль.
Новиков стоял рядом. Он молчал, но всё его тело выражало тревогу.
— Может, давай я с тобой? — спросил он наконец.
— Нет, — ответил Вячеслав, не оборачиваясь. — Я сам.
***
Поезд подошёл. Двери открылись. Вячеслав взял чемодан и шагнул на лестницу.
Вячеслав спустился на перрон — маленький, деревянный, с одним-единственным фонарём. Шипение тормозов, гудок тепловоза — и поезд тронулся, оставляя его одного.
Он обошёл здание вокзала. Пересёк асфальтированную дорогу. Пошёл по грунтовке, мимо посадок. Впереди, примерно в километре, виднелась деревня — маленькая, утопающая в зелени.
Он шёл, не спеша. Каждый шаг давался с трудом, но он не останавливался.
Возле дома, где жила Раиса, собрались люди. Чёрные одежды, тихие голоса. Во дворе стояла крышка гроба, прислонённая к стене, и надгробный крест — свежий, из некрашеного дерева.
Вячеслав остановился у калитки. Смотрел на дом. На крест. На крышку гроба.
Он долго стоял так. Потом переступил порог.
***

Обратный путь. Вячеслав прошёл в купе. Молодая девушка с книгой в руках уже сидела на нижней полке — она подняла глаза, когда он вошёл.
— Добрый вечер, — сказал он, снимая куртку.
— Добрый вечер, — ответила она.
Поезд тронулся. Вячеслав сел напротив неё. Проводник зашёл за билетами — они показали, и он ушёл.
Вячеслав открыл портфель, достал толстую тетрадь. Начал писать — странные символы, сокращения, буквы, переплетающиеся в узоры. Он не поднимал глаз. Девушка смотрела на него с интересом — украдкой, прикрываясь книгой.
— Вам интересно наблюдать за моей работой? — спросил он, не поднимая глаз.
— Простите, — смутилась она.
— За что? — Он поднял взгляд.
— За то, что наблюдаю.
— Глупости, — ответил он, и на его губах мелькнула улыбка. — Вы мне не мешаете.
Проводник принёс чай и несколько плиток шоколада. Вячеслав расплатился тысячной купюрой, не взяв сдачи. Развернул шоколадки.
— Угощайтесь, — сказал он, пододвигая одну к девушке.
— Спасибо, — ответила она, улыбнувшись.
— Вас как зовут, прелестное создание?
— Настя.
— А меня — Вячеслав Архипович. Будем знакомы.
Она засмеялась — звонко, искренне.
— Вы где-то учитесь? — спросил он, отпивая чай.
— Институт физкультуры и спорта, — ответила она. — А Вы?
Вячеслав усмехнулся.
— НИИ Экспериментальной генетики, — сказал он. — Контрольную пишу.
Она снова засмеялась.
— А если серьёзно?
— С учебным заведением не обманул, — признался он. — Я преподаю.
— Я думала, Вы палеограф, — сказала она. — Древние письмена в гробницах и всё такое.
— Кстати, Вы правы, — улыбнулся Вячеслав. — Я изучаю самый древний язык — язык ДНК.
— И сколько букв в Вашем языке? — спросила она с интересом.
— Не поверите, — сказал он, — четыре. Но предложений из них можно составить столько, что не хватит всей Вселенной.
Она придвинулась ближе.
— И о чём Вы пишете сейчас?
Вячеслав помедлил. Посмотрел на тетрадь, потом на неё.
— Как обмануть смерть, — сказал он.
— А это возможно?
— Нет, — ответил он, и в голосе его не было грусти, только лёгкая улыбка. — Но я всё равно пишу.
Настя не отвела взгляда. Она указала пальцем на третий рисунок в тетради — самый сложный, самый запутанный.
— Вот это, — сказала она, — обязательно победит смерть.
Вячеслав удивлённо приподнял бровь.
— Почему именно это?
— Он самый красивый, — ответила она. — И самый непонятный. Она обязательно в нём запутается.
— Кто?
— Ну, смерть.
Настя смотрела на него, и в её глазах была та простота, которую не купишь за деньги — вера в то, что даже самое страшное можно обмануть красотой.
Вячеслав посмотрел на рисунок. Потом на неё.
— Мне кажется, — сказал он, — Вы — единственный человек, который понял эту работу.
Поезд пришёл поздно. Вячеслав вернулся домой, закрыл дверь. Подошёл к сейфу. Достал коробочку с ампулами.
Он вытащил первую ампулу, прочитал надпись. И разбил её о пол, раздавив ботинком. Вторую. Третью.
Все — кроме одной.
Он держал последнюю ампулу в руке. Смотрел на неё долго. Вспомнил слова Насти: «Он самый красивый и непонятный. Смерть обязательно в нём запутается».
— Запутается, говоришь? — прошептал он в пустоту.
***
Звонок в дверь. Вячеслав открыл глаза. Встал, шатаясь. Подошёл к двери, открыл.
На пороге стоял Новиков.
— Привет, — сказал Вячеслав.
— Привет, — ответил Новиков и вошёл.
Он прошёл на кухню, включил чайник. Вячеслав сел за стол, глядя, как друг суетится.
— Когда приехал? — спросил Новиков, не оборачиваясь.
— Вчера ночью.
— Почему не позвонил?
— Устал смертельно.
Новиков открыл холодильник, начал нарезать бутерброды. Вячеслав встал, подошёл к бару, достал бутылку коньяка и две стопки.
— Ну наконец-то, — сказал Новиков. — Я думал, ты её никогда не откроешь.
— Ты будешь пить чистое золото, — ответил Вячеслав, ставя бутылку на стол. — Судя по цене, мой дом стоит меньше.
— Врать ты не умеешь.
— А я и не вру.
Они сели друг напротив друга. Разлили коньяк. Подняли стопки.
— Пусть земля будет пухом, — сказал Новиков.
Они выпили.
Вячеслав поставил стопку на стол. Посмотрел на Новикова — долгим, странным взглядом.
— Этот взгляд я видел единственный раз, — сказал Новиков, — когда ты...
— Ко мне завтра приезжает внук, — перебил Вячеслав.
Новиков замолчал. Помедлил три секунды.
— Как его зовут? — спросил он.
Вячеслав опустил глаза. Разлил коньяк по стопкам.
— Как его зовут? — повторил Новиков.
— Вадим, — тихо ответил Вячеслав.
Новиков смотрел на друга. Потом кивнул.
— Ты устал, — сказал он. — Тебе надо отдохнуть. Я настаиваю. А в понедельник я жду тебя в институте.
— Хорошо, — ответил Вячеслав. — Хоть отосплюсь.
***
Утро. Коридоры института — длинные, с высокими потолками. Новиков быстро шёл по коридору, его лицо было озабоченным.
Он зашёл в кабинет своего коллеги — Александра.
— Саш, я к тебе, — сказал он.
— Заходи, — ответил Александр, поднимая голову от бумаг. — Что тебя привело к мозгокопателям?
Новиков сел на стул. На его лице не было улыбки.
— Разговор серьёзный, — сказал он. — Только, между нами.
Александр отложил ручку.
— Слушаю.
— Вячеслава Острогова знаешь?
— Конечно.
— У него сестра умерла, — сказал Новиков. — Он ездил хоронить. Вчера я прихожу к нему, сидим, беседуем. И он говорит: «Ко мне завтра внук приезжает».
Александр удивлённо приподнял бровь.
— Ну и что? Прекрасно.
— В том-то и дело, — сказал Новиков, — что нет у него никакого внука. У него и жены-то никогда не было.
Он сделал паузу, глядя на коллегу.
— У него была только работа. А от неё внуки не появляются.
Александр задумался.
— Может, это внук сестры?
— Не во внуках дело, — отрезал Новиков. — Нет никаких внуков. Зато есть болезнь. Крейтцфельда-Якоба.
Александр оторопел.
— У Вячеслава?
— Да.
— Плохо, — сказал Александр. — Ты откуда знаешь?
— Он сам мне сказал.
Александр смотрел на друга. В его глазах была тревога.
— А вдруг он её придумал? — спросил он. — Такие диагнозы достаточно редки.
— Нет, — ответил Новиков. — Он мне никогда не врёт.
Он встал, подошёл к окну.
— Где у нас могли поставить такой диагноз?
— Диффузионно-взвешенную МРТ проводят в НИИ Бурденко, — ответил Александр.
— У тебя там есть кто, чтобы узнать?
Александр взял телефон.
— Сейчас попробуем.
Он набрал номер.
В кабинете повисла тишина. Только гудки телефонного аппарата разрывали её.
Александр держал трубку у уха. На его лице была маска профессионального спокойствия, но голос выдавал напряжение.
— Алло, Танюша? — сказал он. — Доброе утро. Мне нужно одну справку навести.
Он слушал, кивая, хотя собеседник не мог его видеть.
— Танюш, у вас проходил обследование Вячеслав Острогов.
Он прикрыл трубку ладонью, повернулся к Новикову, который стоял рядом, сжав кулаки.
— Отчество? — прошептал Александр.
— Архипович, — так же тихо ответил Новиков.
— Архипович, — повторил Александр в трубку. — Лет сколько?
— Семьдесят девять, — прошептал Новиков.
— Семьдесят девять, — сказал Александр. — Врачебная этика, конечно, понимаю... но мне же не для телевидения, человека лечить надо.
Он замолчал, слушая. Его лицо медленно менялось — от надежды к тревоге, от тревоги к мрачной уверенности.
— Что? — переспросил он. — Подозрение на Крейтцфельда-Якоба?
Новиков зажмурился. Его пальцы впились в спинку стула.
— Хорошо, хорошо, — сказал Александр. — Перезвони мне, если что появится. До свидания.
Он положил трубку. Тишина в кабинете стала тягучей, как патока.
— Ну? — спросил Новиков, но голос его прозвучал глухо.
Александр посмотрел на него с той тяжестью, которую врачи приберегают для самых страшных новостей.
— Если подтвердится, — сказал он, — какие у него шансы?
— Никаких, — ответил Александр. — В могилу через год, может, чуть больше. Можно, конечно, что-то прописать, но это бесполезно. Более того...
Телефон зазвонил. Александр схватил трубку.
— Слушаю, Таня. — Он слушал, кивал. — Спасибо, я понял. До свидания.
Положил трубку. Поднял глаза на Новикова.
— Ну? — выдохнул Новиков.
— Да, — сказал Александр. — Обследование проходил у них. Результат положительный.
Новиков медленно опустился на стул.
— Так что, — добавил Александр, — придумал он своего внука. Вернее, его больной мозг.
Новиков смотрел в одну точку. Молчал.
Длинный коридор — белые стены, плиточный пол, запах стерильности. Новиков шёл, опустив голову, перебирая в мыслях услышанное. Каждый шаг давался ему с трудом — не физически, а морально.
