Пляска смерти

Я приехала в деревню с одним чемоданом, почти разряженным телефоном и с пустотой внутри.

Как было холодно! Весь путь до дома потела, пытаясь дотащить чемодан. Посёлок городского типа встретил тишиной. Пять утра — ни души. Так странно… но кто-то уже проснулся и собирался на работу. Я шла, шатаясь и скользя ногами по покрытой льдом и снегом земле. Ни о чём не думая.

Дом встретил пустотой и теплом. Теменью крошечного дворика и чернотой окон. Комнаты были пусты, но как будто кем-то обжиты. Покинутая собачья конура смотрела на меня голодными глазами. Может, это просто я хотела есть.

Путь на поезде, затем — ночной рейс на электричке. И теперь — горячий чай и тихая болтовня шипящего телика. Я не хотела сюда возвращаться, но…

В окно кухни почти ничего не было видно, кроме соседнего дома. В окна зала — лишь двор. Но из окна спаленки в самом дальнем углу, огороженной от зала лишь громадным шкафом и тяжёлой пыльной шторой открывался самый интересный вид. В детстве я любила смотреть на поле. Дом стоял на склоне холма, и с него было видно всё подножие и разбросанные внизу домишки, заросли кустов на заброшенной кем-то небольшой стройке — магазин, наверное, хотели открыть… А дальше — белое-белое поле и вырастающая на горизонте чёрная, непроглядная стена леса. Он очаровывал и пугал. Днями я безотрывно любовалась пейзажем, вечерами и ночами плотнее запахивала шторы.

Воспоминания просыпались, словно старые, давно уснувшие звери. Папа любил этот дом. Здесь тесно, но уютно, это правда. Но его крошечные тёмные углы пугали меня в детстве, и ночами страшно было выйти из самодельной комнаты, шагнуть за штору. Что-то там ждало… но это, конечно, глупые детские страхи.

Я думала, что просплю весь день, но так и не смогла заснуть. Простыни слишком скомканы и жёстки, чтобы на них спать. И темно, так темно за окном. Рассвет здесь наступал в десять — еле выползал слабый свет, а облака тяжело нависли над городом, не давая дню нормально расцвести. Закат в четыре часа… я помню эти зимовки. Вроде пора спать, но, оказывается, весь вечер впереди. Я смотрела мультики и раскрашивала раскраски, когда начинались мамины сериалы. Не выходила дальше двора. На поле и лес, что днём завораживали, вечером старалась не смотреть.

Я вспоминала. Пила чай, ждала рассвета, а он так и не наступал. Огромный город, из которого я уехала вчера, словно не существовал. Приснился, наверное? Единственное, что было в этом мире настоящим — этот дом.

От недосыпа голова шла кругом, и глазах щипало. Мысли не хотели течь в одном русле, лишь путались в голове, как нитки и верёвки. Бестолковые мысли. Бестолковая голова.



Первые дни я не выходила из дома. После бешеного темпа последних месяцев мне не хотелось активности. Снег будто не кончался, падал и падал, и ни разу не засветило солнце. В городе большом тоже солнца не было… Его не было всю зиму. Кончится ли она, эта зима?

Она была всегда. Я почти не помнила лета — только сугробы выше моего роста. Лазанье по ним было подобно покорению гор. С их высоты, проваливаясь по колено, я смотрела на весь мир.

Не знаю, почему вдруг начало вспоминаться детство. Я давно не думала о нём… но эти стены словно до сих пор хранили тот запах. Та же штора ограждала мою крошечную комнату от зала. То же окно смотрело на далёкое поле и лес. Я могла бы спать на просторном диване, но меня тянуло в этот уголок, на старую, скрипучую кровать.

Чай грел руки, но внутри всё застыло. Я старалась не думать о большом городе, но мысли о нём прорывали спокойно-тревожный туман воспоминаний о детстве. Он теперь казался сном, или страшным видением. Вроде неправда, но я не могла его забыть.

Этого не было.

Этого не было.

Я не видела соседей, когда выходила во двор. Вечером горели оранжевые окна домов. Мороз рисовал узоры на стёклах. Я думала о мёрзнущих собаках в небрежно сколоченных будках. О будке в моём крошечном дворе.

О лесе и поле. Заваривая чай, я шла в комнатку, к окну. Сидела и разглядывала позабытый пейзаж. Мыслей не было — так хорошо…



В один из дней я вспомнила: в этом городке был книжный магазин. Давно не приходилось читать. Час ленивых сборов — и я на улице. Заледенелые дорожки путали ноги, деревья, одетые в снег, молча провожали взглядами. Даже не двигались. Небо серое, низко нависшее над землёй. Кажется, впервые за неделю увидела человека. Одетая в тулуп бабушка осторожно шагала по обочине дороги.

В центре — много людей и машин. Магазины полны народа. В сравнении с большим городом, конечно, выглядело, как деревня. Но мне это было словно в новинку. Я разглядывала местных, вспоминая с трудом, что я и сама — местная.

Просто давно уехала.

Книжный нашёлся быстро. На удивление, до сих пор работал. Я потопталась у высоких окон. Раньше вместо пластиковых рам были деревянные, и, подойдя к окнам внутри, можно было ощутить холодный сквозняк на лице. За стеклом — слишком темно, чтобы что-то разглядеть. Почему не решалась войти? Он был открыт.

Зашла. Такой же лабиринт высоких стеллажей, покрытых блестящим лаком. Рай для любознательного ребёнка. Корешки книг, плотно пригнанные друг к другу, зазывали к себе. Здесь в трансе бродила пара-тройка человек, и девушка стояла за кассой.

Тихо. Я побрела вдоль полок — против часовой стрелки, как раньше. Столько названий — глаза разбегались. Я не знала, чего хочу, поэтому бессмысленно водила взглядом по словам.

Краем глаза видела красное пятно — волосы девушки за кассой. Среди сдержанного коричневого они были сродни свету фонаря во мгле. Я видела людей с яркими волосами, но нечасто глаза сами возвращались к ним.

Покупатели разошлись. Были — и исчезли. Кто-то прошёл мимо магазина, громко хохоча. Я обошла весь зал и поняла, насколько этот огромный книжный лабиринт — маленький. Так и стояла, нелепо оглядываясь, видя краем глаза, что рыжая девушка смотрит на меня.

Наконец выбрала пару книг и пошла к кассе. Рыжая не сводила с меня глаз; я старалась делать вид, что не вижу. Было неприятно. Холодно от её взгляда.

Она назвала цену, и я заплатила. Свет из окна за её спиной делал рыжие волосы ещё ярче. Пялиться не хотелось, но глаз цеплялся за контраст — белая кожа и яркая, красная рыжина. Тёмные стены и яркое пламя.

Я уже собиралась уходить, но она вдруг сказала:

— Я тебя знаю.

Я всмотрелась в её лицо. Незнакомое.

— Вряд ли.

— Ну как же? — она ухмыльнулась. — Мы в школе вместе учились. До пятого или шестого класса.

Она назвала моё имя, и я удивилась. Я не помнила ни одной одноклассницы с тех времён. Мало с кем общалась, кроме голосов в голове.

— Ты всегда сидела сзади, у окна. Что-то рисовала в блокноте, но чаще просто в окно смотрела, — сказала она, улыбаясь. — Мы даже дружили… хотя ты вообще ничего о себе не рассказывала.

Я удивилась. Фрагменты памяти начинали восстанавливаться, сбрасывать пыль.

— Алиса? — она кивнула, улыбка стала ещё шире. Я неожиданно для себя призналась: — Мне все эти годы казалось, что я тебя выдумала…

Она посмеялась.

— Интересно! На самом деле, мне тоже иногда так казалось. Но я частенько вспоминала те времена. Когда мы ходили гулять после школы.

В лес. Не со стороны поля — от школы шагали по гаражным постройкам, через одиноко разбросанные одноэтажные домики. За ними он вырастал. Огромный, чёрный. Бесконечный. Говорили, за ним, через много-много километров непроходимой чащи, начиналась ещё более бесконечная тундра. Но я видела её лишь однажды.

— Ты ведь уехала в другой город. Получается, вернулась?

— Ненадолго, — ответила я. — Перезимовать.

Её улыбка отдавала чем-то странным. Мне и сейчас начало казаться, что я вижу сон. Что Алиса мне снова снится, спустя столько лет.

— Нам всем иногда нужно в спячку. А я никуда и не уезжала. Так же хожу в лес после работы. С горки уже не катаюсь, правда, и до тундры езжу на машине.

— А твои родители? Точнее, мама…

Она перестала улыбаться.

— Умерла несколько лет назад.

Я выразила неловкие соболезнования, и она кивнула. Я не знала, что ещё спросить или сказать. Девочка из детских снов вернулась ко мне, забытая, погребённая под завалами памяти. «С ней что-то случилось, — вспомнилось мне. — Перед моим отъездом. Что-то нехорошее». Но спрашивать было неловко.

Алиса нарушила тишину — улыбка снова вернулась к ней.

— Я очень рада тебя встретить. Когда не ожидаешь, жизнь подкидывает сюрпризы. Если что, заходи. Я здесь с понедельника по пятницу.

— Я тоже рада, — получилось искренне. — Зайду.

Пакет тихо шуршал, бился о ногу. Мороз щипал за нос, но снег был такой яркий, и тени от деревьев и домов бросали на сугробы голубые тени. Ни облачка на небе. Когда успело выглянуть солнце?



Неделю был снегопад. Один плюс — мороз немного усмирил свою ярость.

За снежной завесой не было видно почти ничего. Белая тьма не кончалась даже ночью. Я спала с плотно закрытыми шторами и почти не видела снов.

Я приводила дом в порядок, готовила комнаты к Новому году. Всего ничего до праздника, но ощущения сказки не было. Я достала старую искусственную ель в половину моего роста и нарядила её старыми игрушками. Повесила гирлянды и мишуру. Вместо холодного света люстр мерцали разноцветные огни. Я пила горячий чай вечерами и смотрела, как они сменяют друг друга.

Встреча с девочкой, что училась со мной в одном классе когда-то, теперь казалась сном. Она не могла быть настоящей. Я и тогда не верила, что она существует. Мама говорила, у меня всегда было много воображаемых друзей. Реальных я так и не научилась заводить.

Кажется, в один из вечеров во время накатившей дрёмы мне приснился огонь. Волосы. Чёрные росчерки стволов деревьев на белом снегу. Странные обрывки, что стёрлись из памяти после пробуждения.

На старых рисунках я часто её рисовала. Алису. Не могла их найти, когда разбирала коробку со своими детскими вещами. Неужели и они мне приснились? С каждым днём уверенность в этом росла. И поход в книжный казался ненастоящим… хотя книги, которые я купила и которые лежали сейчас на столе, говорили об обратном. Странные ощущения… ненавижу их. Я хочу, чтобы мой мир был реальным.

Дом заметало. По утрам — часов в десять, когда серый рассвет лениво наползал на город, — я выходила чистить снег. В детстве это казалось весёлым занятием.

За высоким забором не было слышно детского смеха, даже и без того редкого шума проезжающих машин. Ни единой души. Стоя под валом снежинок у старого сарая и глядя, как вдали теряется чёрная полоса леса, я осознавала: я почти на краю света. Мысль, что преследовала меня с детства. Что там, за лесом, кроме бесконечной тундры? Алиса говорила — край мира… мне всегда было страшно думать о том, что я живу здесь, в месте, где всё привычное заканчивается.

Странные мысли, да? Почему-то они всегда посещали меня. Я бы ни за что не смогла объяснить, почему.



Однажды ночью бесконечный снегопад прекратился. Я поняла это, когда проснулась от яркого серебристого луча, бьющего мне в глаза. Луна. Так она была велика, почти не помещалась в окно — и, едва увидев её, я испугалась. Сердце забилось в тревоге. Мне не хотелось на неё смотреть.

Порой мне снились массивные космические тела… планеты и звёзды. Такие громадные — и такая крошечная я. Неужели я сейчас — в космосе? В маленьком, трещащем по швам кораблике? Неужели эта громадная луна сейчас поглотит или раздавит меня?

Но когда я проснулась окончательно, стало понятно — конечно, я дома. Всего лишь в своём старом домишке на краю света. И луна не такая большая, какой показалась мне спросонья.

Я встала попить воды. Свет затопил комнаты — и не понадобилось искусственное освещение. Она же не преследует меня, да?.. Луна хотела заглянуть в каждое окно. Я, стараясь не смотреть на неё, прошла обратно в свой уголок. Шторы были открыты… и на улице светло, как днём. Я вздохнула и выглянула.

