Своя пустыня

               


             Кто такой Тони и почему я обращаюсь к нему?

    Тони Фосье (Tony Fossier) — французский автор, написавший книгу
 
          «Пробуждение и рык» (L’Eveil et Rugissement) с подзаголовком:

                «Когда выжить — это только начало».

    Человек, которого жизнь однажды сбила с ног со страшной силой.
 Кома, долгая реанимация, годы тяжелейшей реабилитации и собирания себя заново буквально по осколкам. Он не просто выжил — он нашел в себе силу не ожесточиться, а написать об этом предельно честную, искреннюю вещь «нутром», без литературного кокетства.

    Наша случайная переписка стала искрой: мы увидели, что пришли из совершенно разных трагедий и разных пустынь, но стоим на одной и той же точке честности перед Словом. Без его искренности эти размышления не родились бы.






                Своя пустыня





Мне всё чаще кажется, что для человека, который выбирает Слово своим способом говорить с миром, существует один этап, которого, возможно, невозможно избежать.

Своя пустыня.

Я долго думал, что это означает.

Пустыня — не обязательно несчастье. Не обязательно трагедия. И уж точно не обязательная школа страдания, после которой человеку будто бы выдаётся право называться писателем.

Нет.

Мне кажется, всё гораздо сложнее.

Мы не всегда понимаем — и далеко не всегда сразу понимаем, — что уже вошли в свою пустыню.

Иногда человек узнаёт об этом только спустя годы.

Иногда — никогда.

И не все из неё выходят.

Но есть здесь ещё одна мысль, которая кажется мне гораздо более трудной.

Из своей пустыни невозможно выйти прежним человеком.

Никто не выходит из неё невредимым — если выходит из неё всё ещё человеком.

Потому что пустыня, если она действительно становится нашей, снимает с человека многое из того, за что он прежде держался. Голоса других. Чужие ожидания. Представления о том, каким ты должен быть. Иногда — даже собственные иллюзии о себе.

И в какой-то момент остаётся только очень простой и очень страшный вопрос:

что во мне действительно моё?

Наверное, поэтому я не думаю, что страдание само по себе что-либо создаёт.

Оно может ожесточить.

Может сломать.

Может заставить человека замолчать.

Может оставить его в пустыне навсегда.

Но если человеку удаётся пройти через неё, не потеряв способности видеть, чувствовать и задавать вопросы, тогда то, что с ним произошло, иногда начинает превращаться во что-то другое.

В опыт.

В память.

В понимание.

А иногда — в слово.

И слово, которое действительно прошло через жизнь, обладает совсем другим весом.

Но здесь я должен сделать ещё один шаг назад.

Потому что речь ведь не только о писателе.

Жизнь пишет на каждом человеке.

На одном — крупными буквами.

На другом — почти незаметно.

На третьем — так глубоко, что сам человек годами не знает, что именно в нём написано.

После пустыни пишут все.

Но далеко не все пишут на бумаге.

Кто-то пишет своей жизнью.

Кто-то — своими поступками.

Кто-то — молчанием.

Кто-то оставляет написанное только внутри себя.

И, может быть, самая трудная работа начинается ещё раньше письма:

прочитать то, что жизнь написала в тебе самом.

Потому что язык, на котором написано это послание, — самый трудный из всех.

Это наш собственный внутренний язык.

Мы часто умеем читать других.

Мы умеем читать книги.

Мы умеем объяснять чужие поступки.

Но прочитать себя — гораздо труднее.

И, возможно, писатель начинается не там, где человек впервые садится за стол и пишет.

Возможно, писатель начинается там, где человек пытается прочитать то, что произошло с ним самим, а затем обнаруживает в себе желание и способность перевести это на язык, который сможет прочитать другой.

В этом смысле писатель — всего лишь переводчик.

Переводчик с языка собственной жизни.

Но и здесь нет никакой гарантии.

Не каждый, кто пережил пустыню, становится писателем.

Не каждый хочет говорить.

Не каждый способен говорить.

И, наверное, не должен.

Пустыня не является дипломом.

Страдание не является заслугой.

И человек не обязан превращать свою боль в произведение, чтобы оправдать её существование.

У каждого свой путь.

Если кто-то хочет попасть в Рим, он может идти из Парижа, из Нормандии, из Индии или вообще свернуть в другую сторону. Дорога каждого будет своей.