Из-за поворота выбежала Лиза. Её лицо сияло радостью — той искренней, молодой радостью, которая не знает о проблемах.
— Альберт Владьевич! — крикнула она, почти налетев на него. — К нам внук Вячеслава Архиповича пришёл!
Новиков остановился. На его лице мелькнуло замешательство — так быстро, что Лиза не заметила.
— Чей внук? — переспросил он, хотя услышал с первого раза.
— Вячеслава Архиповича! — повторила она, чуть смутившись от его тона.
— Где он?
— В лаборантской.
Новиков уже шёл, не дожидаясь её. Лиза поспешила за ним.
— Почему ты решила, что это его внук? — спросил он на ходу.
— Он сам так сказал, — ответила Лиза.
— Хорошо, — сказал Новиков, — сейчас разберёмся.
Он толкнул дверь лаборантской. Вошёл.
У окна, на стуле, сидел человек. Молодой, лет двадцати пяти. Свет падал со спины, и лица его было не разглядеть — только силуэт, чёткий и прямой.
— Добрый день, — сказал Новиков, стараясь, чтобы голос звучал приветливо.
Человек встал. Шагнул вперёд, в свет.
— Здравствуйте, — ответил он.
Новиков сделал паузу. Затем его лицо расплылось в улыбке — настолько широкой, что она показалась бы искренней любому, кроме того, кто знал его.
— Ба-а! — воскликнул он. — Какая встреча! Кого я вижу! Это же внук Вячеслава Архиповича! Сколько лет, сколько зим!
Он шагнул к молодому человеку и обнял его. Объятие было крепким, почти театральным. Молодой человек слегка замер, затем неловко похлопал Новикова по спине.
— Простите, — сказал Новиков, отстраняясь, — не знаю, как Вас звать-величать.
— Вадим, — ответил молодой человек.
Новиков взял его за плечи, повернул к свету — так, чтобы разглядеть лицо. Молодое, умное, с острым взглядом. Что-то в этом лице было от Вячеслава — не черты, а выражение. Та же собранность, та же скрытая глубина.
— Как там наш Вячеслав Архипович поживает? — спросил Новиков, всё ещё улыбаясь.
— Не знаю, — ответил Вадим. — Я к нему не заходил.
— А чего сразу в институт? — Новиков нахмурился. — Почему к деду не зашёл?
— Я думал, он здесь, — пожал плечами Вадим.
— Нет, — покачал головой Новиков. — Решил отдохнуть. Тяжело ему, сестру недавно похоронил.
Вадим помолчал.
— Ну, ладно, — сказал он. — Тогда пойду я. Приятно было познакомиться, хотя Вы и не представились.
Новиков рассмеялся — громко, чуть натянуто.
— Совсем забыл! — воскликнул он. — Альберт Владьевич Новиков. Коллега твоего деда. Да ты погоди, давай я тебя проведу, покажу, чем мы тут занимаемся. Неужели не интересно?
— Почему? — ответил Вадим. — Интересно.
— Ну вот! — Новиков похлопал его по плечу. — Пойдём.
Новиков вёл Вадима по лаборатории — мимо огромных агрегатов, мерцающих огоньками приборов, стерильных столов.
— Это биореактор, — сказал Новиков, указывая на массивную металлическую конструкцию. — Здесь мы осуществляем микробиологический синтез. Понимаешь, о чём я?
Вадим посмотрел на реактор, затем на Новикова.
— В общих чертах, — ответил он.
Новиков кивнул, повёл его дальше.
— А это электронный микроскоп, — сказал он, указывая на прибор, который стоял на отдельном столе.
Он подошёл к стойке, взял пробирку — стерильную, закрытую, с прозрачной жидкостью внутри.
— А это, — сказал он, подходя к большой коробке с экраном и множеством проводов, — секвенатор. Хочешь, покажу, как работает?
Он протянул пробирку в сторону Вадима. Жест был незаметным, почти неуловимым — но Вадим его заметил.
— К вашему сожалению, — сказал Вадим, и голос его стал твёрже, — мы, молодые, не все дебилы. Я знаю, что такое секвенатор, я учусь в медицинском институте. Если вам нужен был образец моей ДНК, чтобы сравнить с дедовой, нужно было так и сказать, а вы цирк устроили.
Новиков замер. Пробирка застыла в его руке.
— Я никому ничего не собираюсь доказывать, — продолжил Вадим. — И мою ДНК я на лево и на право не раздаю. До свидания.
Он развернулся и направился к двери.
Новиков растерянно смотрел ему вслед.
— Очень дерзкий, — сказал он, словно сам себе.
Вадим остановился у двери, обернулся:
— Нет, умный.
— И скромный, я полагаю? — усмехнулся Новиков.
— В меру, — ответил Вадим и вышел.
***
Новиков стоял у двери. Нажал кнопку звонка. Внутри дома послышались шаги — медленные, шаркающие. Щёлкнул замок, дверь открылась.
Вячеслав стоял на пороге — в халате, сонный, взлохмаченный. Его глаза были красными.
— Ну проходи, — сказал он, посторонился.
Новиков вошёл. Его взгляд упал на дорожную сумку на колёсиках, стоявшую в углу, и на молодёжную одежду, небрежно брошенную на кресло.
— Тебе чай или кофе? — спросил Вячеслав, проходя на кухню.
— Кофе, — ответил Новиков, но сам не двинулся с места. Он смотрел на сумку, на куртку, на кроссовки у порога.
Вячеслав заметил его взгляд.
— Присядь, — сказал он. — Что ты такой взволнованный? Либо случилось что-то?
Новиков медленно опустился за стол. Его руки дрожали — он спрятал их под столешницу.
— Внук твой в институт приходил, — сказал он.
Из кухни вышла домработница Лидия — женщина лет пятидесяти шести, с добрым, но настороженным лицом. Она держала в руках тряпку.
— Лидочка, — сказал Вячеслав, — на сегодня всё, идите домой.
— Хорошо, — ответила Лидия. — Мне только чайник осталось помыть.
— Не надо, — отмахнулся Вячеслав. — Я сам.
Лидия кивнула, вытерла руки о фартук.
— Я поняла, — сказала она. — До свидания, Вячеслав Архипович.
— До свидания.
— До свидания, Альберт Владьевич, — добавила она и вышла.
Дверь закрылась. Тишина в доме стала плотнее.
— Так о чём ты хотел сказать? — спросил Вячеслав, разливая кофе.
— Внук твой в институт приходил, — повторил Новиков.
— Ты его видел?
— Даже беседовал с ним.
Вячеслав поставил чашку перед другом, сел напротив.
— И как он тебе?
— Не глупый, — ответил Новиков. — Дерзкий.
— Ты тоже заметил? — Вячеслав улыбнулся.
— Что дерзкий?
— Что не глупый.
Новиков сделал глоток кофе. Горячий, горький, как этот разговор.
— Острогов, — сказал он, ставя чашку на стол. — Ты ведь всегда был со мной честен.
— Ну, — ответил Вячеслав, и в его голосе появилась осторожность.
— Давай и сейчас.
Вячеслав посмотрел на друга. Долго, пристально. Сделал глоток кофе.
— Давай, — сказал он.
Новиков выдохнул.
— Откуда он взялся?
Вячеслав поставил чашку. Его пальцы дрогнули — чуть заметно, но Новиков заметил.
— Мне стыдно отвечать на этот вопрос, — сказал Вячеслав. — Но как врач врачу, могу тебе рассказать.
— Отшучиваешься?
— Да нет, — покачал головой Вячеслав. — Просто разговор предстоит тяжёлый.
Новиков откинулся на спинку стула.
— А ты меня не жалей, — сказал он. — Я выдержу.
— Да я не тебя жалею, — ответил Вячеслав, и голос его стал тише. — А память свою. Я эти воспоминания глубоко запрятал и надеялся, что забыл их.
Новиков подался вперёд.
— Я помогу тебе, — сказал он. — Чей это внук?
Вячеслав поднял на него глаза.
— Мой.
— У тебя жены никогда не было, — сказал Новиков, но это был не упрёк — скорее констатация факта.
— Жены не было, — тихо ответил Вячеслав, — но любовь была.
Он встал, подошёл к бару, достал коньяк и два бокала.
— Давай, наверное, по коньячку, — сказал он, наливая почти до краёв. — А потом продолжим. Тяжело мне всё это вспоминать.
Он поставил бокалы на стол. Подошёл к холодильнику, открыл его. Новиков, увидев холодильник, забитый едой, приподнял бровь.
— У тебя в холодильнике, — сказал он, — кроме палки колбасы и куска сыра, никогда ничего не было. Внука балуешь?
Вячеслав усмехнулся.
— Ошибаешься, — сказал он. — Это он меня. Говорит: «Дед, тебе питаться хорошо надо». Пошёл в магазин, четыре пакета еды принёс. Я их даже от пола оторвать не смог.
Он заполнил тарелки закусками, поставил на стол. Сел. Поднял бокал.
— Ну, давай, — сказал он. — За твоего внука.
Вячеслав поднял бокал.
— Ну, давай за него.
Они выпили. Новиков поморщился, взял кусок карбонада.
— Не пьют такой коньяк вёдрами, — сказал он. — Надо было стопочки поменьше взять.
Вячеслав рассмеялся — первый раз за вечер.
— Внук откуда? — снова спросил Новиков.
Вячеслав поставил бокал. Посмотрел в окно, где темнело небо.
— Была у меня, Слава, любовь, — сказал он. — Алена. Месяц мы с ней провстречались, а потом она уехала.
— Куда?
— К мужу.
Новиков замер.
— О как, — сказал он. — И ты не знал, что она замужем?
— Знал, конечно, — ответил Вячеслав. — Но не осуждай меня. Влюбился я в неё до безумия. Готов был на край света за ней ехать. Но она сказала: «Забудь. Не надо искать меня. Мужа своего я люблю и не брошу. А с тобой... вот так получилось. Прощай». И ушла.
Он помолчал, глядя на коньяк в бокале.
— Весь мир рухнул, — сказал он. — Работа, наверное, спасла.
Новиков отпил коньяк. Поморщился.
— Вижу, не врёшь, — сказал он. — Ты врать никогда не умел. Давай.
Они выпили ещё по одной.
— Ну, дальше, — сказал Новиков. — Рассказывай.
Вячеслав вздохнул. Глубоко, как перед прыжком в воду.
— Дальше? — переспросил он. — А дальше я отыскал её. Раиса помогла. Она ведь на тот момент целым капитаном милиции была. Поехал, нашёл, где работает. Проследил, где живёт. Два часа за углом простоял, хотел ещё раз увидеть.