Ничего страшного.

Звёзды мерцали. Как они были близки… чёрные домишки внизу без единого светлого окна. И серебряный снег сиял мелкими кристаллами. Сияло всё — так, что захватывало дух. Я невольно задержала дыхание и засмотрелась. Кто-то ещё видит эту красоту, кроме меня? Можно ощутить себя особенной… единственной во всём мире. Как бы это ощущение ни пугало, сейчас оно показалось мне успокаивающим. Самую малость. Что плохого в том, чтобы ненадолго остаться одному? Не потому ли я сбежала сюда из большого города? Я не сдалась, кто бы что ни говорил. Я просто хотела побыть одна.

После всего, что случилось…

Снег сиял, успокаивал. Словно мерцанием своим показывал, что я — в безопасности в этой сказочной зимней стране. Белое поле вдали и лес перестали казаться такими древними и страшными. Но что-то нарушало идеальный пейзаж. Не эти ли чёрные дома внизу, у подножия холма? Лишь они отделяли меня от чарующего зрелища.

Но потом я вгляделась в белизну поля. Глаз выхватил то, что подсознание заметило раньше.

Я даже нырнула под подоконник. Потом выглянула. Определённо это человек — звери же не ходят на двух ногах… да и близ городка, насколько я помнила, звери не появлялись уже очень давно. Боялись человека. Но, конечно, после заката никто не решался выйти туда, где лес намечал границу между миром людей и чем-то совсем иным.

«Он меня не видит», — думала я. Конечно, расстояние большое. Не занимать ему смелости — фигура бродила по снежному полю без страха, лишь неясно было, откуда она пришла. Тонкая фигура… на ней словно почти не было одежды. От окна дуло ледяным сквозняком, но я почти приклеилась к нему носом в любопытстве — и страхе. «Он меня не видит», — но почему тогда так тревожно было смотреть? Почему не оторвать взгляда?

Фигура ходила туда-сюда. Неприкаянная. Ищущая что-то там, в темноте. То пойдёт в сторону леса, то, почти поглощенная его беспросветной чернотой, метнётся обратно. Долго ли она бродила там?.. Давно ли искала? Может, всю жизнь.

Луна успела лениво перекатиться на другую часть неба. Фигура стояла на месте. Я поняла, что не помню, сколько наблюдаю за ней. Быть может, скоро рассвет? Не тикали часы — мы выбросили их перед отъездом. Но какой-то ритмичный, быстрый стук отдавал ушах. Моё сердце.

Фигура подняла руки к небесам. Если бы я не напрягла зрение, ни за что бы не увидела. Постояв так, она вдруг плавно закружилась по снегу. Я в ошеломлении смотрела. Она начала танцевать.

Танцующая в снежном поле тень человека… человека ли? Не вижу ли я иное существо? Среднее между человеком и зверем, человеком и высшим, бестелесным существом? Она казалась ненастоящей… тонкое одеяние развевалось на ветру, металось при каждом движении. Фигура то замедлялась, то ускорялась; то отчаянно вскидывала руки, то лихо отплясывала весёлый танец. Да, она танцует. Я не верила глазам.

И танцевала она долго. Я забыла, что я, кто я, поглощённая лишь этим зрелищем, увязшая в нём, как в смоле. Она не уставала плясать в высоких сугробах, не мёрзла на жутком холоде. Лес тянул к ней щупальца-ветки, но не спешил сожрать… она танцевала на краю света, на краю всего мне привычного и знакомого. Сумасшедшая? Я была уверена, что это женщина. Кто бы ещё смог так самозабвенно танцевать с ветром и морозом?

Не знаю, что я думала, что ощущала в этот миг… не знаю, сколько это длилось. Снилось или не снилось. Всему приходит конец — пришёл конец и дикому танцу. Фигура замерла неожиданно и резко, повернулась… я, быстро закрыла штору.

И, дрожа, нырнула под одеяло.



***



В один из дней я зачем-то решила убедиться в реальности моей встречи с Алисой. Я не думала долго — собралась и пошла, несмотря на трескучий мороз. Наконец показалось ясное небо, такое ясное, что казалось прозрачным.

Даже страшно было смотреть.

Алиса оказалась реальной. Я нашла её между стеллажей разбирающей книги из громадной коробки. Молодёжная проза. Она завязала волосы в пучок, но они непослушно выбивались из и так небрежной причёски.

— Привет, — неловко произнесла я. Будет стыдно, если она меня не узнает…

Но Алиса подняла голову и улыбнулась.

— О. Привет. Всё же пришла, — я кивнула. Кроме нас в магазине никого не было. — Я думала, ты про меня забыла. Или уехала.

— Да куда я денусь. Я здесь на зиму.

Она смешливо подняла бровь.

— Тут зима до мая, помнишь?

— На календарную зиму точно.

— Радует. Хоть с кем-то поговорить не отсюда. Я уже совсем одичала.

— Но я тоже отсюда…

— Ты пожила в большом мире, — она поднялась. — Чаю?

Кто откажется — в такой мороз? Мы сели в небольшой нише в дальнем углу магазина — за одним из стеллажей я её и не заметила. Маленький столик на двоих, заварник и две чашки. И корзина с сушками посередине, как украшение.

Я грелась и смотрела в окно. Редкие прохожие унылыми тенями плыли мимо. Может, просто казались унылыми…

Алиса отвлеклась на покупателя, но вскоре пришла. Улыбка не сходила с бледного лица.

— Ну, рассказывай, — я вытаращилась почти в испуге. — Что? Не знаешь, о чём? Как жила всё это время? Где? Чем занималась, зачем вернулась в эту глушь?

Я прокашлялась. Отвыкла говорить. Не помню, когда вообще говорила много.

Что рассказать? Короткими, общими фразами: доучилась в другой школе, пошла в универ, закончила в прошлом году. Поработала, пожила отдельно от родителей.

Всё.

— Ну, не нужно так сжато, — фыркнула Алиса. — В подобном пересказе любая жизнь покажется скучной. Наверняка что-то интересное происходило всё это время.

Я пожала плечами. Интересное? У меня? Кроме психушки и вида плитки в ванной, покрытой кровью…

Не буду об этом думать.

— С ходу не вспомнишь и не расскажешь. Давай сначала ты. Мне трудно первой разговор начинать.

— Ты не сильно изменилась. Ладно, буду заводилой. Я почти не выбиралась отсюда всё это время. Выезжали раз в год с мамой на море и пару раз — в Санкт-Петербург. Или на сессию. Я отучилась заочно в другом городе. И когда передо мной встал выбор — остаться или уезжать… я выбрала остаться.

— Ты всегда любила это место, — вспомнила я. Алиса кивнула.

— Тяжёлый выбор. Порой здесь меня так душит воздух, что хочется бросить всё и уехать. Но я сама это выбрала и не могу… насколько знаю, все наши одноклассники уехали. Все, кроме меня.

Я не знала, что сказать. Что тут скажешь? Странное решение для молодой девушки, но мы все — со своими странностями.

— Ну, теперь ты, — отпив чаю, сказала Алиса. Я криво ухмыльнулась. Почему-то впервые спустя несколько дней перед глазами мелькнул танцующий в ночи силуэт.

— Моя жизнь не особо изменилась с тех пор, как я уехала, — «как с тобой что-то случилось», мелькнуло в голове, но я, конечно, не сказала этого. Странные мысли. — Я всё время была одна. Никто не задерживается в моей жизни надолго. Мечусь с места на место, не знаю, куда пойти и кем быть. Решила перезагрузить голову здесь.

Папа любил этот город и наш дом. Говорил, здесь спокойно. Я бы тоже хотела найти покой — в далёком от всего месте.

Алиса не моргала. Я не помню, чтобы у неё были такие яркие глаза в детстве.

— Наверное, что-то случилось, раз ты бросила всё и приехала сюда? Ты не появлялась здесь… лет пятнадцать?

— Да. Отец приезжал каждый год на неделю-другую. Меня и маму сюда не тянуло.

Она кивнула. Я, конечно, умолчала о том, что «случилось». Это должен быть лёгкий разговор. Я не должна спрашивать, что случилось с ней. Она не должна спрашивать, что случилось у меня.

— На самом деле, верное решение — перезагрузиться. Ты, конечно, могла поехать на море, — я еле слышно фыркнула, — но наш город и лес — тоже ничего.

— Ты так и гуляешь там, как раньше?

— Конечно. Знаешь, как очищает голову? Нужно нам с тобой обязательно прогуляться по моей любимой тропе.

Я улыбнулась. Давно не выбиралась на природу — в прошлом году с родителями… Представила зимнюю сказку: покрытые снегом ветви, свисающие, как балдахин, чистота и тишина. Неужели это — рядом со мной? Здесь, на краю земли? Снаружи он казался чёрным и страшным, да и в детстве встречал не мирной тишиной, а зловещей; не приветливо здоровающимися деревьями, но тянущими лапы в угрозе. Попытке схватить. У меня всегда было бурное воображение.

Сейчас, наверное, всё это будет выглядеть по-другому.

— Я не настаиваю, если не хочешь, — уточнила Алиса. Наверное, у меня было слишком задумчивое лицо. — Но ты не представляешь, как это здорово — особенно в мороз. Я гуляю, пока ноги не отнимутся.

Она тоже не изменилась, эта полувымышленная девочка из школы. Не верила, что в чаще может быть опасно — не пугали её ни люди, ни звери. Ни холод.

Алиса говорила… приходили редкие покупатели, и она отвлекалась на них ненадолго. На улице стемнело, но на часах было всего два… я почти дремала. Словно сейчас глубокий вечер, время, когда вся жизнь замирает, готовясь ко сну. Вечному сну…



— Ты боишься смерти?

— Не знаю. Я никогда об этом не думала, — но я врала. Иногда смерть казалась мечтой. Но я знала, что мама и папа будут горевать. Мне нельзя уходить, пока они живы.



Алиса взяла с меня обещание прогуляться по лесу в выходной. Вроде обещали хорошую погоду. Я была рада продышаться после недель в четырёх стенах.

В городе большом я могла месяц не выходить из дома. То время упало на карантин — я не вставала с постели целыми днями. Не помню почти ничего, что тогда происходило. Но это уже в прошлом.

Возле дома соседские дети устроили катание с холма в свете редких фонарей. Дома вокруг — угольные декорации. Там, в поле — тьма. Ничего не видно, пустота. Пять часов… я смотрела, стоя у забора, в сторону леса. Там ли та, что танцевала под луной? Смотрит ли она на меня? Видит ли? Детский смех и крики словно доносились из-за стены. Я была отрешена, и мир казался ненастоящим. Ненавижу это чувство. Так легко в него провалиться…

Дежурный звонок от родителей — я всегда отвечала с первого раза, чтобы они не переживали. Мама думает, что я наложу на себя руки здесь… папа, наверное, так не считает. Он любил это место. Часто гулял по лесу в детстве и юности. Прямо как Алиса.

Мой менее расстроенный, чем обычно, голос, успокоил их. Я сказала, что познакомилась с девчонкой из книжного магазина, и мне теперь не скучно. Всё, что было осенью, позади. С наступлением зимы мне хотелось уйти в спокойную, свободную от тревог, спячку.

Я до последнего не хотела сюда ехать, но… может быть, здесь не так страшно, как я думала в детстве.





***



Выходные и впрямь порадовали хорошей погодой. Мы с Алисой встретились возле нашей старой школы. Здание обветшало, лишь деревянные некогда окна, с которых дуло жутким сквозняком, сменились на пластиковые. Пока Алиса не пришла, я любовалась зданием: тёмным кирпичом стен, внизу подкрашенных зелёным мхом; галереей, соединяющей старший и младший корпуса; унылыми деревьями, наполовину заваленными снегом. Школа была холодной, тёмной, мрачной. Полной закутков, невесть зачем нужных карманов в коридорах. Пустые лестницы, деревянные полы. Я оставалась после уроков и с ужасом, затаённым в груди, проходила длинными коридорами. Пробегала, не глядя, мимо жуткого подвала. Как там сейчас? Свет не горит, карнизы завалены снегом.

— Любуешься? — Алиса появилась внезапно из-за спины. Я ответила что-то невнятное, и мы пошли мимо школы к небольшому футбольному полю. За ним — несколько пяти пятиэтажек, магазин, дорога. И лес.

Я думала, зрелище будет унылым, но в робко выглядывающем солнце даже серые дома не были такими… грустными. Ни единой души вокруг. Не заброшены ли они? Здесь было два заброшенных района, когда мы уезжали. Сейчас, наверное, и того больше.