Наверное, так же происходит и с человеком, который однажды приходит к Слову.

Но здесь мне вспоминается одна простая мысль:

«Нельзя дважды войти в одну и ту же реку.
Но нельзя и войти в неё дважды одним и тем же человеком».

Мы привыкли слышать в этой фразе только первое.

Река изменилась.

Но ведь изменились и мы.

И поэтому одна и та же книга, прочитанная в двадцать лет и в пятьдесят, может оказаться двумя совершенно разными книгами.

Я особенно хорошо понял это на Достоевском.

Я мог читать его романы раньше и быть уверен, что понял их.

А спустя годы открыть ту же страницу — и вдруг увидеть там совершенно другое.

Не потому, что Достоевский изменился.

Изменился я.

Наверное, поэтому иногда мы думаем, что какой-то автор нам чужд, какая-то мысль нам непонятна, какая-то книга ничего нам не говорит.

Возможно, дело не всегда в книге.

Возможно, мы ещё просто не умеем её услышать.

И здесь мне хочется бросить сеть немного дальше — в тот огромный культурный круг, в котором человек на протяжении тысячелетий пытался понять самого себя.

Мы находим похожие вопросы у разных людей, в разных эпохах, на разных языках.

Но каждый приходит к ним своей дорогой.

И, может быть, именно поэтому мне всё больше нравится образ пустыни.

Не как места, куда человек должен обязательно попасть.

Не как испытания, которое нужно пройти ради награды.

А как пространства, в котором однажды исчезает слишком много привычных ответов.

И человек остаётся один на один с собой.

Иногда он понимает это сразу.

Иногда — через десять лет.

Иногда — только тогда, когда оглядывается назад.

А иногда человек так и не выходит.

И здесь для меня особенно страшным становится образ Мартина Идена.

Не только потому, что он писатель.

И даже не потому, что его история заканчивается трагически.

Меня пугает другой вопрос.

Он действительно вышел из своей пустыни?

Или он просто дошёл до её конца, потеряв по дороге того человека, который когда-то в неё вошёл?

Потому что можно добиться успеха.

Можно получить признание.

Можно подняться на вершину, о которой мечтал.

И всё-таки обнаружить, что внутри уже некому этой вершиной радоваться.

Тогда вопрос становится гораздо больше литературы.

Он становится вопросом о человеке.

Что значит выйти из своей пустыни человеком?

Наверное, у меня нет окончательного ответа.

И, возможно, его вообще не должно быть.

Потому что каждый человек однажды должен прочитать свою собственную страницу.

Не чужую.

Свою.

И только потом решить, что с ней делать.

Кто-то сохранит её в себе.

Кто-то расскажет о ней другому.

Кто-то превратит её в книгу.

Кто-то — в поступок.

Кто-то — в молчание.

А кто-то, возможно, однажды найдёт слова, которых раньше не существовало даже для него самого.

И тогда возникает ещё один странный вопрос.

Откуда вообще берётся этот язык?

Может быть, мы не создаём его полностью сами.

Может быть, жизнь постепенно учит нас ему.

Может быть, мы всю жизнь собираем его по кусочкам — из любви, потерь, встреч, ошибок, книг, одиночества, радости, страха, надежды.

А потом однажды понимаем, что можем сказать другому человеку то, что раньше не могли сказать даже себе.

И тогда слово становится мостом.

Не между писателем и читателем.

Между двумя человеческими жизнями.

Наверное, поэтому меня так давно занимает одна женщина, жившая почти четыре тысячи лет назад.

Энхедуанна.

Не как доказательство этой мысли.

И не как её объяснение.

Скорее как свидетель.

Она потеряла храм.

Потеряла власть.

Потеряла своё положение.

Была изгнана.

Оказалась в своей собственной пустыне.

И мы не знаем, что происходило внутри неё в каждый из этих дней.

Но знаем другое.

Она вышла из этой пустыни со Словом.

И, может быть, именно поэтому её голос продолжает звучать.

Через четыре тысячи лет.

Не потому, что она победила пустыню.

А потому, что, пройдя через неё, она не позволила пустыне окончательно победить человека в себе.

И, может быть, именно здесь начинается всё остальное.

Не с писателя.

Не с книги.

Не с успеха.

А с человека, который однажды пытается услышать, что жизнь написала внутри него.

И решает — если у него ещё хватает сил, — перевести это на язык, который сможет услышать другой.





      Т.Джерак