Он замолчал, глядя в одну точку.
— Дождался. Вышла она из дома с мужем и дочкой. Посмотрел я на их счастье, как они любуются друг другом, и понял, что не место мне с ней рядом. Не меня она любит.
В тишине было слышно, как тикают часы.
— Ну ты даёшь, — сказал Новиков.
Вячеслав поднял бокал.
— Давай ещё по одной? — спросил он.
— Наливай.
Они выпили. Новиков откинулся на спинку стула.
— Да, брат, — сказал он, — ну ты даёшь. Никогда не думал, что ты кобель. — Он усмехнулся. — Ладно, шучу, не обижайся. Я даже рад за тебя. Дальше, что было?
— Дальше дочка выросла, — сказал Вячеслав. — У неё родился сын. Вадим.
Новиков нахмурился.
— Наивный, — сказал он. — Почему ты думаешь, что это твоя дочка?
— Вот тут и начинается то, что я всю жизнь позабыть хотел, но не смог, — ответил Вячеслав.
Он замолчал, собираясь с силами.
— Это было весной, в марте, — сказал он наконец. — Вечером. Дочка с папой на вокзал торопились — мама Алена с командировки возвращалась, встречать спешили. На дороге гололёд. Машину занесло, начало вращать, а тут встречная. И всё.
Новиков опустил взгляд.
— Он и она? —спросил он.
— Да, — кивнул Вячеслав. — Алена, когда узнала...
Слеза упала на стол.
— В психиатрическую её положили, — сказал Вячеслав, и голос его дрогнул. — Даже на похороны не привели — нельзя было в таком состоянии. Растением её сделали таблетками. Хотела с жизнью покончить.
Он вытер глаза ладонью.
— Лечащий врач замечательный попался. Привёл внука Вадимку в палату и сказал: «Дочь с мужем похоронила? Его тоже хочешь? Вот он — частичка твоего мужа и дочки. Бери себя в руки, его на ноги поставить надо. Себя не жалко — его пожалей».
— Подействовало? — спросил Новиков.
— Да, — ответил Вячеслав. — Подняла она на ноги Вадимку. Точно знаю — только для него и жила. А потом сломалось в ней что-то. Начала угасать, худеть на глазах. Вадим её в больницу поволок. А там и поставили диагноз.
— Какой?
— Опухоль головного мозга. Прогноз был достаточно благоприятным. Посоветовали оперировать. Она, будь умницей, мне письмо и написала.
Вячеслав улыбнулся — слабо, но тепло.
— Приехал я, — продолжил он. — Не узнал. Сорок пять килограмм веса. А раньше была кровь с молоком.
Он замолчал, сглатывая.
— Она мне всё рассказала, — сказал он. — Что моя это дочка была. Ну и всё остальное. Когда Вадим в больницу пришёл, представила меня дедом. Когда он ушёл, она сказала: «Я чувствую, что последний раз тебя вижу. Ты Вадима не бросай. Он один на свете остался, никого, кроме тебя, нет. И прости меня, если сможешь».
Вячеслав опустил голову.
— Это были её последние слова, — сказал он. — Она умерла на операционном столе.
Новиков сидел неподвижно. Потом медленно выдохнул.
— Почему ты мне об этом никогда не рассказывал?
— Сам два месяца назад всё узнал, — ответил Вячеслав. — И диагноз свой заодно. Думал, помру — так Раиса о внуке позаботится. А оно видишь, как?
Новиков покачал головой.
— Да, брат... — сказал он. — Даже не знаю, что сказать. Ты себя преждевременно не хорони. Но знай: если что — я о нём позабочусь.
Вячеслав вдруг рассмеялся — громко, заливисто.
— Ты чего? — спросил Новиков.
— Да не надо о нём заботиться! — воскликнул Вячеслав. — Он самостоятельный. Но хочу тебя попросить об одном деле.
— Не вопрос, — ответил Новиков. — Говори.
Вячеслав посерьёзнел.
— Очень я боюсь за него, — сказал он.
— Не понял.
— У Алены опухоль была, — сказал Вячеслав. — У меня — ещё интересней. Его бы обследовать. На наличие, ну сам понимаешь.
Новиков кивнул.
— Есть у меня знакомый хороший, — сказал он. — Думаю, поможет. Да только проблема одна.
— Какая?
— Не станет он обследование проходить, — ответил Новиков. — Не захочет.
Вячеслав улыбнулся.
— Станет, — сказал он. — Я с ним поговорю — и станет. Ты только анализы ДНК совместимости у него не бери.
Новиков виновато улыбнулся.
— Что, пожаловался уже?
— Ну а ты как думал? — рассмеялся Вячеслав.
Они оба рассмеялись — устало, но тепло.
— Ладно, — сказал Новиков. — Договорились. Когда позвоню — пусть приходит.
***
Дверь дома открылась. Вадим вошёл, снял куртку, положил ключи на столик у входа.
— Есть кто живой? — крикнул он, разуваясь.
На лестнице второго этажа показалась Лидия. Она вытирала руки о фартук.
— Я, — сказала она. — Пока живая.
Вадим улыбнулся.
— Где дед?
— Вышел прогуляться, — ответила Лидия.
Вадим кивнул и поднялся по лестнице. Зашёл в свою комнату и закрыл дверь.
Лидия спустилась вниз. Подошла к столику у входа, взяла ключи, которые Вадим оставил, и повесила их на ключницу. Её взгляд задержался на двери его комнаты.
Вадим закрыл дверь изнутри. Щёлкнул замок. Он подошёл к стене — к едва заметной двери, оклеенной теми же обоями, что и стены. Достал ключ из кармана, вставил его в скважину, повернул.
Дверь открылась.
Из комнаты Вадима раздалась громкая музыка — резкая, агрессивная, пульсирующая. Лидия, которая стояла у стола с тряпкой, поморщилась и бросила недовольный взгляд на дверь.
Она взяла тряпку, начала протирать стол, но движения её были нервными.
На кухне засвистел чайник. Лидия поставила тряпку, пошла на кухню, выключила газ. Налила себе чаю, села за стол, глядя на остывающую чашку. Её лицо было напряжённым.
Открылась входная дверь. Вячеслав вошёл, повесил ключи на ключницу. Прошёл мимо кухни, заглянул.
— Добрый день, Лидочка, — сказал он.
— Добрый день, Вячеслав Архипович, — ответила Лидия, поднимая глаза.
— Вадимка пришёл? — спросил Вячеслав.
Лидия вздохнула, кивнула в сторону потолка.
— Вы думаете, я такую музыку слушаю? — спросила она.
Вячеслав улыбнулся и поднялся по лестнице. Подошёл к двери комнаты Вадима.
— Вадим! — крикнул он, перекрывая музыку. — Сделай, пожалуйста, музыку тише!
Никакой реакции. Музыка продолжала греметь.
— Ты меня слышишь? — повторил Вячеслав.
Громкость чуть убавилась. Вячеслав покачал головой и спустился на кухню.
— Эх, молодёжь, — сказал он, присаживаясь.
Лидия не выдержала:
— Простите, пожалуйста, Вячеслав Архипович. Может, я не права, но мне кажется, что Вадим слишком фривольно себя ведёт.
Вячеслав отмахнулся.
— Да бросьте вы, — сказал он. — Вспомните нашу молодость. Мы тоже любили музыку, были безрассудны. Конечно, музыкальные предпочтения у них гадкие, но это потому, что мы их не понимаем.
— И слава богу, что не понимаем, — буркнула Лидия.
Вячеслав усмехнулся.
— Просто мы с вами уже постарели, — сказал он. — Стали серьёзными и смотрим на жизнь через свою призму. Сейчас сидел на лавочке в парке, а неподалёку целовалась молодая пара. Я было начал мысленно осуждать их, а потом вспомнил себя молодым. Ведь тоже на людях целовались. И не потому, что стыда не было, а потому, что никого вокруг не замечали.
Лидия покачала головой.
— Не знаю, может, вы и правы, — сказала она. — Но всё равно. Мы были скромнее.
— Может быть, — ответил Вячеслав. — Может быть.
Он помолчал, потом поднялся.
— Лидочка, — сказал он, — я пойду к себе. Если кто придёт — меня нет. Скажите, ушёл, придумайте что-нибудь.
Он уже направился к двери, но остановился.
— Мне сегодня надо дописать работу, — добавил он. — А если... да ладно, ничего.
Лидия посмотрела на него с тревогой.
— Вам укол сделать? — спросила она.
— Не надо, — ответил Вячеслав. — Мне нужен ясный ум. Если что, попрошу на ночь Вадима. Он умеет.
— Хорошо, Вячеслав Архипович.
Вячеслав подошел к двери, зашёл в свою комнату. Дверь закрылась за ним.
Лидия сидела за столом, читала книгу. На столе горела настольная лампа, отбрасывая жёлтый круг света.
Дверь на втором этаже открылась, и по лестнице сбежал Вадим. Он был одет — в джинсы, куртку, с телефоном в руке. Лидия проводила его подозрительным взглядом.
— Лидия Андреевна, — спросил Вадим, — вы мои ключи не видели?
Лидия медленно подняла палец, указывая на ключницу.
— Видела, — сказала она. — Там.
— Ага, спасибо, — ответил Вадим, снимая ключи. — Дед у себя?
— Он работает, — сказала Лидия. — Просил не беспокоить.
Вадим хмыкнул.
— О как! — сказал он. — Лидия Андреевна, дайте, пожалуйста, пять тысяч до завтра. Я отдам.
Лидия встала, пошла на кухню.
— Где же ты их возьмёшь? — спросила она. — Ты же нигде не работаешь.
— Ограблю кого-нибудь, — усмехнулся Вадим.
Лидия обернулась, на её лице — недоумение.
— Да шучу я, — сказал Вадим. — Просто с карты снять надо.
Лидия взяла сумочку, достала кошелёк, отвернулась от Вадима.
— Пять не дам, — сказала она. — Три с половиной.
— Нормально, — ответил Вадим. — Хватит и трёх пятисот.
Лидия протянула ему купюры, глядя с недоверием.
— Только завтра отдашь, — сказала она.
Вадим взял деньги.
— Честное-благородное, — сказал он и улыбнулся.
Лидия покачала головой, но в её глазах мелькнула лёгкая улыбка.
Вадим подошел к двери комнаты Вячеслава, на ходу натягивая куртку
— Дед, — сказал он громко, — ты со мной на дискотеку поедешь?
Из-за двери донёсся сухой, насмешливый голос:
— Подите прочь, юноша. Вы мне противны. Я не желаю с Вами беседовать.
Вадим усмехнулся, пробежал мимо Лидии, чмокнул её в щёку и выскочил из дома.
Лидия проводила его взглядом, покачала головой и, прикрывая дверь, прошептала:
— Вот паразит...