По дороге не проехало ни одной машины. Мы с Алисой углубились в лес. Кажется, здесь, ближе к городу, ещё были намечены проторенные тропы. Кому не в радость прогуляться на свежем воздухе? Мы разгребали ногами снег, пахло хвоей и морозом. Я почти не чувствовала кончика носа, но мне было всё равно. Алиса болтала что-то; наверное, ей и не нужна была моя включённость в разговор. А я думала: как она права. Мне правда становилось легче, даже радостнее на душе.

Ноги коченели, руки превращались в две неловкие палки. Я уже дрожала, а Алисе всё было нипочём. На её лице лишь появился румянец. Мне неловко было сказать, что я замёрзла, но терпеть пришлось недолго.

— Да ты, я вижу, отвыкла от наших прогулок, — посмеялась она. — Ладно, прости, что тебя морожу. Пойдём ко мне — чаю попьём.

Мы пошли. Алиса жила недалеко от школы — закрытый двор, гаражи, в которых мы любили играть, как в неком лабиринте, и нависающие древние берёзы. Она пропустила меня в квартиру первой, и я старалась первые минуты привыкнуть к тому, как здесь тепло.

Уже стемнело. Меня не отпускало видение леса — искрящейся золотыми оттенками белизны, голубых теней и чёрных росчерков древесных стволов. На миг я подумала, что хотела бы там остаться. Замёрзнуть и не оттаять до весны.

— Иногда хочется, — сказала Алиса, словно прочтя мои мысли, — лечь там, и никогда не вставать.



***



Кто-то кричал. Я вскочила с постели, заметалась по комнате. Тихо. Но кто? Кто? Жуткий крик, почти нечеловеческий рёв, ещё стоял в ушах. Так не может кричать человек.

Но вскоре я поняла, что никто не кричит. Это просто сон. Дурацкий кошмар. Кто же кричал в этом сне? Не я… пусть и чувствовала, что крик доносился из моей груди.

Я постояла у окна и посмотрела в ночь. В поле — ни души. Что я ещё могла там увидеть? Ужас улёгся. И я легла спать.



— Это уже традиция? — спросила Алиса во вторую нашу лесную прогулку. Я ухмыльнулась.

— Что-то вроде терапии.

Мы часто ходили гулять. Я всё больше привыкала к морозам, и всё больше говорила с Алисой. Так странно было — не молчать.

Вокруг не было никого. Ни голосов, кроме наших, ни шума. Только свист ветра и скрип снега под ногами. Я словно оказывалась в другой реальности. Со мной ли это было? Ночью, издалека, лес казался таким тёмным — до сих пор я почему-то не могла привыкнуть к нему в солнечном свете. Я почти не помню солнечных прогулок из младших классов, будто мы с Алисой гуляли по лесу только в темноте.

А она словно боготворила его. Я замечала порой, что глаза её стекленеют, когда взгляд обращается к вершинам деревьев; что она задерживает дыхание, переступая границу чащи. Что прикладывает руки к замёрзшей коре и закрывает глаза, как будто о чём-то молясь.

Ночами я просыпалась от странных снов. Иногда мне чудилось спросонья, что луна хочет сожрать меня, что она почти прикоснулась к моему окну, чтобы разбить его и вытащить меня наружу — в свою пасть… я не боялась темноты так, как луны — в эти мгновения. Даже сквозь плотные шторы она проникала в мои сны.

Будни тянулись бесконечно и монотонно, и мне это нравилось. Я почти ощущала, что живу. В городской суете я перестала слышать свои мысли — не мысли своей тревоги; здесь, в скуке и изоляции, было спокойнее. Страшно и одиноко, но спокойно. Даже тишина не была такой давящей; и пугающий стон ветра за окнами стал родным.

Через пару дней — Новый год. Алиса предложила отпраздновать его вместе. Я согласилась, не думая. Мы неплохо общались на почве давно забытой, почти мифической, дружбы. Я была у неё в гостях, но в этот раз она напросилась в гости ко мне. Некоторые раздражают подобным поведением, но Алиса не навязывалась. Я согласилась.



Давно ли здесь пахло мандаринами, а не пылью? Мы резали салаты и перешучивались, пока старый телик показывал ерунду. Из зала играла новогодняя музыка. И снег плавно летящими хлопьями кружил в воздухе. Словно в сказке.

— Я видела, что ты стащила крабовую палочку, — сказала я, когда у Алисы совсем незаметно надулась щека. Она возмущённо промычала.

— Одну!

— Три уже были, хватит. Надо было больше брать…

За бытовой ерундой я не заметила, как стемнело — но темнело сейчас так рано… у соседей во дворах горели огоньками украшенные ёлочки — единственный источник света в вечной ночи. В Полярной ночи.

— Выйдем погулять в лес после полуночи? — шепнула Алиса мне на ухо, когда я смотрела в окно. Я испугалась и почти отпрыгнула от неё.

— Погулять? В такое время?

— Зверей боишься? Они не тронут, — её глаза хитро блестели. Она выглядела такой уверенной, словно лично договорилась со всеми лесными зверьми.

— Да нет, — хотя голос прозвучал слабо, выдавая. — Просто… ладно. Если не уснём, сходим.

Я представила чёрную громаду над головой, тьму с жёсткими лапами, что могла в любой миг схватить меня. Может, там не так и страшно… но тьма была — глаз выколи; казалось, на склоне холма, за светом последнего фонаря, заканчивалась привычная жизнь. Край света. Край света.

По телику — поздравления и забытые всеми передачи. «Какая глупость», — возмущалась Алиса, и я не могла с ней не согласиться. Мы больше говорили, чем слушали и смотрели, но разговор был какой-то несвязный. Я забывала, о чём мы болтали, через пять минут.

Пробили куранты, за окном вдалеке взрывались салюты — как сердцебиение огромного существа. Я позвонила родителям, а потом увидела, как Алиса выходит в коридор. Она не забыла.

— Сейчас самое время! Пошли! — обернулась она. Глаза её показались мне дикими.

— Сейчас, куртку надену… — растерянно ответила я.

Мы вышли. Луны не было — так даже спокойнее… но за границей последнего фонаря ничего не было видно. Я взяла телефон, но будет ли толк от его слабого света? Не поглотит ли его вечная тьма?

Алиса была нараспашку — и мороз ей был нипочём. Я наматывала шарф по пути, надевала перчатки, одурманенная её решимостью. Что там сейчас интересного, в лесу? Может, какие гуляния?

Но, кроме тьмы, не было ничего. Я смотрела наверх — чёрное небо без звёзд, без облаков, разве может такое быть? В поле ноги проваливались по колено в снег. Я оборачивалась, видя, как удаляется последний фонарь. Алиса тащила меня во тьму, а я даже не заметила, когда она схватила мою руку.



В тот день она уговаривала меня пойти в лес. Не помню, почему, но в этот раз я отказалась. Может, мы с родителями должны были уехать на выходные… она обиделась. «Мы, может, больше не увидимся!» «Ерунда, — я пыталась её подбодрить, — до отъезда ещё куча времени». Но Алиса оказалась права.



— Куда ты меня тащишь?

Она не ответила. Здесь дули ледяные ветры, и мне казалось, что тело подхватит одним из них и унесёт. Ноги еле ступали по глубоким сугробам. Я не могла даже достать телефон — вслепую бежала за Алисой. Её волосы били меня по лицу. Дыхание сбилось, и я жадно пыталась ухватить ртом обжигающий воздух.

А свет фонаря исчез… я оглядывалась, но не видела даже маленькой оранжевой точки. И когда страх готов был целиком захватить меня, я вдруг поняла: мы уже в лесу.

Алиса мчала, насколько было возможно, в полной темноте. Как мы не врезались в дерево, не упали, споткнувшись, в овраг? Меня захватило беспамятство. Сумасшествие. Я слышала какой-то странный звук, но только сейчас поняла, что Алиса… кричит. Или поёт невероятно высоким голосом, таким высоким, что он срывается на плач. У неё не хватало дыхания — полукрик-полупение обрывалось, чтобы дать лёгким немного воздуха. Но с каждым шагом пение становилось протяжнее, и Алиса замедлялась. Теперь она не бежала, а шла, раскачиваясь из стороны в сторону, и заставляя раскачиваться меня.

— А-а-а-а-а-а, — пела она беспрерывно — с каждой секундой голос её становился всё выше, всё звонче.

И лес подхватывал её крик. Из глубины послышалось эхо — то же растянутое «а-а-а-а-а-а», обрывающееся на самой высокой ноте. Алиса пела — лес отвечал. Снег скрипел под нашими ногами; я еле дышала, когда наконец Алиса отпустила меня. Мы остановились. Я не видела ничего. Вообще.

Алиса прекратила петь и просто прокричала. Я хотела спросить: «Какого хрена ты делаешь?», но не могла даже нормально вдохнуть. Она вдруг схватила меня за плечи, и в полной темноте я увидела блеск её зелёных глаз.

— Это — памятное для меня место, — прошептала она. — Здесь я переродилась.

— Алиса, ты…

— Молчи! — она накрыла мой рот ладонью. — Здесь слова не нужны. Давай лучше… станцуем!

Глаза привыкали к темноте. Я увидела, как она возится с курткой. Снимает её! Сумасшедшая! Но эта мысль отдавала нотками восхищения. Я не могла её остановить. Её голые ноги почти по колено уходили в снег. Она выбежала лишь в тапочках… длинный свитер накрывал трясущиеся плечи.

— Снимай всё! Снимай! — она начала развязывать мне шарф. — Здесь ничего не нужно! Танец сам тебя согреет.

— Алиса, что за…

— Это Новогодняя ночь, — её мертвенно-белое — белее снега, — лицо оказалось нос к носу с моим. Её дыхание было холодным, как северный ветер. — Отпусти себя. После этого танца ты проснёшься другим человеком.

Я не поняла, почему тело ослабло и послушало её — почему позволило снять шарф и куртку и оставить меня в домашней одежде. Я дрожала, но не стремилась в тепло. Даже когда Алиса снимала с меня ботинки, не сопротивлялась. Мне было холодно, адски холодно. Я могла замёрзнуть насмерть.

Но эта мысль казалась такой сладостной.

Мы начали танцевать. Мне казалось, я слышу музыку издалека — нежный свист флейты или свирели, словно переливчатое журчание ручья. Так тихо, что могло показаться иллюзией. Онемевшие ноги не чувствовали холода — вообще ничего не чувствовали. И все мысли куда-то ушли. Все чувства — испарились. Я была больше не я — лишь дух, что пляшет из последних сил с другим таким же духом. Кто я? Что я? Никто и ничто.

Всегда была никем. Но сейчас это так… прекрасно.

И деревья плясали. И жадно следили блики далёких глаз. Эти существа из темноты… ждали, когда мы остановимся, чтобы наброситься? Сожрать? Пусть едят — это тело всё равно ничего не чувствует. Теперь я видела лес — чёрные стволы и ветви древних исполинов, и снег, разбросанный и утоптанный нашими неугомонными ногами. Небо без светил. Музыка и крик. Алиса снова запела — и мне захотелось повторить её странную песню.

Два голоса, два бестелесных духа… я не ощущала ногами земли — и заметила, что парю над нею. Мы танцевали и взмывали к небесам. Ближе становились упирающиеся в небо кроны. Вечно зелёные ели и сосны просыпались, чтобы прикоснуться к нам. Маленькие глазки смотрели снизу, притаились в густых тенях. И когда лес оказался под нашими ногами, я замедлилась, почти остановилась. Вокруг — ничего, кроме вершин деревьев. Остальное размывалось вдали.

И музыка — или её видение, — пропала. Шумел лес, выл ветер… и волки. Алиса отпустила мои руки, и я вдруг оказалась на земле. Снег источал едва видный свет, и на его фоне деревья казались ещё чернее. Тишина. Всё замолчало. От ярости танца не осталось и следа, и короткий полёт над вековыми деревьями ускользнул, словно сон.

Я смотрела по сторонам. Снежная чаща. Неба не видно. Тело дрожало, но холод его как будто не брал. Оглядываясь, я поняла: это не то место, где мы начали плясать.

Панический страх парализовал меня. Тело способно только трястись в жалком испуге. Лес окружил меня, деревья обступили — как стая хищников. И холод, вспомнив обо мне, набросился, одолел… Я оглядывалась истерически, мотала головой из стороны в сторону. Хотела позвать Алису — но только беспомощно открыла рот.

Лес наблюдал. Смотрел из глубины своей чёрной чащи. Казалось, мелькали вдали желтоватые глаза — крошечные огоньки, что гасли в мгновение ока.

И тут издалека вновь раздалась музыка. Мелодичная флейта наигрывала чудной мотив. Я искала глазами одежду, но не видела и её. Услышав музыку, забыла обо всём… Даже образ Алисы испарился из мыслей — образ спасения, что так и не наступило. Я ощутила себя, как она тогда — брошенной девочкой, раздетой и замёрзшей до костей; я ощущала, как ей было страшно «перерождаться»… Но мысли и чувства скоро испарились. Под кожу приятным теплом проникала музыка. Я, еле переставляя ноги в глубоких сугробах, плелась на её магический зов.

Ничто не было важно… ни жестокий холод, ни страх, что кричал внутри: беги, беги! Но куда бежать? От этой музыки не сбежишь — даже если сильно захочешь. Перед мысленным взором мелькали картины из снов: маленькая девочка, брошенная в снегу, растерзанная и уставшая душа… Я смотрела на неё из глубины чащи, подкрадывалась, словно опасаясь напугать. Можно ли напугать её больше? Музыка… музыка поможет ей успокоиться. Как во сне, я плелась по лесу, и ночь кралась за мной по пятам, как воровка, покрывала пеленой землю. Вдалеке ещё бледнел отсвет заката… Я издавала музыку своим горлом, я сама была музыкой. А девочка с яркими волосами безжизненно лежала на снегу.

Я не успела её настигнуть — течение жизни остановилось в ней.

Но это разве помеха?

Я наклонилась над её белым лицом и дохнула ледяным воздухом.



***



Яркий свет и белизна. В какой-то миг мне показалось, что я уже открыла глаза.

Но их лишь предстояло открыть. С трудом разлепила веки… они словно покрылись ледяной коркой. Окоченевшее тело едва послушалось, когда я попыталась подняться. Тело лежало в сугробе… вид слишком знакомый. В странном сне здесь лежала мёртвая девочка. Возле искривлённого дерева в сотне метров от дороги…

Шатаясь, я поднялась. Не было чувств, даже мыслей — что это было? Одежда на мне была изодрана, но мороз не касался кожи. Почти тепло.

Кто-то смотрел на меня из леса.

Солнечно, ни облачка на чистом небе. А в чаще, дальше в лесу — тьма. Она сгустилась, как дёготь, повисла между деревьями. Пачкала снег…

Оттуда что-то наблюдало за мной. Я не видела его глазом, но ощущала нутром. Мне не казалось — это было по-настоящему.

Не Алиса ли это? Но оно было слишком огромным, чтобы сойти за человека. Я смотрела на него в ответ, не моргая, и думала: если зазвучит музыка — я сойду с ума… но в уши лилась тишина. Натужно скрипели деревья. Я не шевелилась, примёрзшая ногами к земле. Если оно так же выдохнет мне в лицо смертным холодом…

Оно могло смотреть на меня вечность. Ни приближаться, ни вредить. Я не знала, чего оно хочет от меня.

Может, оно хотело, чтобы я ушла.

Едва эта мысль пришла мне в голову, я медленно, не отрывая глаз от чащи, подняла куртку. Медленно начала отступать назад. Не сводить с него взгляда. Снег поглощал мои ноги почти до колена. Я ничего не чувствовала, ничего не думала. Оно смотрело. Кажется, я сумела разглядеть в густой черноте блики звериных глаз.

Оно смотрело, пока я отступала назад. Страх застрял у меня в горле, грозился вырваться жутким криком… Я врезалась в деревья спиной, и холод резал слезящиеся глаза, и пересохший рот мог только жадно хватать воздух, но его всё равно было мало. А оно смотрело. Я потеряла темноту из виду, но знала, что оно смотрело.

Закончится ли это… у меня не было сил даже развернуться. Я падала в рыхлый снег и с трудом вставала. Я хотела услышать что-то кроме тишины, но понимала, что, если услышу — моё сердце остановится. Как же холодно… не снаружи — внутри. Мороз покрыл мои внутренности. Я не могла дышать, думать, говорить.

Как испуганное животное.

Лишь когда свет стал ярче, когда хищные деревья отступили неподвижной армией, я остановилась. Меня трясло. Среди белизны, режущей глаза, выделялось лишь чёрное пятно на снегу — моя куртка. И шарф… я подняла вещи, наконец осмелившись отвести взгляд в сторону. Оно не выйдет из леса, здесь, на лугу, не тронет меня.

И обувь моя лежала здесь. Я одевалась, дрожа, еле шевеля деревянными руками. От горки одежды тянулась цепочка глубоких следов — моих и Алисы. А дальше, в лес, вели только мои.

Где же она…

Мне очень хотелось домой. Очень хотелось спать. Мысли путались, и ноги тоже. Шатаясь, я заковыляла вдоль вчерашней цепочки — к дому, к дому… на небо наплывали тяжёлые облака, неужели снова начнётся снегопад? Чёрный лес, шурша, преследовал меня. Так страшно было оглядываться… я не поворачивала головы.

Слабое тело еле тащилось вперёд. Я обнимала себя слабыми руками — под кожей были лишь кости. Словно похудела килограмм на десять… Что-то прояснялось в голове, но вихрь бредовых образов мешал думать.



Оно, в лесу, ещё смотрело на меня. Я знала, что ночами оно смотрело из леса в окна моего дома. Моей спальни. Оно призывало хищную луну, что грозила сожрать меня однажды ночью…



Дом. Я, скинув одежду прямо на пол, раздевшись догола, кинулась под несколько одеял. Была бы возможность снять и кожу… тяжесть и тепло придавили меня к постели. Свинцовые веки закрывались. Мысли уходили — и реальность тоже.



***



Спокойное забытье. Я почти не слышала голосов, почти не видела образов. Всё, что происходило, покрывалось мутной дымкой. Ужас и покой… могло ли это продлиться вечность?

Меня то качала тёмная река, то баюкали ветви деревьев. Всё в этом мире пыталось меня усыпить.

Вот я иду по лесу — не так уж он страшен, как мне тогда показалось (но когда?); ложусь между громадными, торчащими из земли корнями, и снег накрывает меня ласково и осторожно, боясь разбудить. Кто-то насвистывает лёгкую колыбельную вдалеке… и я сплю. Я просыпаюсь, но потом оказывается, что это явь — это тоже сон.

Я не видела рыжих волос, и мне было спокойно.

Пока однажды после череды пробуждений я не проснулась по-настоящему.

Ломота. Жуткая тяжесть во всём теле. Меня пожевали и выплюнули — так я себя ощущала. Одна радость — ни одной мысли в голове. Пока они не зажужжали, я опустила ноги на пол. Кожа была покрыта синяками и царапинами. Как руки, живот и плечи. В ванной в зеркале в половину роста отражалась тощая напуганная ведьма — в спутанных волосах торчали ветки и соломинки. Я себя не узнавала…

Я ли это? Ужас в стеклянных глазах. Дрожащие синие губы. Я боялась обернуться и увидеть брызги крови на кафеле ванной, винного цвета воду, услышать собственный крик. Как тогда… я обняла себя руками, словно смогла бы сама себя поймать. Больше некому ловить… нашла в себе силы оглянуться, пусть не сразу. Ванная была чиста. За окном как будто рассвет.

Где же Алиса?

Брошенная еда стояла на столе. Пока не испортилась… вымывшись и одевшись, я убирала салаты в холодильник. Словно всё нормально. В оглушительной тишине скрипели половицы, свистел ветер где-то в дальнем углу. Даже когда занялось утро, казалось, что город вымер. Ни единой живой души. Трескучий мороз одолел всё живое. Как же мы не замёрзли там? Я не хотела смотреть в сторону леса, но он манил мой взгляд, и что-то внутри тоже тянулось к нему.

Ночами мне снилось, что мои руки превращаются в ветки. Я обрастала корой; мои ноги становились корнями, что глубоко, до недр, вгрызались в землю. Тело вытягивалось и теряло способность двигаться. Я становилась деревом… Беспомощным, способным повалиться от порыва сильного ветра — и могла лишь наблюдать за своими руками-ветвями, что тянулись, тянулись ввысь…

Алиса не приходила. Книжный был закрыт. Я, сама не понимая, ждала её. Тревога перед сном шептала: «Она умерла». Я потеряла её. Или она бросила меня. Я едва могла теперь вспомнить, что там случилось, в лесу — помнила лишь прекрасную музыку, лютый холод… взгляд из темноты. Ни злой, ни дружелюбный. Старый, как само время.

Город спал, погребённый под слоями тяжёлого снега. На улицах я редко видела людей.

Что-то изменилось в новогоднюю ночь. Вспомнить бы, что именно…



***



Кожа обрастала корой. Пальцы вытягивались, искривлялись под невообразимым углом. Беззвучно крича, я могла лишь смотреть, как они, почерневшие, тянутся к луне. Вот-вот она проглотит меня. Вот-вот меня сожрёт.



Я проснулась в снегу.

Рядом лежала рука — сначала почудилось, что чужая. Мне еле хватило сил оторвать её от покрытого хрусткой коркой снега. Я сама покрылась корой — не тёмно-древесной, но прозрачно-ледяной.

Сумеречный рассвет. Тяжёлые, серые облака на близком небе. А за спиной — чёрная стена леса, так близко, что дерево почти касается спины.

Я ощутила себя жертвой на алтаре.

Хотелось закричать — почему, отчего? Выпустить накопленные горе и боль, дать ядовитому воздуху выйти. Кровь в ванной, свисающая с бортика тряпичная рука. Это слишком тяжело принять. Я никогда не смогу…

Шатаясь, я поднялась. Руки и ноги посинели. Сейчас мороз был беспощаден — подобно дикому зверю, кусал открытые до плеч руки, голые ноги. Нечем прикрыться… Я не знала, где я. Поле перед глазами казалось бесконечным — ни домов, ни деревьев, лишь ровный горизонт. Край мира… там заканчивалось сущее. Привычное. Пройдя немного, я упаду в пустоту? Белую и непроглядную, как этот снег. Как кожа на руках. Я не могла шевелить пальцами, и лёгкие горели. Как я здесь оказалась?

Треск веток послышался за спиной. Я огляделась.

Ничего. В тёмной, густой чаще никого не было. Ветви деревьев напоминали оленьи рога. Вблизи снег отражал хоть какой-то свет, но дальше — непроглядная мгла. Всматриваясь, я поймала себя на желании пойти туда. Затеряться в липкой черноте, стать, пусть через страх и боль, маленьким тонким деревцем, как во сне.

Деревянная нога поднялась. Я почти переступила границу тьмы и едва заметного света, когда кто-то позвал меня по имени.

Что-то тяжёлое и тёплое накрыло мои плечи.

— Ты что здесь делаешь? — лицо Алисы было буднично-неспокойным — словно я каждый день во сне забредала в такие места.

Я хотела что-то ответить, но губы не шевелились.

Она повела меня к краю света, прочь от леса — а я оглядывалась через плечо, смотря в чащу, желая внутренне раствориться в ней…

— Что здесь происходит? — спросила я, когда поле осталось позади — и никакого края света. Показались серые одинокие панельки, знакомая школа, ржавые гаражи.

Алиса не ответила. А моё тело тряслось, окончательно просыпаясь.

— Это всё сон, да? — я повторила попытку. Но Алиса проигнорировала мой вопрос.

Дома она завернула меня в несколько тяжёлых одеял, опоила каким-то горячим чаем. Пахло травами и лесом. Мне было мучительно тоскливо вспоминать о нём — как о потерянном возлюбленном или брате, с которым больше нельзя увидеться. С той же тоской я вспоминала эту чёртову руку…

«Почему ты так поступил со мной?»

Жаль, он не сможет ответить.

Я говорила какой-то бред. Алиса делала вид, что соглашается со мной во всём, что бы я ни сказала. Её лицо меняло черты — и на её месте я видела то мать, то отца, то её, Алисы, детское личико. Я извинялась перед кем-то, стонала от выжигающего грудь огня, словно в лёгкие налили раскалённого масла. Пыталась выпутаться из одеял, но Алиса возвращала меня на место. Её руки были сильны, и под их тяжестью я не могла пошевелиться.

— В лес хочу, — мой голос стал капризным, как у ребёнка. — В снег. Отпусти меня.

— Потом. Отоспись сначала, — и она взмахнула рукой перед моим лицом.