Но в её голосе не было злобы. Только усталая нежность.
Лидия сидела за столом, погружённая в книгу. Вячеслав вышел из кабинета,, заглянул на кухню.
— Лидочка, Вы ещё здесь? — удивился он.
— Да, — ответила она, поднимая глаза. — Зачиталась.
— Угу, — кивнул Вячеслав. — Вадим дома?
— Ушёл, — сказала Лидия. — Хотел у Вас денег взять, но я сказала, что Вы заняты.
Вячеслав усмехнулся.
— И Вы ему, конечно, дали.
— Дала, — виновато ответила Лидия. — А что?
— Сколько?
— Три с половиной тысячи, — растерянно ответила она.
Вячеслав покачал головой, ушёл в комнату и вернулся с кошельком. Отсчитал деньги и протянул Лидии.
— Лидия Андреевна, — сказал он, — если Вадим ещё раз попросит у Вас в долг...
— Я поняла, — перебила она.
— ...давайте безбоязненно, — продолжил Вячеслав. — Я верну. Не волнуйтесь, мы с ним рассчитаемся.
Лидия подняла бровь:
— А какую сумму можно давать?
Вячеслав улыбнулся:
— Любую. Лишь бы это не доставляло Вам неудобств.
***
Кабинет диагностики — белые стены, холодный свет. У окна стояли Новиков и Александр. Вадим снимал одежду, не глядя на них. Врач Татьяна Валерьевна заполняла документы, не поднимая головы.
— Фамилия, имя, отчество, дата рождения? — спросила она механически.
Вадим, не оборачиваясь, ответил с лёгкой насмешкой:
— Иоан Васильевич Грозный, 25 августа, тысяча пятьсот тридцатого года от Рождества Христова.
Татьяна подняла глаза, на её лице — недоумение.
— Издеваетесь?
Новиков, стоявший у окна, спокойно сказал:
— Ничего, так и запишите.
— Вы серьёзно? — переспросила она.
— Абсолютно, — ответил Новиков.
Татьяна пожала плечами и что-то записала.
— Корону и другие металлические предметы необходимо снять, — сказала она. — Затем, Иоан Васильевич, ложитесь на стол.
Она закончила писать и, глядя на Вадима, произнесла с едва заметной усмешкой по латыни:
— Simia simia est, etiam si aurea gestet insignia.
 «Обезьяна остаётся обезьяной, даже если носит золотые украшения».
Вадим лёг на стол, не реагируя.
В кабинете Татьяны, Новиков и Александр стояли у смотрового окна, глядя, как Вадим одевается. Тишину нарушал только шум аппарата.
— Ну что? — спросил Новиков.
Татьяна открыла папку с результатами.
— Nil nisi bene, — сказала она. — Ничего, кроме хорошего.
В этот момент в кабинет вошёл Вадим, застёгивая рубашку.
— Чего нашли? — спросил он.
Татьяна повернулась к нему:
— Nihil nisi bene.
Вадим усмехнулся и ответил, тоже на латыни, глядя прямо на неё:
— Deinik, omnes salvos volo. — Превосходно, желаю всем здоровья.
И вышел.
Татьяна проводила его взглядом, потом повернулась к Новикову и Александру:
— Могли бы предупредить, что он латынь знает.
Новиков пожал плечами:
— А кто знал?
Он шагнул к двери и вышел следом за Вадимом.
Новиков вышел из дверей медицинского центра. Вадим стоял в стороне, говорил по телефону.
— Не волнуйся, — говорил он в трубку. — Сказали, всё нормально.
Пауза. Он слушал.
— Что? Это ты сам у своего Новикова спросишь. Всё, пока.
Он убрал телефон и обернулся — прямо в глаза Новикову.
— Погоди, Вадим, — сказал Новиков, спускаясь по ступеням.
Вадим остановился. Ждал.
— Мне надо с тобой поговорить, — сказал Новиков. — Пойдём куда-нибудь перекусим.
Вадим усмехнулся:
— Я привык к домашней еде. — Он помолчал. — Ладно, шучу. Пойдёмте.
Они сидели за пластиковым столиком в пиццерии. Официант — молодой парень с усталым лицом — стоял рядом с блокнотом.
— Что будете заказывать? — спросил он.
Новиков посмотрел на Вадима.
— Что будешь?
— Две пиццы с грибами, — сказал Вадим. — И квас. Красный.
— Красного кваса у нас нет, — ответил официант.
— Тогда белый.
— Белого тоже.
Вадим усмехнулся, покачал головой:
— Куда мир катится? Тогда минералку и капучино.
— Мне то же самое, — сказал Новиков.
Официант ушёл.
Новиков смотрел на Вадима, его пальцы барабанили по столу.
— За секвенатор на меня обижаешься?
Вадим поднял на него глаза, и в них мелькнула сталь.
— А Вы поставьте себя на моё место, — сказал он. — Приезжаете к деду, а его лучший друг сразу анализ ДНК проводить. Куда это годится?
Новиков кивнул:
— Согласен. А ты поставь себя на моё место. Приезжает к твоему лучшему другу внук, а у друга даже жены никогда не было.
Вадим выдержал паузу.
— Согласен, — сказал он. — Но он же Вам всё объяснил, я надеюсь?
— Да, — ответил Новиков.
Принесли заказ. Они начали есть, но разговор не прекращался.
— Я тоже не знал, что у меня дед есть, — сказал Вадим. — Я же не повёл его на тест на совместимость?
— Это не совсем правильное сравнение, — ответил Новиков.
— Даже если бы я жил в особняке, — сказал Вадим, откусывая пиццу, — а дед бы был бомжом — всё равно бы не повёл.
Новиков посмотрел на него с уважением.
— А ты умный парень, — сказал он. — Всё правильно понимаешь. Но ты юн, а я смотрю на жизнь через призму опыта.
Вадим усмехнулся:
— То-то и оно. Если бы Вы выкинули свою призму опыта, мы бы с Вами сейчас беседовали совершенно о другом. А так мне приходится о глупостях с Вами спорить.
Он допил минералку, поставил бутылку на стол и встал.
— А сейчас, — сказал он, глядя на Новикова, — после рассказа деда Вы мне верите?
Новиков молчал.
Вадим усмехнулся:
— То-то и оно. До свидания.
Он развернулся и ушел.
Новиков сидел, глядя на пустую бутылку. Его пальцы сжали нижнюю часть. Он подозвал официанта и тихо попросил пакет. Аккуратно поместил бутылку в полиэтилен.
— Верите, не верите. Играет тут в ромашку. Я даже себе иногда не верю.
***
Новиков вошёл в лабораторию. Лиза стояла у микроскопа, не оборачиваясь.
— Где Острогов? — спросил он.
— В виварии, — ответила Лиза. — С мышами своими возится.
Новиков подошёл ближе, положил пакет с бутылкой на стол.
— Лиза, — сказал он, понижая голос, — с поверхности горлышка этой бутылки необходимо снять мазок. Сравниваемый образец предоставлю завтра.
Он наклонился ближе.
— Проведи расширенный анализ Y-хромосомы и ДНК по тридцати трём локусам. Все результаты — лично мне. Даже Вячеславу ничего не говори.
Лиза подняла голову. На её лице мелькнула догадка.
— Внучека сверяем?
Новиков приложил палец к губам.
— Никому ни слова. Проведи анализ раза четыре. Мне нужен точный результат.
Лиза взяла пакет:
— Как подписать образец?
— Так и подпиши — «Внук». — Новиков помедлил. — Нет, лучше подпиши «Иван Грозный». Всё. Ты меня не видела.
Он направился к двери.
— Куда Вы? — крикнула Лиза ему вслед.
— В больницу, — ответил он, не оборачиваясь. — Какую-то хитрую центрифугу привезли. Надо настроить.
Дверь закрылась.
Лиза взяла пакет, поставила на стол, надела резиновые перчатки. Достала бутылку.
В этот момент в лабораторию вошёл Вячеслав. Он рассеянно посмотрел на бутылку.
— Лизонька, — сказал он, — результаты по А-70 готовы?
— Конечно, Вячеслав Архипович, — ответила Лиза, пряча бутылку за шкаф.
— Занеси их, пожалуйста, в базу.
— Хорошо.
— Я к мышам своим, — сказал Вячеслав, направляясь к двери. — Пятый образец странно себя ведёт.
— Умирать отказывается? — спросила Лиза с улыбкой.
Вячеслав обернулся:
— А у Вас хорошее чувство юмора.
Он зашёл в виварий — помещение с рядами клеток, где пищали мыши. Подошёл к окну, открыл его, вдохнул свежий воздух.
Лиза зашла следом.
— Вячеслав Архипович, — сказала она, — А-70 в базе на обработке.
— Хорошо, Лизонька, — ответил он, не оборачиваясь. — Так, пойду я домой.
Он прикрыл окно, но не опустил шпингалеты. Повернулся к Лизе:
— Может, Вас проводить до парка?
— Спасибо, — сказала Лиза, — но я сегодня немного задержусь.
— Ну ладно, — кивнул Вячеслав. — Тогда до завтра.
— Вячеслав Архипович, — сказала Лиза, — я Вас не узнаю. Вы всегда на работе до ночи оставались.
Вячеслав помедлил у двери.
— Устал я что-то, Лизонька, — ответил он. — Отдохнуть хочу.
***
Вадим сидел на скамейке в городском парке. Вечерело, фонари зажигались один за другим. Сзади к скамейке бесшумно подошёл мужчина — лет сорока пяти, в потёртой кожаной куртке. Он не садился, стоял за спиной.
— Не оборачивайся, — сказал он. — Ты меня искал?
Вадим не шелохнулся.
— Ты Сема Типография?
— Я, — ответил мужчина. — Кто прислал?
— Филадельфия.
Сема хмыкнул.
— Че надо?
— Паспорт, — сказал Вадим. — Водительское, военник, диплом. Максимальное качество. Чтоб ни один эксперт не отличил.
— Такое качество — это настоящие бланки, — ответил Сема. — Цена звериная.
— Сколько?
— В районе пяти лямов.
Вадим кивнул:
— Меня устраивает.
— Предоплата двести косарей, — сказал Сема. — Через две недели будет готово.
— Договорились.
— Завтра в то же время, — сказал Сема. — Здесь. На этой же лавочке.
— Ясно.
Сема развернулся и ушёл. Вадим посидел ещё минуту, потом поднялся и ушёл.
***
Новиков шёл по улице. Достал телефон, набрал номер. Гудки.
— Алло, Слав, — сказал он в трубку, — ты дома?
Голос Вячеслава в динамике был глухим:
— Да.
— А Вадим?
— Ушёл куда-то.
— Надолго? — спросил Новиков.
— К чему эти вопросы, не пойму?
Новиков помедлил.
— Надо о результатах сегодняшнего обследования тет-а-тет поговорить.
Голос Вячеслава стал напряжённым:
— Что-то не так?
— Встретимся, всё расскажу, — сказал Новиков.
— Давай, — ответил Вячеслав. — Я жду.
— Добро.
Новиков убрал телефон в карман и ускорил шаг.
Раздался звонок. Вячеслав, уже стоявший у двери, открыл. Вошёл Новиков, снял пальто.
— Ну? — спросил Вячеслав.
— Может, чаем угостишь? — спросил Новиков, направляясь на кухню.
— Не томи, — сказал Вячеслав.
Новиков включил чайник, вернулся.
— Один дома? — спросил он, глядя по сторонам.
— Один, один, — раздражённо ответил Вячеслав.
— А Лидия?
— Ты поиздеваться пришёл?
Новиков взял чашки, насыпал заварку, залил кипятком. Поставил чай на стол.
— Всё нормально у твоего парня, — сказал он. — Здоров, как бык. Слегка повышена активность коры и мозжечка, но для его возраста — норма.
Вячеслав улыбнулся, но улыбка была натянутой.
— Но разговор всё равно предстоит серьёзный, — добавил Новиков.
— Ну что же, — сказал Вячеслав, — давай поговорим.
Новиков полез в карман, достал пробирку. Поставил на стол.
Вячеслав уставился на неё.
— Что это?
— Я думал, ты знаешь, — ответил Новиков. — Пробирка.
Дверь комнаты Вадима на втором этаже была слегка приоткрыта.
— Зачем ты её приволок? — спросил Вячеслав.
— Определить степень родства, — ответил Новиков.
— Не ожидал от тебя, — сказал Вячеслав.
— Чего не ожидал? Что твой лучший друг захочет узнать — это твой внук или аферист?
— А моего слова тебе недостаточно? — Голос Вячеслава стал жёстким.
— Извини, но нет.
Вячеслав встал, прошёлся по комнате.
— Альберт, ты друг мне?
— Глупый вопрос, — ответил Новиков.
— Ну тогда слушай, — сказал Вячеслав. — Не просто так слушай, а как друг.
Он подошёл к музыкальному центру, включил тихую музыку — для фона. Сел напротив Новикова.
— Ты знаешь, сколько мне осталось?
— Предполагаю, — тихо ответил Новиков.
Вячеслав взял пробирку, покрутил её в руках, глядя на просвет.
— Я понимаю, — сказал Новиков, — ты боишься. Но неужели ты не хочешь узнать правду?
Из комнаты Вадима послышалось лёгкое постукивание — ветер бил оконной рамой.
— Дома точно никого? — спросил Новиков, поднимая голову.
— Точно, — ответил Вячеслав.
Новиков встал, поднялся по лестнице.
— Ты куда? — крикнул Вячеслав.
— Проверить.
Новиков открыл дверь комнаты Вадима, включил свет. Комната была пуста. Окно открыто, ветер колыхал занавески. Рама слегка постукивала. На полу — типичный для молодого человека беспорядок. Новиков огляделся, собрался уходить — но заметил под кроватью чей-то ботинок.
Он быстро нагнулся.
Под кроватью никого не было. Только два ботинка.
Он выключил свет, закрыл дверь и спустился вниз.
— Нашёл кого? — спросил Вячеслав с лёгкой усмешкой.
— Нет, — ответил Новиков, садясь за стол.
— Я всю жизнь был один, — сказал Вячеслав. — Понимаешь?
Новиков кивнул.
— Мне остаётся, допустим, месяц до смерти, — продолжал Вячеслав. — Может, чуть больше, не важно. И вдруг я узнаю, что у меня есть внук. А тут ты со своей пробиркой.
— Да, может, это не твой внук! — вырвалось у Новикова.
— Да мне на это похеру, — ответил Вячеслав. — Мой он или нет — для меня ничего не меняется. Тебе важнее правда?
Он взял пробирку и выбросил в мусорное ведро.
— Хочешь разрушить остатки моей жизни? Давай, вперёд. Для себя я знаю правду и хочу с ней умереть.
Новиков опустил голову.
— Нет, Слав, — сказал он. — Прости меня. Наверное, я слишком далеко зашёл.
— Спасибо, что понял, — ответил Вячеслав. — Я обещаю, что ты узнаешь правду. Но только тогда, когда не станет этого упрямого старика. А ждать осталось, судя по всему, недолго.
— Не поднимай эту тему, — сказал Новиков. — Она мне не нравится.
— Но только она способна заставить задуматься человека о... — Вячеслав растерянно развёл пальцы, не находя слов.
Он помолчал.
— Ты знаешь, — сказал он, — я начал забывать слова.
Новиков взял его руку, сжал крепко. На его глазах выступили слёзы. На лице Вячеслава — улыбка.
— Тут слова не обязательны, — сказал Новиков. — Я и так всё понял.
***
Вадим шёл по улице, остановился у здания автосалона. Стеклянные витрины, блестящие машины. Он зашёл внутрь.
Менеджер, молодой парень, тут же подбежал.
— Здравствуйте, — сказал он. — Я могу Вам помочь?
Вадим обвёл взглядом зал.
— Я пока похожу и сам посмотрю, — ответил он. — А когда появятся вопросы, я воспользуюсь Вашей помощью.
— Конечно, — сказал менеджер. — Меня зовут Андрей. Если что, я буду неподалёку.
Вадим пошёл по автосалону. Остановился у чёрного массивного седана. Обошёл его, открыл дверь, заглянул внутрь.
— Андрей! — крикнул он. — Подойдите!
Менеджер подбежал.
— Сколько стоит этот автомобиль?
— Шесть миллионов пятьдесят тысяч рублей, — сказал менеджер. — Двигатель V8, полный привод, коробка-автомат. Но в кредит на пятьдесят лет его взять не выйдет.
— Мне была нужна только стоимость, — сухо ответил Вадим. — Спасибо, Андрей.
— Давайте предложу Вам авто другого ценового сегмента, — начал менеджер.
— Спасибо, не надо.
Вадим направился к выходу. Менеджер проводил его взглядом — с едва заметной насмешливой улыбкой.
Лидия пылесосила пол в гостиной. В дом зашёл Вадим, закрыл дверь.
— Лидия Андреевна, — сказал он, — дед у себя?
— Нет, — ответила она, выключая пылесос. — Ушёл куда-то, не сказал.
— Ясно.
Вадим поднялся к себе. Закрыл дверь на ключ. Подошёл к потайной двери, оклеенной обоями, вставил ключ в скважину, открыл её. Узкая лестница уходила вниз. Он спустился, открыл вторую дверь — и оказался в комнате Вячеслава.
Прислушался. Гул пылесоса внизу.
Он взял портфель, лежавший на стуле, расстегнул. Связка ключей внутри. Подошёл к сейфу, открыл его, взял несколько пачек долларов, положил в карман. Закрыл сейф, вернул ключи в портфель, застегнул.
Всё бесшумно. Как тень.
Автосалон. Въездные ворота гаража открылись. Из гаража выехал чёрный Cadillac CT6. За рулём сидел Вадим.
Менеджер стоял у витрины, глядя, как машина выезжает на дорогу. Его улыбка исчезла. Он смотрел вслед — непонимающе, с лёгкой завистью.
***
Вячеслав вошёл в здание городского морга. Серая плитка, тусклый свет, запах формалина. Охранник поднял голову.
— Я Вас слушаю, — сказал он.
— Как к Вам обращаться? — спросил Вячеслав.
— Николай.
Вячеслав приблизился, понизил голос:
— Сколько тебе платят, Николай?
— Какая разница? — насторожился охранник.
— Тебе миллион наличными не помешает?
Охранник помедлил. Его глаза сузились.
— И что я должен сделать?
Вячеслав улыбнулся:
— Вот это деловой разговор.
***
Бюро ритуальных услуг.
Вячеслав зашёл в небольшой зал, где были выставлены образцы гробов и крестов. Сотрудница, женщина лет пятидесяти, подошла к нему.
— Вам что-то подсказать?
— Да, — сказал Вячеслав, указывая на добротный лакированный гроб. — Вот этот, сколько стоит?
— Пятьдесят тысяч рублей.
— Мне нравится, — ответил Вячеслав. — Наличные принимаете?
— Да, конечно.
Он показал на деревянный крест:
— А этот?
— Семь тысяч.
— И вон тот венок.
— Две тысячи, — сказала сотрудница, доставая блокнот. — Что написать на ленте?
Вячеслав задумался.
— Деду от внука, — сказал он, но тут же поправился: — Нет, напишите лучше: «Дорогому деду от внука».
Сотрудница записала.
— Гроб — 50, крест — 7, венок — 2, — бормотала она. — Костюм, тапочки нужны?
— Нет.
— Услуги копачей, машина, музыка, гример?
— Всё нужно, — сказал Вячеслав, — кроме костюма, тапочек и гримёра.
Сотрудница что-то подсчитывала, шевеля губами.
— Не перечисляйте, — остановил её Вячеслав. — Сколько за всё?
— Девяносто две тысячи. Как усопшую зовут, с какого года, когда умерла?   — спросила она.
— Усопшего, — поправил Вячеслав. — Никаких надписей. Это желание покойного.
Сотрудница подняла брови, но промолчала.
— Мне нужна копия справки о смерти, — сказала она.
— Через неделю придёт человек, — ответил Вячеслав. — Его зовут Альберт Владьевич Новиков. Он передаст копию и закажет ещё несколько венков.
Сотрудница удивилась:
— Как — через неделю?
— Усопший... — Вячеслав сделал паузу. — Как сказать? В холодильнике он пока. Вскрытие ещё не проводили. Родственники приедут из-за границы.
— А-а-а, — протянула сотрудница.
Вячеслав отсчитал ещё деньги:
— Сто тысяч, сдачи не надо.
— Мне нужно записать Вашу фамилию, имя и телефон, — сказала сотрудница.
— Марк Головин, — ответил Вячеслав. — 8-300-00-00-001.
Сотрудница нахмурилась:
— Телефон какой-то странный.
— Я же сотрудник, — сказал Вячеслав, показав пальцем вверх.
Сотрудница понимающе закивала.
— Так что мне не звоните, — добавил он. — Альберт Владьевич придёт, он всё знает.
Он уже повернулся уходить, когда сотрудница окликнула его:
— А чек?
Он вернулся, взял чек и вышел.
***
В комнате Вячеслава темно. Тихо. Кто-то осторожно берёт портфель со стула, расстёгивает его, достаёт ключи, застёгивает, кладёт на место.
Тень скользит к выходу.