Наутро мой бред показался мне… сном. Всё казалось. Мне не было холодно, и я не валялась около леса, непонятно как туда пришедшая. Я была у Алисы дома, и солнечный свет, такой редкий в последнее время, заливал её кухню от пола до потолка.

Я лежала, бессмысленно глядя на раскрашенные солнцем потолок и стены. Кусочек неба в окне казался прозрачным — как тонкая корочка чистейшего льда. Моё тело отказывалось шевелиться, хотя ужасно хотело пить. Под тяжестью одеяла так тепло… но внутри, в самой глубине души, поселился холод. Я наблюдала за ним, как за чуждым, неизвестно как прокравшимся в клетку зверем. Он и сам не понимал, что тут делает.

Алиса бесшумно вошла. Я лишь сейчас заметила в верхнем углу окна сплетённый из веток и травинок треугольник. Словно оберег.

— Ты как? — Алиса налила из чайника воды и протянула мне. Я хотела выпростать руку из-под одеяла, но не смогла. Она поднесла кружку к моим губам.

— Не знаю.

Она улыбнулась.

— Это нормально. Потом станет легче.

Но мне так не казалось. Ледяной осколок внутри мешал — как заноза, застрявшая под кожей. Его нельзя было вытащить.

— Как будто через мясорубку прокрутили, — выдавила я. Алиса хмыкнула, села за стол. — Что происходит?

— Ты перерождаешься. Как и я в своё время.

— Не понимаю.

Она улыбнулась снова. Как мама улыбалась моей неприспособленности к жизни. В голове ещё не рассеялся туман, и мне показалось, что я и впрямь вижу перед собой мать, только почему она вдруг перекрасилась в рыжий…

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я пришла в себя. Мне снились голоса родителей, образ Алисы то появлялся, то исчезал… и над всеми этими видениями громадной, необъятной фигурой довлел лес. Его тени до сих пор преследовали меня: случались в окно, шептали в уши, пытались схватить за торчащие из-под одеял пальцы ног. В своих снах я рвалась к нему, несмотря на страх. Руки дрожали, но тянулись в ответ к тонким, но крепким ветвям. Он хотел сожрать меня, поглотить; и я как будто хотела того же…



***



Когда я проснулась, было темно. Ночь или утро? Не могла понять. Тело неожиданно бодро поднялось с постели. Холодный пол плыл под ногами. Я была дома.

За плотной шторой не виделся свет луны. Темно, хоть глаз выколи. И меня не видно… я провела рукой по спутанным волосам. Здесь всё другое, не такое, как у Алисы. Я узнала свой дом по запаху. Ужасно хотелось пить.

Я не нашла телефона. Открывать шторы было страшно — я было потянулась к ним рукой, но осеклась. Если эта луна вдруг увидит меня…

Я добрела до кухни. В других комнатах были плотно закрыты шторы, и только тонкие серебристые лучики могли просочиться в эти щели. Я избегала света. Впервые за долгое время мне было спокойно в темноте.

Я вновь нырнула под одеяло, и сон, накрывший меня вслед за одеялом, был до странного тих и приятен…

Я едва уловила короткий день. Часы показывали час дня. Я лишь сейчас вспомнила, что не звонила родителям, но пропущенных от них не было.

Не позавтракав, не выпив чай, я ушла к Алисе. Книжный был открыт, но я долго не могла её найти в этом крошечном лабиринте. Она разбирала коробку с книгами, и волосы закрывали её лицо.

— Привет, — она не повернулась ко мне, и голос был обыденно устал. — Я твои шаги с улицы услышала. Что-то случилось?

Запыхавшись, я не сразу придумала, что сказать. Что спросить. Мой поход сюда вдруг показался мне таким глупым… но всё, что было в лесу, что было потом — её слова про «перерождение» — были реальны. Я помнила запах трав и вкус того отвара.

— Как ты притащила меня домой? — слова вырвались быстрее, чем я успела их осмыслить. Конечно, во всей ситуации меня это волновало меньше всего. Алиса наконец убрала волосы с лица и посмотрела на меня.

— Что?

— Что вообще там произошло? Как ты нашла меня в лесу? Что было в новогоднюю ночь?

Минутная ярость схлынула под взглядом Алисы — она смотрела на меня с лёгким удивлением. Я не могла понять, притворяется ли она, и потому злоба во мне, осев, начала закипать сильнее.

— Не говори, что ты ее понимаешь, о чём я, — прохрипела я.

— С тобой… всё нормально? — осторожно спросила она.

Я остолбенела. Сука!

— Как ты можешь такое говорить? — я повысила голос. — Ты тут сводишь меня с ума со своим лесом — и ещё делаешь вид, что ничего не происходит?!

Она поднялась, попыталась взять меня за плечи.

— Ладно, успокойся… ты, наверное, плохо спала. Устала. Нам не стоило столько пить. И страшилки рассказывать… Присядь…

Я стряхнула её руки с себя, отшатнулась, полная ярости. Да как она вообще может?

— Издеваешься? Не делай из меня дуру. Я прекрасно помню и знаю, что случилось в Новый год. Зачем это всё было? Кто там был, в лесу, кроме нас?

Она вздохнула. Изломанные брови, полное почти отчаянного непонимания лицо. Либо слишком хорошо она притворяется… либо я правда сумасшедшая. Алиса попыталась сделать шаг ко мне, что-то говорила успокаивающее — но я её уже не слышала. Я выбежала из книжного под начинающийся снегопад.

Город казался мутным, подёрнутым рябью. Как на старой, забытой кассете… ноги едва разгребали снег, и ветер беспощадно хлестал лицо, избивал меня. Ни единой души на улицах. Машин и тех нет. Собаки не лают во дворах, и ели, украшенные гирляндами, не сияют. Посреди дороги я остановилась, оглядывая дома с чёрными окнами. Это город-призрак. Здесь на самом деле никто не живёт, кроме нас двоих.

Но это не может быть правдой. Здесь ещё теплилась жизнь пару дней назад. До Нового года здесь были люди — я почти их не видела, но знала, что они здесь. Живые души… а сейчас не было никого. И по пути к Алисе я никого не встретила. Может, это заброшенный район?

Я шла, петляя, жадно глядя в окна. Пусто. Тихо. Казалось, толкни любую дверь — и дом впустит тебя. Ледяная корка появилась на стенах панелек, окна домов покрылись толстым слоем инея. Ни в домиках, ни в панельках никого не было. Я прошла несколько улиц, которые помнила с детства… они были пусты. Почему они пусты? Идя к Алисе в гости, я всегда видела кого-то — детишек на площадке, семейные пары, водителей в машинах…

Из-за трехэтажки послышался гул мотора. Я едва не захлебнулась в слезах, и так странно — от счастья, что я не одна! Я побежала на рёв, что нарастал с каждой секундой; я представляла, как кинусь водителю на шею и попрошу увезти меня отсюда, хотя бы на вокзал. Никогда не видеть этого пустого города, этого живого леса. Вот и источник звука — синие жигули. Как у папы когда-то. Внутри горел свет, сияли фары, и дверь с водительской стороны была открыта. Я бросилась к ним, подбежала сзади, быстрее к водителю… но внутри никого не было. Лежали права с размытой фотографией и неразборчивым именем. Снег валил сильнее. Я пялилась в пустой салон, ощущая только, как слёзы жгут глаза.

— Пап… — вырвался тихий шёпот.

Я постояла рядом с машиной. Однажды… подобное уже было. Родители отошли в магазин, скрылись в пурге, пока я была в машине. Я вышла и оставила дверь открытой, погуляла вокруг, забрела в старый магазин игрушек, где древняя бабушка показывала мне разные старые игрушки. Они были старше меня на века… я долго была там, а когда вернулась, обнаружила папину машину в том же виде, в каком оставила её. Салон замело снегом, мотор гудел, надрываясь, а родителей нигде не было. Я стояла возле открытой двери, дрожа и плача. Каждая тёмная фигура в белом снегопаде казалась угрожающим призраком.

И сейчас… я, как потерянная девочка, ждала, когда кто-нибудь появится. Мотор ревел на весь район, ни никто не пришёл его заглушить — даже поругаться на шум никто не пришёл. Она домов были пусты. Трехэтажка возвышалась, как седой небоскрёб с провалами окон. На другой стороне дороги — чей-то пустующий задний двор, косой домик в его дальнем конце. Заваленный снегом до верха деревянный забор.

Я оставила жигули и пошла домой.

В продуктовом на повороте никого не оказалось. Горел свет, и дверь была открыта. Я заглянула за прилавок, зашла в подсобку — пустота. Я набрала продукты и оставила деньги на монетнице с истёршейся наклейкой.

Соседние дома смотрели пустыми окнами. Только в чужом дворе горела украшенная гирляндами ель. Я остановилась, глядя на неё, сияющую — жуткий ветер залезал под одежду, снег крупными хлопьями налипал на одежде и волосах. Темно. Не горели уличные фонари. На грязно-сером небе виднелось оранжевое зарево — ближе к горизонту, там, где поле и лес сливались в одно. Мне не хотелось отходить от крошечного светлого острова. Ель мигала — она была единственным живым существом в этом пустынном городе. Куда все делись?

Мне хотелось сбежать обратно к Алисе. Дальше от границы между городом и природой. Но мысль о том, что мне вновь придётся идти по пустым улицам, внушала в меня больший ужас, чем мысль о соседстве с лесом. Видимость стала хуже — я не могла различить ничего дальше трёх метров.

Наконец-то дом.

Не помню, когда я ела в последний раз — аппетита не было. Внутри всё замёрзло — чтобы отогреться, я поставила чайник. Хотела позвонить родителям, но связи не было. Хотела включить телик, чтобы его болтовня отвлекла меня от страха — но экран шёл помехами, нагоняя ещё больше жути. Снова ком подступил к горлу… Буря выла за окном. Ничего не было видно. Только в окне кухни виднелся свет гирлянд. Я сидела, вцепившись в кружку, но так и не смогла сделать глоток.

Было страшно двигаться. Страшно ложиться спать. Я чувствовала себя такой слабой, ничтожной… одной. Дверь ванной поскрипывала тихо-тихо — я боялась оглянуться и понять, что это не от сквозняка. Я заставила себя глотать чай, смотреть на спасительный свет гирлярд. Если они погаснут…

Я закрыла глаза. Дверь тихо поскрипывала — почти ритмично. Что она никак не успокоится?.. Я поднялась. В узкую щель почти ничего не было видно. Я толкнула её дрожащей рукой, но не могла переступить порог — но почему? Меня колотило, словно в лихорадке; и очень, очень хотелось сбежать. Могла ли я забыть ту картину?.. Нет. Рука, свисающая с бортика ванной, навсегда будет выжжена в моём мозгу и в моей памяти. Кровь и запах смерти въелись в ноздри, и я не смогу ничем перебить их. Эту вонь… Это воспоминания, или я действительно ощущаю его? Вижу это перед собой?

Кафель стен был покрыт винными разводами. Кровь была везде — ядовито-красная, насыщенная, — и, да, конечно, он тоже был здесь. Слава богу, я не видела лица. Но эта рука…

Я отшатнулась, закрыв лицо ладонями. Вой или плач вырвались из горла… Зачем снова? Зачем ты снова оставляешь меня? Я зажмурилась до боли в веках, и горло резал плач; и почти животное завывание вырвалось из груди, растерзанной, опустевшей… Я звала родителей, мысленно или вслух — не знаю.

Я хотела стать деревом.

Когда я убрала руки с заплаканных глаз, ни тела, ни крови уже не было. В приоткрытую форточку дул морозный ветер. Я шмыгнула носом и закрыла её. А тихий вой всё ещё просился из сдавленного горла.

Я не помню своих истерик. Наверное, память милосердна. Я надеялась, что родители тоже не помнят — так легко было себя обманывать… Мне захотелось услышать мамин голос. Поговорить с отцом. Я только из-за них остаюсь ещё на этой планете — почему я не могу сейчас с ними поговорить?

Я попробовала позвонить, но связи не было. Рука в ярости швырнула телефон. Я взвыла — в голос, не сдерживаясь, — и, закрыв лицо руками, осела на пол. Бесконечный, сдавленный крик вырывался из моего горла… я одна, ОДНА, и меня никто никогда не услышит. Я навсегда останусь здесь, в доме на краю земли, в заснеженной пустыне, и никто меня никогда не найдёт. Может, они тоже бросили меня? Может, я действительно сумасшедшая?

Я плакала, свернувшись калачиком на полу, ревела, стонала. Не могла успокоиться, даже когда начала икать, даже когда глаза перестали открываться, распухшие от слез. И ветер выл вместе со мной… Стонал и плакал, как я, от страха, горя, одиночества. Его горький плач звучал в унисон с моим. Он знал, что я чувствую. Он понимал меня.

В какой-то миг я уснула… и, как прекрасно это было — мне ничего не снилось. Пока холод не обнял меня, мне хорошо спалось… мертвецки. Я очнулась и еле разлепила опухшие глаза. В ванной, конечно, никого не было. Я задвинула все шторы, кроме кухонной, освещённой гирляндой на ели, и забралась под гору одеял. Холод манил, но тепло сейчас было нужнее. Спокойнее.



***



Мне удалось проснуться. Не знаю, что мной двигало — наверное, я очень сильно хотела к родителям, — но я сумела поесть, собраться до позднего рассвета и выйти из дома. Такси вызвать не получилось — знала, что не получится, — потому пошла пешком. Ни машин, ни маршруток. Я ощущала странный прилив энергии, какого не было давно. Снег закончился, и ноги разгребали сугробы с усилием. Ни человеческих следов, ни расчищенных дорожек. Предрассветная серость и холод. Если бы не пар, идущий изо рта, я бы решила, что я — призрак. Дыхание сбилось, но я не устала. Так, оказывается, здорово — быть бодрой…

До вокзала — четыре километра. Я шла по пустой дороге, а домишки по бокам смотрели на меня, вопрошая: куда идёшь? Я вспомнила, что оставила некоторые вещи в доме — да и всё равно. Единственное, чего мне хотелось — уехать отсюда.

И вокзал встретил тишиной. Когда я приезжала, тоже никого не было… встретила натужно пыхтящая маршрутка с редкими сонными пассажирами. В моей памяти они остались безликими. Но лучше безликие люди вокруг, чем совсем никого.

В кассе человека не было. Я решила взять билет уже в электричке. Вышла на платформу и стала ждать. Просветлело, но тяжёлые облака давили на голову. Ни единой души. Мрачные колонны с облупившейся краской, рельсы, не видные под слоями снега. Ни единого звука… когда я приехала сюда, вокзал был пуст, но шумен, полон жизни. Вдалеке терялись людские фигуры… куда же все делись?

Шли часы. Серый рассвет попытался озарить этот город, но не смог, и короткий день медленно начал ползти к закату. Я мёрзла. Заходила внутрь вокзала, чтобы погреться, но там словно было ещё холоднее, чем на улице. Голод тоже одолел. Мой запал уехать отсюда потихоньку испарялся — но возвращаться было страшно. Куда? В пустынный город-призрак? В лес?

Всё-таки я вернулась. Вновь длинный путь от вокзала мимо покинутых, заметённых снегом домишек. Вновь давящее на голову небо и убийственная тишина. Меня разбирал злобный смех. Не знаю, над кем я хохотала про себя, кому так презрительно улыбалась. Когда показались магазины, я остановилась на перекрёстке дорог. Я могла пойти куда угодно — и ощущала себя такой свободной. Конечно, эта свобода — лжива. Куда бы я ни пошла, все дороги приведут меня сюда, к этому перекрёстку, с единственным светофором на весь городок. Где бы я ни оказалась — ноги сами приведут меня в лес. Мне подумалось, что среди этого грязно-серого снежного ада теплится жизнь в книжном магазине, или у Алисы дома… но я туда не пошла. В моём доме тоже теплилась жизнь. Она держалась на жалких прутиках, балансировала на грани сумасшествия. Но я была жива. Маме и папе не о чем волноваться. Даже появились силы, чтобы не сойти с ума.

Ель с соседнем дворе ещё светилась — но разноцветные огоньки уже не казались такими яркими и насыщенными. Они медленно увядали, как умирающие цветы. Скоро этот свет погаснет, и я останусь в темноте. Серость и мрак поглотят меня.

Я пересилила себя и зашла в ванную. Конечно, там никого не было. Хлопала створка крошечного окошка. Я не помню, закрывала ли его на щеколду. Ветер пытался пробраться в дом. Что ж… пускай.

Снова стемнело. Я выглядывала в окна, надеясь увидеть хоть единый силуэт. Свет в далёком окошке. Алису. Хоть кого-то живого. Но не было даже животных. Город вымер, а я не заметила. Здесь были люди, угрюмые, уставшие от зимы. Куда они делись?

Наступила ночь — ясная, лунная. Я закрыла шторы, включила свет во всех комнатах. Было страшно засыпать — вдруг приснится кошмар? Снова… я думала, что делать. Если я останусь здесь навсегда, запертая в городе-призраке? Но родители знают, где меня искать… они приедут за мной. Подать им сигнал о помощи? Но как, если связи нет?

С желанием сбежать внутри росло нечто холодное — ледяная игла, что вонзилась в моё тело в новогоднюю ночь, впрыснула жуткий яд. Меня тянуло в лес. Зачем, почему — не знаю.

Под гул мыслей я всё-таки уснула. В окно комнаты что-то тихо стучало — но оно не могло пробраться внутрь.



***



Меня разбудил лунный свет.

И холод.

Я открыла глаза. Свет почему-то погас, но в комнате было светло, как днём. Это луна… огромная, она снова смотрела в моё окно, на меня. Я уставилась на неё в ответ. Неужели она всегда занимала полнеба?

Окно было приоткрыто. Конечно, его открыла не я. Под ткань длинной рубашки проникал холод. Он не жалил, почти не причинял боли. Кажется, звал… я сползла с кровати, стала босыми ногами на пол, покрывшийся ледяной коркой.

Комната блестела, покрытая льдом. Я смотрела по сторонам, удивлённо раскрыв глаза. Словно в тереме Морозко… Иней рисовал причудливые узоры, подоконник слегка замело снегом. Мои руки побелели, пальцы почти не двигались. Я коснулась узора на стене, выглянула в окно.

Светло.

Поле и лес были видны, как на ладони. Соседний двор замело сугробами выше моей головы, хотя я помнила, что там не было столько снега… Краем глаза я видела дорогу, и что-то на ней привлекло моё внимание — яркое пятно на фоне серебристой серости.

Это была Алиса.

Я видела волосы, но не могла разглядеть лица — на нём была густая тень. Она была одета почти так же, как я — в белую рубашку в пол. Волосы едва колыхались на ветру. Я пыталась разглядеть лицо, но не могла. Она стояла на дороге рядом с моим забором, и, кажется, смотрела на меня.

Мои пальцы примёрзли к подоконнику. Я с трудом оторвала их, оторвала взгляд от силуэта на секунду — и, подняв глаза, едва успела заметить, как она плавно заскользила вниз по склону. Белая, словно призрак.

Не знаю, что случилось со мной… Краем сознания я понимала — если я выйду из дома, единственного безопасного места в этом городе, — назад я не вернусь. Не телом даже — духом. Холод проник и сюда, в мой безопасный островок, но стены ещё держали меня, не давали сойти с ума.

Я очнулась на секунду, когда уже стояла на пороге, и поскрипывающая дверь тихо умоляла: «не ходи». Иней был везде — на стенах, полу и потолке. На столе и холодильнике, на одежде и пустых тарелках в сушилке. На окнах… он блестел, как стекло. Но темнота дома не пускала меня, не хотела отдавать меня морозу. А я, поколебавшись перед снегом и лунными искрами, сделала шаг в пустоту — и ноги сами понесли меня прочь от дома.

Я оглянулась на него только раз. Бедняга, он так хотел меня спасти… Странно, но в его скромном облике было что-то, напомнившее мне об отце. Он вырос в этом доме. Он любил это место.

А дома вокруг безлико смотрели мне вслед. Они были ветхими, заброшенными многие и многие годы. Дряхлые, промёрзшие до основания, холодные. Злые.

Призрак Алисы едва виднелся у подножия холма — он плавно двигался дальше от построек, к заснеженному полю. Издалека я не понимала, кто она сейчас — девочка, с которой я когда-то дружила, или девушка, которую я недавно узнала. Белые одежды скользили по снегу. Мои ноги несли меня к ней. Жгучий мороз пробирал до костей, но вместе с тем — согревал. Странное, дикое, двоякое чувство.

Мне было страшно. Хотелось вернуться домой. Но тело само несло меня следом за призраком — вниз по холму, к полю, к далёкому чернеющему на серебряном фоне лесу. Я шла быстрым шагом, иногда переходя на короткий бег, но снег тормозил меня, делал неуклюжей.

Призрак Алисы растворялся вдали, и мне уже казалось, что я почти её не вижу — то мелькал на краю видимости, то терялся, то приобретал чёткие черты. Передо мной раскрылось бесконечное поле — неужели оно всегда было таким огромным? И стена леса как будто не росла… он осторожно обступал меня стороной. Жуткий мороз касался кожи, но мне не было холодно. На самом деле, мне никогда не было так хорошо…

Я забыла о городе. Об отце и матери, о теле в ванной, о страхе, о слезах. О желании причинять себе боль. О мыслях об уходе из этого мира. Даже имя своё забыла. Кто я, откуда… важно ли это? Лес приглядывался, принюхивался ко мне. Ноги с трудом рассекали сугробы, я норовила упасть, но телу удавалось держать равновесие. Луна, какая же она огромная! Она занимала полнеба, и звезды светились ярко, как фонари, били в глаза… они танцевали. Мерцали серебряными одеждами, звенели, смеялись надо мной. Какая я бледная в сравнении с ними, жалкая, не умеющая летать.

Я не заметила, как лесу удалось приблизиться, закрыть меня, отрезать от поля. Ветви деревьев касались моих плеч, рубашки, волос и щёк. Луна скрылась, но её свет ещё пытался достать до земли. В редко пробивающихся серебристых лучах лес выглядел… сказочно. Я никогда подобного не видела. Тьма и свет сталкивались в морозом воздухе, и мелодичный звон наполнял округу приятным звуком. Снова музыка раздавалась вдали. Колокольчики, тихая, убаюкивающая трель. На мгновение я потерялась, оглядываясь по сторонам. В густых тенях не было видно движения — но вдали мелькнула рыжая тень, и я быстрым шагом двинулась за ней.

Она вела меня куда-то… и я, ни о чём не думая, не ощущая, шла. Лесом хотелось любоваться, раствориться в нём. Кто-то наблюдал за мной из темноты… чьи-то мертвенные глаза. Я искала их. Хотела посмотреть в ответ.

Тень Алисы потерялась. В моей голове звучало только её имя — и скрип снега. Я блуждала, потерянная, пока деревья не расступились в стороны. Луна снова наклонилась надо мной, огромная, занимающая половину неба. Я остановилась и огляделась. Лес резко отстранился, рябил вокруг, как кольцо густого дыма или тумана…

Я вдохнула полной грудью, и в лёгкие проник запах мороза и воды. Вода, не она ли тянула меня к себе? Казалось, что да. Я ощущала ледяную реку так, словно она текла по моим венам, была частью меня. Ноги сами шли к ней. Я не ощущала пальцев и себя. Так приятно было замереть во времени, ничего, совсем ничего не чувствовать.

Ни холода, ни страха.

Не помню, сколько искала реку, сколько длилось моё скитание. Кто-то безмолвно наблюдал из тьмы. И лес был тих — ни пения птиц, ни тяжкого скрипа деревьев. Он разносил по округе лишь моё дыхание.

И вот — река. Поле с чёрными вершинами кустов обрывалось перед ней неровным краем, словно великан решил ударить кулаком и раздробить землю. Лишь хлипкая деревянная пристань говорила о том, что здесь когда-то были люди. Я огляделась. Кроме моих следов, на снегу ничьих больше не было.

На том берегу вновь вырастал лес — прямо из края обрыва. Снова его тьма манила взгляд. Снова кто-то незримый, невообразимый наблюдал за мной.

Я смотрела на тёмную воду. Странно — река ещё не замёрзла… в середине был виден поток её бурного течения. Луна светила так ярко, что я могла рассмотреть каждый блик, каждую деталь в отражении неба. Но деревья в лесу и мрак между ними были непроглядны. Хотелось бы укрыться там от нависающей, устрашающей луны. Но мысли были о воде.

Я съехала вниз, к берегу, одержимая мыслью… подул ветер, и деревья медленно закачались, заскрипели — запели. Отговаривали они меня, или двигали вперёд, я не знала. Даже когда ноги по щиколотки погрузились в воду, я не думала, что я делаю здесь. Мне было нужно погрузиться туда. Найти что-то. Утонуть.