***
По ночной улице идёт человек в чёрном с капюшоном, за спиной рюкзак. Вдалеке — полицейская машина. Человек сворачивает в проулок, прижимается к стене. Машина проезжает. Он выдыхает.
Человек в чёрном подходит к зданию НИИ. Надевает резиновые перчатки. Бесшумно поднимается по пожарной лестнице. Окно на втором этаже слегка приоткрыто. Он залезает внутрь, открывает дверь ключом, выходит в коридор. Подходит к двери лаборатории, набирает код. Щелчок — дверь открывается.
Человек заходит, закрывает дверь. Включает налобный фонарик. Подходит к сейфу, открывает его ключом. Луч фонаря скользит по содержимому. Он забирает все документы, пробирки, прячет в рюкзак. Бесшумно выходит.
***
Вячеслав спит. Замок двери бесшумно поворачивается. В комнату заходит Вадим — в чёрной одежде, с рюкзаком за спиной. Он подкрадывается к кровати.
Вячеслав просыпается. Видит тень.
— Вадим, — говорит он, — это ты?
— Да, Вячеслав, — тихо отвечает тот.
— Я знаю, зачем ты пришёл, — говорит Вячеслав.
— Мы оба знаем, — отвечает Вадим.
— Ты сомневаешься, — говорит Вячеслав.
— Да.
Вячеслав садится на кровати, смотрит на внука в темноте.
— Давай поговорим?
— Я предполагаю, о чём ты расскажешь, — говорит Вадим.
— Мне больше не с кем этим поделиться, — говорит Вячеслав.
— Я слушаю тебя.
Вячеслав помолчал. Сглотнул.
— Это случилось почти пятьдесят лет назад, — начал он. — Я шёл по Брюсселю. Меня привлекла афиша. На русском языке.
— Что на ней было написано? — спросил Вадим.
— «Моя вселенная», — сказал Вячеслав. — А снизу: «Марк Головин».
— Великий Марк, — прошептал Вадим.
— Да, — сказал Вячеслав. — Это была его выставка. Я зашёл на неё. Разглядывая картины, я понял, что это просто безумие.
— Картины были так плохи? — спросил Вадим.
— Они были ужасны, — ответил Вячеслав. — Ко мне подошёл какой-то старик со смешной бородой...
***
Белые стены картинной галереи. Молодой Вячеслав, которому тридцать, стоит перед развешанными холстами. На них — хаос, мазня, кричащие цвета, лишённые смысла. Рядом с ним — Бородач. Седой, с беретом на голове, с пронзительными глазами.
Бородач смотрит на Вячеслава.
— Что Вы можете сказать об этих картинах?
Вячеслав переводит взгляд с одного холста на другой. Лицо его спокойно.
— Честно?
— Разумеется.
Вячеслав указывает рукой в сторону ближайшей картины.
— Одна хуже другой. Я не понимаю современное искусство. И, наверное, слава Богу.
Бородач округляет глаза. В них — изумление, смешанное с восторгом.
— А Вы знаете, кто я такой?
— Нет.
— Я Марк Головин. Это мои картины.
Вячеслав замирает.
— Простите, я не хотел Вас обидеть.
Он разворачивается и направляется к выходу.
— Постойте! — кричит Бородач и бежит за ним. Он хватает Вячеслава за рукав, тащит в соседний зал. Там — холст, на котором зелёной краской нарисован небрежный зигзаг.
— А это? — спрашивает Бородач. — Что Вы скажете об этом?
Вячеслав смотрит на холст. Молчит. Потом говорит:
— Мне кажется, это лень. Вы просто не хотели рисовать.
Бородач разражается смехом — радостным, искренним, почти безумным.
— Я умоляю Вас, пойдёмте со мной!
Вячеслав отступает на шаг.
— Простите, но я не разбираюсь в искусстве. Не тратьте на меня время.
Бородач становится серьёзным. Его голос становится тихим, почти шёпотом.
— Сегодня утром я проснулся с мыслью, что скоро умру. Я не хочу унести свою правду в могилу. Эта правда может кому-то помочь. Я знаю, что Вы — тот человек, которому я могу это рассказать. Прошу Вас — пойдёмте со мной.
Вячеслав смотрит в глаза Бородачу.
— Куда?
— Вы всё увидите сами.
Бородач выбегает из галереи на улицу. Его ослепляют вспышки фотокамер — репортёры кричат, пытаются взять интервью. Он останавливает такси, прыгает внутрь.
— Быстрее в машину! — кричит он Вячеславу.
Вячеслав ныряет на заднее сиденье, захлопывает дверь. Бородач бросает таксисту короткую фразу по-французски. Машина срывается с места.
— От них не так-то просто отделаться, — говорит Бородач, оглядываясь.
— Куда мы едем? — спрашивает Вячеслав.
— Ко мне домой.
Такси тормозит. Бородач бросает шофёру деньги и выскакивает. Вячеслав бежит за ним. Они проходят через арку, в подъезд старого дома, поднимаются на последний этаж. Бородач открывает дверь.
— Проходите, не разувайтесь. Здесь темно, сейчас я включу свет.
Щелчок — и комната заливается светом. Бородач поворачивается к Вячеславу.
— Как Вас зовут?
— Вячеслав.
— За мной, друг мой!
Они поднимаются по винтовой лестнице в мастерскую. Высокий потолок, огромные окна, холсты, накрытые белыми тряпками. Бородач подходит к первому, хватает за край, дёргает.
— А как тебе эта?
Полотно падает. Вячеслав видит картину — живую, глубокую, настоящую. Его лицо озаряется.
— А эта? — Бородач срывает ещё одно. — А эта? А эта?
Одно за другим падают полотна. Вячеслав смотрит на них — и не может отвести взгляд. В его глазах — изумление.
— Это... — выдыхает он. — Это бесподобно. Кто их рисовал?
— Это писал я, — говорит Бородач. — А то, что ты видел на выставке, я мазал.
Вячеслав смотрит на него с непониманием.
— Я не понимаю. Почему на выставке не эти картины?
— Вот мы и приехали к главному вопросу, — говорит Бородач, садясь в кресло и закуривая. — Их не поймут. Вот ту херню поймут. А это — нет. Это не купят коллекционеры. Это не уйдёт в частные коллекции и музеи. За это не заплатят сотни тысяч. Ты понимаешь меня?
— Нет.
— И я не понимаю.
Бородач протягивает ему сигарету. Вячеслав качает головой.
— Лет пятьдесят назад я писал нечто подобное, — говорит Бородач. — Меня заметил один человек. Его звали Герман. Он неплохо платил мне за картины. На безбедную жизнь хватало.
Он замолкает, глядя в одну точку. Вячеслав ждёт.
— Что было дальше?
Бородач вздыхает. Глубоко, как перед прыжком в воду.
— Дальше? В двадцать лет я в первый раз влюбился. Её звали... какая разница, как её звали? Я звал её Мишель. Миниатюрная, лицо как у ангела, бирюзовые глаза, глубокие, как небо, длинные золотистые кудри. Я просто сошёл с ума. Мне казалось, что, если я не увижу её хотя бы один день — я умру.
Он встаёт, подходит к старой тумбочке, достаёт бутылку коньяка. Наливает два бокала. Протягивает один Вячеславу. Тот качает головой.
— Не курить — правильно, — говорит Бородач. — Но не попробовать коньяк за пятьдесят тысяч долларов — это глупость.
Вячеслав берёт бокал. Бородач поднимает свой.
— За честность. Честность во всём. Особенно в искусстве.
Он залпом выпивает. Вячеслав лишь пригубливает.
— Ну как?
Вячеслав пожимает плечами.
— Баран, — усмехается Бородач. — Ты пьёшь чистое золото. Ладно, когда-нибудь поймёшь.
Он ставит бокал на пол.
— Мишель куда-то очень спешила, — продолжает он. — Я обнял её. До сих пор помню запах её волос. Она поцеловала меня и попрощалась. Домой я летел на крыльях. Я прибежал домой, взял в руки кисть. Хотел написать её глаза.
Он замолкает, глядя в пустоту.
— Раздался стук в дверь. Я отложил кисть и открыл. На пороге стоял Герман. «Собирайся, — сказал он. — Бери свою последнюю работу и за мной. Кажется, твоей мазней заинтересовался один серьёзный человек».
Бородач затягивается сигаретой. Выдыхает дым.
— Я даже не обиделся на его слова. Я схватил последний пейзаж и поспешил за ним.
***
Машина с визгом тормозит у большого дома. Герман и Молодой Бородач выходят. Их встречает улыбающийся человечек. Они заходят внутрь.
По лестнице спускается Толстяк — шестьдесят лет, дорогой халат, властный взгляд. Он смотрит на Молодого без интереса.
— Покажи, — говорит он.
Молодой разворачивает картину. Толстяк смотрит на неё с безразличием.
— Хорошо, — говорит он. — Я думаю, толк из тебя выйдет. Но о делах хватит. Оставь её на столе и пошли в баню.
Молодой вопросительно смотрит на Германа. Герман кивает.
Они следуют за Толстяком в предбанник. Толстяк сбрасывает халат.
— Раздевайтесь и за мной.
Толстяк заходит в парную, закрывает дверь. Герман оборачивается к Молодому.
— Повезло тебе. Ты понравился дяде Жоре. Смотри не обосрись. Такой случай раз в жизни выпадает.
Герман заходит в парилку. Молодой снимает трусы, подходит к двери, открывает её.
На пологе сидит голый Толстяк. Его обнимает обнажённая Мишель.
Молодой застывает. Его лицо бледнеет.
Мишель смотрит на него с ужасом. Она убирает руки с Толстяка. Толстяк переводит взгляд с Мишель на Молодого. На его лице появляется улыбка.
— Да ладно? — говорит он с иронией. Показывает пальцем на Мишель, затем на Молодого. — Охренеть.
Он громко смеётся.
Молодой выбегает из парной, захлопывая дверь. Мишель пытается выбежать за ним.
— Стоять! — рявкает Толстяк. — На место!
Он хватает Мишель за предплечье и сжимает его. Мишель падает на колени от боли, её лицо искажено.
— Куда собралась? — шипит Толстяк. — Ты сама сюда пришла. Хотела красивой жизни? У каждой палки два конца. Как видишь, один его, другой мой. Надо выбирать.
Он громко смеётся.
— Отпусти, — шепчет Мишель.
— Куда отпустить? К нему?
Толстяк наклоняется к её лицу.
— А теперь слушай меня внимательно, сучка. Один только браслет, который у тебя на руке, стоит как автомобиль. Ты — моя вещь. Я купил тебя. Ты не знала, что у тебя есть парень?
Мишель молчит.
— Не знала?!
— Знала, — шепчет она.
Толстяк кивает, отпускает её руку.
— Пошла отсюда.
Мишель выбегает. Толстяк смотрит на Германа.
— А ты знал, что они того, вместе?
— Нет, — отвечает Герман.
Толстяк усмехается.
Молодой идёт по улице. Быстро, не оглядываясь. Заходит в бар. Подходит к стойке.
— Водки, — говорит он бармену. — Стакан.
Он залпом выпивает.
***
Сильно пьяный Молодой подходит к холсту, на котором нарисован глаз Мишель. Он берёт широкую кисть, окунает её в чёрную краску. Жирно, несколькими мазками закрашивает глаз.
Он рыдает. Бросает кисть в стену. Рукавом белой рубахи пытается стереть чёрную краску с глаза — частично ему это удаётся.
Он отходит от холста, плюёт в его сторону. Падает на диван. Засыпает.
Стук в дверь. Молодой открывает глаза. Стук повторяется. Он встаёт, шатаясь, идёт к двери. Открывает.
На пороге стоит Герман.
— Пошёл вон, — говорит Молодой.
— Плохо ты встречаешь друзей, — отвечает Герман.
Из-за его спины появляется Толстяк.
— А вот в этом ты ошибаешься, — говорит он и проталкивает Германа в квартиру. Заходит сам.
Молодой бросается на Толстяка с кулаками. Толстяк уклоняется и бьёт его в челюсть. Молодой падает на пол. На губе — кровь.
— Попробуешь повторить — сломаю руку, — говорит Толстяк. — Будешь переучиваться рисовать левой. Сядь на диван и слушай.
Молодой садится, вытирает кровь с губы.
— Твоя проблема в том, что вчера ты пил плохой алкоголь, — говорит Толстяк. — А то, что твоя подруга — продажная шлюха, это не проблема. Проблемой это могло стать после вашей свадьбы.
— Ты подлец.
— Да почему? — удивляется Толстяк. — Это я предал тебя? До вчерашнего дня я даже не знал о твоём существовании. А она знала. Я прелюбодей, согласен, каюсь, но не перед тобой. Перед тобой мне каяться не в чем.
— Однако сейчас вы именно этим и занимаетесь, — говорит Молодой.
— Нет, — отвечает Толстяк. — Сейчас я не каюсь, а пытаюсь объяснить тебе главные правила в жизни. Если женщина ведётся на деньги — она шлюха. Если не ведётся — она честная женщина. Не важно кому: мне или другому. Твоя девушка кому-нибудь продалась.
Он кивает Герману. Тот достаёт из пакета коньяк, шоколад, лимон, виноград — кладёт на стол.
Толстяк откупоривает бутылку, наливает в стопки.
— Ты мне понравился, — говорит он. — Ещё больше понравились твои картины. Но на них не заработаешь. Я научу тебя, как нужно рисовать. Заодно научу жизненной мудрости. Нормальную девушку ты ещё встретишь.
Молодой смотрит на него.
— А зачем Вам ненормальная?
Толстяк усмехается.
— Второе правило, — говорит он. — Шлюха — как красивый перстень. Для жизни не нужна, а перед друзьями похвалиться можно. Постареешь — поймёшь.
— А если бы это была Ваша дочь?
Толстяк замирает. Его лицо становится серьёзным.
— Моя дочь умерла от малярии в Африке, — говорит он. — Спасая людей.
Он поднимает стопку.
— Давай.
Они выпивают. Толстяк замечает картину с замазанным глазом. Встаёт, берёт её в руки.
— А вот это очень даже ничего, — говорит он. — Возьми кисть и палитру. Подойди сюда.
Молодой повинуется.
— Поставь свою роспись, — говорит Толстяк. — И название напиши: «Предательство».
Молодой смотрит на него. Толстяк кивает. Молодой подписывает картину.
Толстяк протягивает её Герману.
— Отнеси в машину. — Он оборачивается к Молодому. — Я думаю, она тебе не нужна.
Он достаёт портмоне, вынимает десяток купюр, протягивает Молодому. Тот не берёт.
— Я покупаю не тебя, — говорит Толстяк. — А то, что ты написал.
Он кладёт деньги на стол и уходит.
Бородач сидит в кресле. Молодой Вячеслав рассматривает картины.
— Дядя Жора был неплохим человеком, — говорит Бородач. — Циничным, даже где-то пошлым. Но неплохим. Он многому меня научил. Запомни, говорил он. Талант важен лишь на первом этапе. А дальше ценится безумие.
— Я так не думаю, — отвечает Вячеслав.
— Я тоже. Но поверь мне, он был прав. Дядя Жора сделал для меня две вещи: привил цинизм и раскрутил меня как художника. Оказывается, это очень просто сделать, если за дело берётся профессионал.
Бородач смотрит в окно.
— С каждым разом я удалял из своих картин реализм и добавлял безумие. А дядя Жора щедро платил критикам за публичные рецензии.
— Для чего ему это было надо?
— Трудно сказать. Возможно, я понравился ему. А может, его увлекал сам процесс моего развития. Свой процент с моих картин он, конечно, имел, но поступал честно.
Бородач поворачивается к Вячеславу.
— По мере моего признания он уменьшал свой процент. А однажды пригласил к себе и сказал, что больше ему не нужны мои деньги. «Запомни, — сказал он, — деньги не главное. Главное — красивая игра. Я научу тебя играть красиво».
— Что он имел в виду?
Бородач улыбается.
— Чтобы ответить на этот вопрос, я и привёл тебя сюда. Я действительно пытался писать. Хотел сделать кисть продолжением души. Затем я стал филонить — мог спьяну написать три картины за пять минут. И критики сжирали всё. Разумеется, их труд щедро оплачивался.
Он подходит к Вячеславу.
— Знаешь, когда я стал великим художником?
Вячеслав качает головой.
— Когда поставил перед собой цель. Единственную цель в жизни.
Он замолкает, глядя Вячеславу в глаза. Тот ждёт.
— Какую?
— Которой мне уже никогда не достичь, — отвечает Бородач. — Написать картину, увидев которую, все скажут: «Это чушь! Это не искусство! Это рисовал дурак, а не великий художник!» И ты это увидел. Единственный. Я уже тридцать лет пытаюсь создать такую картину. И каждый раз её признают величайшим произведением. Я давно не плачу критикам, а они продолжают нахваливать мою мазню.
Он ставит на мольберт чистый холст.
— Иди сюда, — говорит он. — Бери кисть, мазни её в любую краску.
Вячеслав подходит, берёт кисть, окунает в фиолетовый.
— Рисуй, — говорит Бородач. — Что угодно. Лишь бы это не было похоже на осмысленное.
Вячеслав перечёркивает холст двумя линиями. Отходит.
Бородач смотрит на холст, улыбается.
— Лучше и не придумаешь. Пусть теперь думают, почему он фиолетовый.
Он берёт тонкую кисть, ставит чёрный автограф. Подписывает: «Конец безумия».
— Это будет самая великая моя картина, — говорит он. — И самая дорогая.
— Почему Вы так думаете?
— Потому что она будет последней. Больше я не буду рисовать.
Вячеслав смотрит на него с недоумением.
— Слава, — говорит Бородач. — Я могу к тебе так обращаться?
Вячеслав кивает.
— У меня всё есть, Слава, — говорит Бородач. — И ничего нет. Всю жизнь я посвятил глупой идее. По прошествии лет, единственное, о чём я могу мечтать — это спокойно умереть в своём кресле. Ты понимаешь меня?
— Думаю, да.
Бородач улыбается и хлопает его по плечу.
— Славик, — говорит он. — Черкнёшь мне свой адресок? Может, письмо тебе напишу?
Вячеслав берёт бумагу и карандаш. Пишет.
Посылка
Российский город. Молодой Вячеслав идёт по улице к своему одноэтажному дому.
Голос Вячеслава: Я вернулся в Россию. Позже узнал, что через полгода в доме Марка Головина случился пожар. В выгоревшей квартире был обнаружен обгорелый труп. Полиция заявила, что Марк Головин был убит.
Голос Вадима: Нашли тех, кто это сделал?
Голос Вячеслава: Нашли. По признанию преступников, они хотели украсть картины. Но картин дома не оказалось.
Вячеслав заходит в дом. Кладёт ключи на стол. Садится на диван. Включает чёрно-белый телевизор.
Стук в дверь. Вячеслав открывает. На пороге — Курьер.
— Острогов Вячеслав Архипович?
— Да.
— Мне поручено передать вам посылку. Я должна убедиться, что это вы.
— Вас устроит паспорт?
— Конечно.
Вячеслав уходит за паспортом. Курьер оглядывается. Из микроавтобуса выходят четыре грузчика. Вячеслав возвращается, протягивает паспорт. Курьер смотрит, возвращает.
— Куда вам занести посылку?
— Не понял?
Курьер оборачивается к грузчикам:
— Выгружайте.
Они достают из автобуса огромный фанерный ящик.
— Так куда занести?
Вячеслав растерянно смотрит на ящик.
— В дом. Сейчас вторую дверь открою.
Грузчики заносят ящик и уходят. Курьер разворачивается.
— Подождите! — кричит Вячеслав. — А от кого посылка?
— Всё, что хотите узнать, в письме внутри.
Курьер садится в машину и уезжает.
Вячеслав заходит в дом. На ящике надпись: «Вскрывать осторожно!» Он идёт в гараж, берёт гвоздодёр. Открывает верхнюю крышку.
Внутри — картины. Плотно, бережно, без рамок. Он достаёт одну. Картина прекрасна. Он ставит её на место. Берёт конверт, лежащий сверху. Вскрывает. Достаёт письмо. Читает.
Голос Бородача: Здравствуй, Вячеслав. Если ты читаешь это письмо, значит 80% моих картин уже принадлежат тебе. Половина из них — то, что я творил сердцем. Вторая половина — это очень большие деньги. Надеюсь, ты распорядишься ими правильно. Будь осторожен, это опасная посылка. Под картинами — полный пакет документов: дарственная, паспорта картин, их оценочная стоимость, адреса надёжных людей, которым ты можешь их сдать. В углу ящика — особый подарок. Ты поймёшь, что с ним сделать. Спасибо тебе, Славик. P.S. Мой адрес на конверте. Напиши мне. Буду рад.
Вячеслав опускает руку с письмом. Слёзы текут по его лицу.
— Не смогу я Вам написать, — шепчет он. — Почтальоны туда не ходят.
Он шарит рукой по углам ящика. Достаёт небольшой свёрток. Вскрывает. Внутри — бутылка дорогого коньяка, которым Бородач угощал его в Брюсселе.
Вячеслав смотрит на бутылку, улыбается. Затем переводит взгляд на ящик с картинами.
***
Спальня Вячеслава. Ночь. Он лежит на кровати. Рядом сидит Вадим.