Я когда-то уже пыталась…

Но сейчас всё было иначе. Я не искала под водой вечного забытья — сама не знаю, что я искала…

Зайдя в воду по пояс, я остановилась. Вытянула руки перед собой. Мои руки — дрожащие синие веточки, — были так тонки, что я едва их узнала. Неужели они — мои?

Словно во сне, я превращалась в дерево… ещё хрупкое и ломкое, болезненное и плачущее. Осознавать изменения было так приятно. В голову проникали мысли о другом мире — о заброшенной деревне с пустынными злыми домами; о лицах родителей, искажённых скорбных масках. О теле в ванной… Я уставилась в чёрную воду, боясь, что вот-вот увижу там его. Тело, руку… лицо.

Этот образ почти толкнул меня назад. «Ещё не поздно выйти из воды», — подумалось мне, и я начала отступать. Почему я не ощущаю, как тело сводит судорогой от холода? Может, я уже умираю?

В тёмной воде рядом с моей рукой показалось лицо. На секунду я задержала дыхание — но это оказался не он. Это была Алиса — она медленно поднималась со дна к поверхности, лёжа на спине, и красные волосы вились вокруг её головы, как пламенные змеи. Она как будто спала… я убрала руку, чтобы не потревожить её сон. Она почти всплыла, но застыла в сантиметрах под поверхностью воды, её белое платье порхало, словно крылья сказочного существа. Она была так близко, что я могла к ней прикоснуться, но я боялась тянуть к ней руку. Такая мирная она была, такая спокойная.

Деревья наступали на воду непреклонной армией. Я смотрела на их чёрные, костлявые ветви, клонящиеся к воде, и ждала, что они погрузятся в реку с нами — и всё же что-то останавливало их. Я стояла по грудь в воде, дрожа — от холода или страха, не знаю, — и что-то смотрело на меня из чёрной чащи, а луна, отступая, пульсировала, готовая взорваться от злости… я посмотрела на неё исподлобья, со страхом. Почему она так ненавидит меня?

Я опустила взгляд — Алиса исчезла. Растворилась в воде. Я ощущала, как поток реки норовит сбить меня с ног, а река поглощала меня — сначала до плеч, затем до подбородка… ещё немного, и я с головой опустилась в воду.

Меня потянуло ко дну.

И неужели, захлёбываясь и умирая от страха, кто-то может ощущать себя таким живым? Под диким взглядом луны я опускалась всё ниже и ниже — она хотела достать меня, и не могла, и осознание этого заставляло меня улыбаться широко, до ушей. Вот-вот воздух в лёгких закончится, и придётся впустить в них лёд. Наверное, это не худшая смерть… пока разум был чист, я искала рыжие волосы взглядом, но было слишком темно.

И так чисто. Спокойно. Как эта тишина прежде могла казаться мне мёртвой?

Луна — всё дальше. Улыбка сошла с моего лица, и я бездумно уставилась в темноту. Кажется, я могла дышать, но воздух был такой густой, ледяной, что каждый вздох отзывался болью в груди, невыносимой, давящей… я повисла в пустоте, как кукла. Был ли смысл шевелиться? В этом состоянии я прожила всю жизнь. Ни радости, ни счастья. Только больно дышать.

Кто-то обхватил руками моё лицо. Я закрыла глаза, и руки потянули меня за собой. Вниз, вниз.



***



Я спала, но сон был прерывистый. Иногда даже получалось открыть глаза… рядом сидела Алиса, и солнечный свет, такой бледный и несмелый, подсвечивал её рыжие волосы.

— Мне было так обидно, что ты не пошла со мной, — сказала она тонким, высоким голосом. — Если бы мы были вместе… может быть, я бы не умерла?

Я хотела спросить, о чём она, но сил не хватило даже открыть рот. Кажется, я проспала ещё тысячу лет, прежде чем снова в узкой щели между веками показался её размытый образ.

— Я лежала одна, и мне было очень холодно. Очень одиноко и больно. Он ушёл, оставил меня, как тряпку, валяться в лесу. Я не помню его лица… Я помню, что думала о тебе. Если бы ты меня не бросила, может, этого не случилось бы? Единственное, на что мне хватило сил — это повернуть голову. Я смотрела, как догорает закат, как красные лучи солнца тают на деревьях. И лес… окружил меня. Смотрел, как мне холодно и одиноко, как я страдаю и пытаюсь дышать. Видела бы ты это тельце… на нём не осталось живого места. Удивляюсь, как мне удалось прожить так долго.

Она колебалась, как пламя свечи на ветру. Я пыталась рассмотреть её, но взгляд размывался. Я видела лишь окно — кажется, моей комнаты, — и её силуэт, дрожащий, как рябь на воде.

— А потом я увидела… танец, — она вдруг схватила меня за руку, и голос её сделался шипящим, змеиным. — Они плясали. Стоял такой крик. Они столпились вокруг меня и танцевали, танцевали… я даже описать не могу, кто это был, как они выглядели. Я не знаю… до сих пор не знаю, что это значит. Но лес кричал. Как он кричал, ты представить себе не можешь! Он вопил, он орал, разрываясь от моей боли. Мне стало страшно, а потом я поняла — он плачет вместе со мной! Он понимает, как мне плохо, и он кричит, когда я не могу! И эти дикие звуки… музыка, голоса… последнее, что я видела в той жизни — это деревья. Их крик до самого конца стоял у меня в ушах.

Её рука была твёрдая и холодная. Я едва понимала её, словно она говорила на другом, малознакомом языке… Кто она? Что она? А что теперь я такое?

— Не бойся, — Алиса шептала, словно молилась. — Он поймёт. Он знает твою боль. Тебе станет легче. Ты не увидишь мать и отца, но… тебе станет спокойнее. Поверь.

Мать, отец… я начала кашлять, почти задыхаясь, а потом — темнота. Ни Алисы, ни её шёпота, ни держащей меня холодной руки.



***



Однажды папа сбил оленёнка. Мы ехали на машине в большой город — не помню, уезжали ли мы насовсем или просто выехали провести время не дома… Было короткое лето, и с каждым километром движения на юг меня словно отпускала ледяная рука. Мы ехали по дороге, идущей сквозь густой лес, и из сумерек на дорогу внезапно выбежал тонкий силуэт.

Отец не успел остановиться. Глаза оленёнка смотрели на нас с вопросом. Как он был хрупок и мал… Мама вскрикнула, а я не издала ни звука. Папа вышел из машины. Мама пыталась меня успокоить, хотя я не закричала и не заплакала. Я впервые увидела смерть. Глаза оленёнка часто снились мне по ночам — зелёные и блестящие в свете фар.

Он словно плакал. Где его мама?



Мне всегда было интересно, что чувствовал отец, возвращаясь сюда раз за разом. Что он искал в этой глуши, в этом жутком холоде? В этом старом, стонущем вместе с ветром доме?

Теперь я, кажется, поняла.



***



Мне снился оленёнок. С чего вдруг? Я давно о нём не вспоминала… а теперь его зелёные, напуганные глаза снова дали мне вспомнить это странное чувство.

Я очнулась возле реки, но берег был незнакомый. Снег вокруг, и так холодно, но почему я не мёрзну? Руки синие, тонкие, когда я успела так исхудать? Тело под платьем было таким горячим, что я даже отдёрнула руку.

Я заставила себя встать на дрожащие ноги. Стоять тяжело… пришлось опереться на ближайшее деревце. Здесь они так плотно стояли друг к другу. Я почти по колено вступала в снег, но не ощущала ничего, кроме лёгкого жжения.

Шла медленно, раскачиваясь, падая в снег. Если бы не деревья… не знаю, какое было время суток — вроде серые сумерки, но вершины деревьев полыхали от света солнца, а на синем небе сияли звёзды. Они больше не смеялись надо мной. Луны не было.

Пустота внутри. Бесконечная тошнота. Я падала в снег, и с каждым падением всё труднее было подняться. Кожу кололо горячими иглами. И было так жарко… я думала снять с себя рубашку, остаться голой, но жар был внутри, под кожей — как снять кожу? Мне не хватало сил избавиться от одежды. Я металась, как раненое животное, от дерева к дереву, спотыкаясь и шатаясь, спешила куда-то. К городу-призраку, что мутным пятном рисовался перед глазами. Зачем он был мне нужен? Не знаю… как не знала, зачем манит меня река.

Глаз заметил тёмные следы на снегу — красные точки, как капли гранатового сока. Я не сразу поняла, что иду по ним, ни о чём не размышляя, не задавая больше вопросов. Если даже в конце пути я увижу его…

Темнело. Чаща становилась всё гуще, всё чернее. Один лишь белый снег был виден под ногами. И мои бело-синие руки… я то не ощущала своего тела, то слишком ярко чувствовала каждое прикосновение к деревьям, к их насквозь промёрзшей коре, и колкий снег, в котором утопали ноги… волосы запутались, застревали в тонких ветках — сколько я вырвала с корнем, резко подаваясь вперёд? Не понимала, смеюсь или плачу, дышу или задыхаюсь. Изо рта вырывались дикие, животные хрипы.

Я скиталась по лесу, как неприкаянная душа, и искала что-то. Кого-то. Мать или отца, Алису или её убийцу, себя или его тело. Не знаю. Не знаю.

Шаги становились медленнее, труднее было идти. Мучительной болью отзывался каждый шаг. Снег не согревал — он был враждебен. И белые руки покрылись чёрно-красными рубцами от касаний деревьев, и лицо превращалось в ледяную маску. Мне было жарко, я обливалась потом, но ещё — дико, невыносимо мёрзла. Я думала о доме — как он жалел меня, как не хотел сюда отпускать; но его грусть теперь ничем не поможет. Я почти превратилась.

Я думала о детстве: о том, как долгими, жуткими зимними вечерами сворачивалась калачиком под толстым одеялом, и мать с отцом говорили о чём-то, мне непонятном, и смеялись — а по старому телевизору шли мультики. Мне было так спокойно тогда. Несмотря на завывающий ветер и вечный мрак.

Вернуться бы туда… выйти из страшного, тёмного леса. Если я сейчас замёрзну насмерть, получу то, к чему стремилась и боялась, увижу ли я тот образ ещё раз? Побуду ли я в том мгновении немного? В том, где родители — молоды и веселы, где я — совсем маленькая девочка, не думающая ни о чём плохом и страшном?

Я остановилась. Устала. Тело само нашло место, где лечь — из-под снега торчали толстые корни дерева. Как удобная постель… я рухнула на них, и кости заныли. Я ощущала, как пот бежит по вискам и спине, дыхание сбилось; и меня трясло от холода. Я замерзала.

На краю поляны показалась рыжая тень. Конечно, это была Алиса. Краем глаза я видела её странные движения — и повернувшись, поняла — она танцует. Это был знакомый танец… как танец тени в поле, которую я видела, только приехав сюда. Её тонкая фигура скользила между деревьями, как персонаж в причудливых декорациях. Затемнённый задний план, деревья, как рамки охватывающие сцену. Алиса плясала и улыбалась, глядя на меня. А я увидела, как вокруг начинают собираться тени…

Никогда бы не смогла их описать. Не звери и не люди. Странные тела и размытые лица. Сами они — размывались, теряли очертания, стоило на них посмотреть. Я пыталась спрятаться в корнях, но они закрывали лишь часть моего дрожащего тела. Совсем стемнело, и кроме крошечной сцены на поляне ничего нельзя было рассмотреть. Но там, в тревожной, вязкой черноте, кто-то был. И он смотрел.

А тени… как пятна, нелепые кляксы… я теряла все мысли и часть рассудка, когда пыталась рассмотреть их внимательно. Мне хотелось сжаться, но тело почти не двигалось — не могло или не хотело. Как же холодно… лихорадочный ледяной пот градом стекал по коже. Глаза застилали слёзы. Я хотела домой. К маме. К отцу.

Алиса улыбалась всё шире, словно слыша мои мысли, словно издеваясь. Может ли человек так широко улыбаться? Её лицо вот-вот треснет пополам.

Они танцевали и танцевали… темнота сгущалась, или это я ничего не видела? В глазах действительно потемнело. В этом теле невыносимо — но так не хочется его терять. Отпустите меня домой. Отпустите меня домой.

Я шептала, но меня не слышали.



***



И я вновь оказалась в городе.

Он был другим — пыльной копией себя настоящего, или того, каким я его запомнила в детстве. Панельки покосились от холода и ужаса, утонули в высоких грязных сугробах. Мрачные, застывшие во льдах.