— Ты хочешь сказать, — говорит Вадим, — что «Конец безумия», висящий у тебя за спиной, — это оригинал?
— Да.
— И нарисовал её ты?
— Да.
— И все картины на стенах — оригиналы?
— Именно.
Вадим берёт подушку. Накрывает ею лицо Вячеслава. Начинает душить.
Вячеслав просыпается. Его лицо в поту. Он часто дышит. Оборачивается. Смотрит на стену. Там висит картина «Конец безумия».
Это всего лишь сон.
Вячеслав выходит из спальни с портфелем. Из кухни выглядывает Лидия.
— Лидочка, я сегодня на дачу поеду.
— Это ещё зачем?
— Хочу поработать. Там дышится легче.
— Возьмите Вадика с собой.
— Нет, я сам. Чтобы никто не отвлекал. А где он?
— Спит ещё. После бурной ночи.
— Ну пусть спит.
Вячеслав выходит из дома.
Запущенный дачный посёлок. Вокруг — тишина и высокая трава. Вячеслав открывает дверь деревянного домика, заходит. Садится на стул. Выкладывает на стол документы из портфеля. Затем — ампулы и пробирки с образцами. Он смотрит на всё это долго. Затем берёт стопку бумаг, мнёт их, бросает на пол. Складывает сверху пробирки и ампулы.
Он идёт в другую комнату, приносит две металлические канистры. Выливает содержимое на пол. Достаёт из кармана спички.
Садится на кровать. Смотрит на спички в своей руке.
***
Дачный домик полыхает. Огонь вырывается из окон, лижет крышу. Чёрный дым поднимается в небо.
Лидия сидит напротив следователя.
— А какие у покойного были отношения с внуком? — спрашивает следователь.
— Нормальные были отношения.
— А где был внук…

— Дома он был, еще орал из спальни, просил яичницу приготовить.
***
Новиков сидит напротив следователя. На столе — бумаги.
— То есть он сделал это сам? Поджёг кем-то другим исключён?
— Да, — отвечает следователь. — Это самоубийство.
Новиков тяжело вздыхает.
— Понятно.
— Как вы думаете, почему он это сделал?
— Он был неизлечимо болен.
— Это подтверждается документами?
— Да. Можете сделать запрос в НИИ Бурденко.
Следователь кивает.
— Тогда мне всё понятно.
***
Кладбище. Серое утро. Коллеги Вячеслава стоят полукругом у свежей могилы. Цветы. Тишина. Кто-то крестится. Кто-то кланяется.
В стороне стоит Вадим. На его лице — едва заметная улыбка. Ироничная.
К нему подходит Новиков. Глаза красные.
— Вадим, давай отойдём.
Вадим следует за ним.
— Я понимаю, — говорит Новиков, сдерживая слёзы, — что ты почти не знал его. Что ты молод и глуп, что тебе нужны были только его деньги. Но надо уважать людей, для которых твой дед был легендой. Убери с лица эту дебильную улыбку. А лучше иди домой, пока я не разбил тебе лицо.
Вадим смотрит на него спокойно.
— Вы не так всё поняли, — говорит он. — Это не улыбка дебила. Но, чтобы не раздражать вас, я удаляюсь. До встречи.
Он разворачивается и уходит. Садится в чёрный дорогой автомобиль. Машина с рёвом уносится.
Новиков смотрит вслед.
— Отморозок.
***
Новиков сидит на диване. Рассматривает фотографию — они с Вячеславом стоят рядом, молодые.
Звонок в дверь. Новиков открывает. На пороге — Вадим с кожаным портфелем.
— Добрый вечер.
— Чего надо?
— Дайте мне пять минут.
Новиков отступает.
— Проходи. У тебя ровно пять минут.
Они садятся на кухне друг напротив друга.
— Я начну, — говорит Вадим. — По условиям завещания, дом Вячеслава Архиповича даруется вам. Это его последнее желание.
— Я не приму...
— Вы обещали не перебивать.
Новиков замолкает. Вадим расстёгивает портфель, достаёт документы. Кладет на стол.
— Это дарственная на дом, — говорит он. — И чек на предъявителя. Позже вы всё поймёте.
Он достаёт бутылку дорогого коньяка. Ставит на стол.
— Дед просил подарить это вам.
Вадим лезет в карман, достаёт флешку.
— Это его распоряжения и завещание. Я отдам её вам только если вы пообещаете уничтожить её сразу после просмотра.
Новиков смотрит на флешку.
— Обещаю.
Вадим протягивает флешку, встаёт.
— Он велел передать, чтобы вы простили его и не считали сволочью.
— Я никогда не считал его сволочью, — говорит Новиков. — И ему не за что просить у меня прощения.
Вадим направляется к двери.
— Постой, — останавливает его Новиков.
Вадим замирает.
— Ты любил своего деда?
Вадим оборачивается.
— Я его не знал, — говорит он. — Он умер раньше, чем я появился на свет.
Новиков смотрит на него с недоумением.
— Как это понимать?
Вадим улыбается.
— Я уверен, скоро вы всё поймёте.
Он уходит. Дверь закрывается.
Новиков смотрит на флешку в руке. Идёт к компьютеру, вставляет её.
На мониторе появляется Вячеслав.
— Здравствуй, мой друг. Если ты смотришь эту запись, значит ты уже побывал на моих похоронах, а Вадим передал тебе флешку и сейчас спешит уехать из города.
Новиков смотрит на экран. Его лицо напряжено.
— Я знаю, у тебя много вопросов. Я отвечу на них. Вадим — не мой внук. Я придумал эту историю. Но я рассказывал реальную историю, которую услышал в поезде от одной девушки. Она рассказала мне о погибших родителях и бабушке, умершей от рака. Эта история взяла меня за душу, и я прочувствовал её как свою. Вот почему ты мне поверил.
Вячеслав опускает голову. Потом снова поднимает.
— Зачем я выкрал материалы по программе А-70 и сжёг их? Эти исследования опасны для человечества. Я обязан был их уничтожить. А заодно и себя — для всех.
Он берёт автоматический шприц, садится на пол.
— Но сперва мой вопрос. Альберт, вспомни, ты хоть раз видел нас с внуком вместе?
Новиков нахмурил лоб.
— В вену, — говорит Вячеслав. — Эффект быстрее. Но боль просто невыносимая.
Он вкалывает препарат в руку. Его лицо искажает боль. Он отбрасывает шприц. Сгибается, стонет, бьёт кулаками по полу. Кричит. Замирает.
Дыхание становится ровным. Он медленно распрямляется.
Поднимает голову.
На экране — не старик. Это Вадим.
— Вот так, Альберт, — говорит он. — Нет никакого внука. Внук — это я. Я могу активировать процесс в обе стороны, но в последнее время превращаться в старика становится всё болезненнее. Поэтому это моё последнее превращение.
Он смотрит в камеру.
— Теперь у тебя осталось три вопроса. Первый: кого ты хоронил? Какого-то бездомного бедолагу, труп которого я выкупил в морге и напичкал образцами своей ДНК. Второй: почему я ничего тебе не рассказал? Я не был уверен в стабильном результате. Я должен был удостовериться. Третий: где я сейчас? Очень далеко. Мой эксперимент не должен быть раскрыт.
Он делает паузу.
— Не бойся, старый пень. Я буду пристально наблюдать за тобой. Я поработал и с твоей ДНК.
Он подходит к столу, берёт ампулу, поднимает её к свету.
— Вот она, твоя молодость. Если захочешь, конечно. Я не прощаюсь.
Экран гаснет.
Новиков сидит, глядя на пустой монитор. Его руки дрожат, затем на лице появляется улыбка.
— Дайте мне два месяца и три сотни мышей — и я переверну весь мир. Ах ты, хитрый старик, у тебя все получилось.
***
Воспоминания, дом Вячеслава.
Вячеслав улыбнулся и поднялся по лестнице. Подошёл к двери комнаты Вадима.
— Вадим! — крикнул он, перекрывая музыку. — Сделай, пожалуйста, музыку тише!
Никакой реакции. Музыка продолжала греметь.
— Ты меня слышишь? — повторил Вячеслав.
Вячеслав держит в руке пульт от музыкального центра. Убавляет громкость незаметно для Лидии.
Громкость чуть убавилась. Вячеслав покачал головой и спустился на кухню.
***
Вадим подошел к двери комнаты Вячеслава, на ходу натягивая куртку
— Дед, — сказал он громко, — ты со мной на дискотеку поедешь?
Вадим жмет на кнопку пульта, в пустой комнате Вячеслава оживает динамик стереосистемы.
Из-за двери донёсся сухой, насмешливый голос:
— Подите прочь, юноша. Вы мне противны. Я не желаю с Вами беседовать.
Вадим усмехнулся, пробежал мимо Лидии, чмокнул её в щёку и выскочил из дома.
Лидия проводила его взглядом, покачала головой и, прикрывая дверь, прошептала:
— Вот паразит...
***
Вадим бежит по улице. В руке — чемодан. За спиной — рюкзак. Он спешит, улыбается. На ходу задевает плечом женщину. Она оглядывается.
— Молодой человек, поаккуратнее!
Вадим останавливается. Поворачивается.
— Простите меня великодушно, — говорит он. — Я не хотел.
Женщина улыбается.
— Да ничего.
Вадим бежит дальше. Вбегает на перрон. Поднимается в вагон. Показывает билет проводнику.
— Купе номер восемь, двадцать девятое место.
Он заходит в купе. На нижней полке сидит девушка. Та самая, из поезда. Настя. Она поднимает глаза.
— Мы знакомы? — спрашивает она.
Вадим смотрит на неё. Улыбается.
— Пока нет, — говорит он. — Но я надеюсь, мы обязательно познакомимся.
Зал аукциона «Кристис» полон людей. Шёпот, шелест бумаг. Аукционист стучит молотком. Зал затихает.
— Завершающий лот на сегодня, — объявляет он. — Картина Марка Головина «Конец безумия». Начальная ставка — три тысячи долларов.
Поднимаются руки. Цена растёт.
Вадим сидит в раскладном кресле на берегу океана. Вода синяя, сливается с небом. Позади — белый дом. Рядом — радиоприёмник.
Из приёмника доносится голос диктора:
— Вчера на аукционе «Кристис» за рекордную сумму — сто сорок шесть миллионов долларов — была продана картина Марка Головина «Конец безумия». Продавец и покупатель пожелали остаться неизвестными.
Сзади подходит Настя. У неё округлившийся живот. В руках — два коктейля. Она садится рядом на песок, кладёт голову на колено Вадиму.
Он опускает руку, гладит её по волосам.
Они молчат. Волны разбиваются о берег.
Вадим смотрит вдаль. Улыбается.
________________________________________
КОНЕЦ.