Я неуклюже шагала по улицам. Знала этот город и не узнавала. Чёрные пустые окна хранили в себе секрет. Я осматривала их, надеясь увидеть что-то — но они лишь злобно скалились, прогоняли меня прочь.

Когда закончится мой путь? Я не знала, куда иду, меня тянуло некое чувство, странное ощущение в груди — оно подсказывало дорогу, и я очень надеялась, что оно не ведёт меня в лес.

Я ведь уже в лесу?

Мёртвый город молчал. Что он мог сказать? И снова небо было невесть какого цвета, и снова колени утопали в снегу, и тяжко было идти. Кажется, это никогда не закончится.



***



Они плясали вокруг меня. Я обнаружила себя ползущей в центре поляны, и эти странные хари нависали надо мной, глумились… и Алиса была среди них. Она смеялась во весь голос, хохотала так, словно это был самый счастливый день в её жизни. Что ты смеёшься? Меня трясло, и я могла лишь смотреть на них исподлобья, чернеть снаружи от мороза, внутри — от ненависти. Их пляска была предвестником моей смерти, а ещё — чистым, ни с чем не сравнимым глумлением.

Я улыбнулась. Стало так горько. Неужели меня принесли в жертву лесу — лишь бы посмеяться над моей слабостью, глупостью, над моей болью? Зачем он меня к себе манил, если хотел лишь поиздеваться?

Среди масок я увидела… его. Смеющегося вместе с остальными. Белки глаз налились кровью, и лицо побелело и потрескалось — он словно пришёл с собственных похорон. Он заметил, что я на него смотрю, и остановился, наклонился, чтобы я могла лучше его рассмотреть. Его лицо было маской, но уж больно хорошо она сидела.

Смешно тебе, да?

Он улыбнулся шире, и маска натянулась со скрипом кожи, обнажила неестественно длинные зубы… его красно-белые глаза смотрели сквозь меня. Длинные руки были изрезаны — так, как я их запомнила.

— Зачем ты меня оставил?

Он наклонил голову, как зверь, не понимающий, что ему говорят.

Меня захлестнула ярость. Да как ты смеешь? Сидеть тут, изображая его, издеваться надо мной, беспрестанно напоминая о нем? Что ты вообще о нём знаешь? Как ты смеешь так со мной поступать?

Гадёныш… он смеялся и смеялся. Наклонял голову то в одну, то в другую сторону, и, пока его братия устраивала дикую пляску, наблюдал за мной, как за забавной обезьянкой. Ни капли жалости и осмысленности — его глаза смотрели на меня с неописуемым выражением.

Это зверь, глумливый, насмешливый.

Сволочь.

Мне хотелось ударить его. Сбить эту чёртову маску с лица. Я попыталась подняться, неотрывно глядя в его мёртвые глаза, а он смеялся, смеялся… они все смеялись, эти странные твари. Их дикий хохот поднялся в воздух и разнёсся по лесу жутким эхом. Это был нечеловеческий смех. Мне было страшно, но ещё сильнее — яростно. Я не смогла ударить его, я не могла противостоять им, даже что-то сказать.

Поэтому я закричала.

И деревья подхватили мой крик.

Всё взвыло. Мёртвая трава под снегом и лес, ручей, бегущий к реке, и сама река — всё закричало пронзительным, ни на что не похожи криком, и этот крик вторил мне. Он понимал меня и знал…

Тварь в человеческой маске отстранилась, настороженная, как испуганное животное. Пока деревья содрогались от боли и страха, я кашляла, уткнувшись лбом в снег… я слышала их. Они знали меня, знали, что я чувствую. Видели, какой я была всегда. Слабая улыбка появилась на моём покрытом коркой льда лице. Она растягивалась всё шире и шире. А тварь смотрела. На миг её маска-лицо показались мне настоящими, и я чуть не решила, что он правда вернулся ко мне… но это, конечно, было не так.

Ты никогда не увидишь мать и отца.

Деревья взвыли и заплакали — и весь лес подхватил этот плач. Вода и земля под тоннами снега. Небеса. Эти странные, конвульсивно танцующие тени.

Но ведь они и не понимали тебя, так? Пытались, но не могли.

Неужели теперь я должна от них отказаться? Мороз сковал меня. Как же было холодно… но капли пота стекали по коже. Меня трясло. Это было похоже на лихорадку. Дышать тяжело.

Они будут в порядке. Поверь, им станет легче без тебя.

Деревья заплакали ещё горше. Пляшущие тени, словно подстраиваясь под скорбный хор, изменили темп движений. Они обнимались, как старые друзья, раскачивались в диком танце… они выражали мою боль через себя. И существо в человечьей маске куда-то исчезло.

Как же темно… если бы не небо, я бы не смогла ничего увидеть. Лес словно утонул в смоле. И снег был чёрен. Я попыталась встать, но не смогла — и больше не смогу никогда. Я наконец-то превращалась в дерево — наверное, мои онемевшие ноги под юбкой уже превратились в корни, что крепко схватились за землю.

Мама будет спокойнее спать. И папа… перестанет сбегать из вашего дома. Так будет лучше, согласись.

Но они любят меня… и это единственное, что всегда держало меня здесь.

Да… но ты уже пришла сюда. Ты смогла пересечь реку. Смогла взлететь к небесам в Новогоднюю ночь! Ты — одна из нас. Тебе всегда было тесно в человеческом теле.

Деревья стонали. Я слышала отголоски своих криков. Старых, почти забытых…

Тысячи, тысячи звёзд появились на небе. И колоссальная луна… мои глаза стали лучше видеть. Я никогда не могла разглядеть столько звёзд. И они больше не смеялись надо мной. Кажется… теперь они боялись меня.

Мне захотелось улыбнуться снова. Тело обросло корой — и я ощутила странный прилив силы. Мне казалось, весь этот огромный лес соединился со мной. Я вросла в него, как и он — в меня. Этот голос был прав — мне всегда было тесно в человеческом теле. И родителям, как бы они меня ни любили, будет без меня лучше.

Я положила голову на снег. Рыжая тень промелькнула над моей головой, и каждая из теней прыгала следом за нею через моё замершее тело. Я не успела увидеть, сколько их — они уже закружились в хороводе, сцепив руки. Они танцевали, празднуя мою смерть — и моё перерождение.

За этим наблюдал Тот, кого я видела в чаще леса. И сейчас Он не выходил к общему празднику, не присоединялся к дикой пляске — Он лишь молча смотрел. Я впервые могла разглядеть Его. Даже сейчас, напитываясь силой, я ощущала дикий страх, глядя на Него…

Звёзды кружили надо мной, печальные. Почему они так грустны? Лишь сейчас я заметила в них жалость… ту грусть, которую испытал дом, когда я ушла в последний раз, ведомая лесом.

Я снова подумала о матери и отце… и так горько было вспоминать о них. Их лица уже размывались перед внутренним взором. Если бы я могла увидеть их в последний раз…

Но глаза мои закрывались. Я уже ничего не видела, кроме звёзд и хищно тянущихся к ним вершин деревьев. Небо казалось кроваво-красным. Здесь не было птиц, животных — никакой жизни. Тени, закончив танцевать, пропали, и лишь следы на снегу были свидетельствами странной пляски. Лес замолчал, и чаща наполнилась оглушительной, страшной тишиной бесконечной холодной ночи. Мне удалось поднять руку к глазам. И правда — она покрылась корой. Совсем скоро я умру и превращусь в прекрасное юное дерево.

Тишина. В голове и в лесу. Мы стали одним и тем же, но я не ощутила покоя. Мне было страшно умирать.

Я звала маму и папу — но так и не увидела их. Найдут ли они меня здесь? Надеюсь, что нет.

Двигаться не осталось сил, и дышать — тоже. Все ушли. Я закрыла глаза. Пропали звёзды. Пропали деревья и снег. Пропали тени, Алиса, наблюдающий из чащи. Город, что отчаялся звать меня назад. И Он пропал. И образы родителей, какими я помнила их в детстве, самыми последними покинули меня.

И я осталась одна.



***



Этот город — отпустит ли меня? Эти пустые окна и покосившиеся от времени стены? Знакомый и незнакомый, заваленный по крыши снегом. Одна улица — как бесконечный лабиринт. Ночь. Снег. Одинокие, разбросанные тут и там фонари.

Я шла меж домов. Настолько они замёрзли, что даже окна покрылись льдом. Тёмные подъезды, над которыми бесполезно светили мутные лампы, не приглашали войти.

Это — странное место. Я жила здесь и не жила. Это был мой родной городок, но некоторые здания пришли сюда из города большого. Я видела двор, знакомый со старших классов, очертания качелей, занесённых громадным сугробом.

Никого не было.

Не было даже деревьев. Низкие кусты — я могла опознать их лишь по торчащим из снега палкам.

Вроде бы должен быть рассвет, но он никак не наступал. Небо посерело, проявилось из глубокой черноты, но то были низкие облака. Хорошо, что без снегопада… Здесь двухэтажки выстраивались рядком и обрывались в конце улочки. Дальше — снежное поле. Бесконечная тундра. Край света.

Я остановилась под фонарём рядом с одним из брошенных тёмных домов. Три дома — и я окажусь там, у границы незнакомого. Я уже была там, но не могла вспомнить, когда.

Мрачная, давящая картина. Никакой жизни. Всё пусто, бесполезно и бессмысленно. Там, за домами, не было свободы. Я и так отказалась от всего, что было мне дорого — мне хотелось оставить этот крошечный кусочек старого мира себе.

Я развернулась и пошла к центру городка, что собрал в себе странным образом все места, в которых я когда-то была.

Я прошла мимо школы, в которой училась в детстве с той рыжей девочкой. Окна были темны и пусты, занесены снегом, как и все окна в городе. Я прошла мимо городской площади, на которой стояла высокая ёлка со старыми украшениями. Я шла, пока не оказалась во дворе, в котором жили мои родители — в городе большом. Не показалось ли, что это он? Типовой закрытый дворик, окружённый девятиэтажками… я сомневалась, пока не увидела машину отца. Взгляд сам стал блуждать по стенам дома, ища знакомые окна.

В первый раз за своё путешествие я увидела свет в окне.

Дыхание перехватило — это моё окно! Оно не было покрыто наледью — я опрометью бросилась к нему. Неужели я снова увижу их?

Я перепрыгнула через низкий заборчик, отделяющий клумбы, заметённые снегом, от дорожки. Взобравшись на сугроб, схватилась за карниз. Свет коснулся моего лица — какой он был тёплый! С комком в горле, не дыша, я заглянула в окно.

Я увидела родителей.

Кухня почти не изменилась — только холодильник стоит в другом месте. Круглый стол у стены, и на нём та же цветная клетчатая скатерть. Та же вазочка с цветами, что я дарила маме на день рождения. За столом сидел отец и смотрел в столешницу. Взгляд его был пуст… я никогда не видела его таким. Мама мыла посуду, пока в кастрюле что-то кипело под прыгающей крышкой.

Я прижалась лицом и ладонями к стеклу — проникнуть бы туда! Но я знала — если я войду в эту квартиру, всё разрушится. Я никогда их больше не увижу, так?

А смогут ли они увидеть меня сейчас? Я осторожно постучала пальцем по стеклу, но они не посмотрели в окно. Мне отчаянно захотелось заплакать.

Я смотрела на них жадно, пытаясь запомнить их, боясь даже моргнуть — лишь бы видение не исчезло… отец постарел, и виски его покрыла седина. Он всегда носил аккуратную бороду, но теперь запустил её. И эти мешки под глазами, и усталый вид… И мама — едва она повернулась, я увидела выражение её лица, почти мёртвое, и испугалась — неужели они больше не… но мама подошла к отцу и положила руку ему на плечо, а он перехватил её, не глядя, и поднёс к губам. Так они были печальны. Если бы я могла им что-то сказать…

Но я не могла. Мама что-то сказала — я видела, как её губы дрожали. Я не хотела видеть их такими. Как мне хотелось сломать стекло!.. Я попыталась постучаться ещё раз, но никто из них ничего не заметил. Горячие слёзы лились по щекам. Я смотрела на них и не могла позволить себе отвернуться. Если это окно погаснет, если они исчезнут…

Я вдруг поняла, что никогда не вернусь домой.

А на подоконнике внутри лежала газета с объявлением. Пропала какая-то девушка — или умерла… Я не смогла прочитать, и не стала задерживать взгляд. Они — вместе, это главное. Как бы они ни были печальны, скоро всё забудется. Скоро они смогут жить дальше, без меня. Правда ведь?

Поплакав, они сели ужинать. Я вытирала горячие слёзы с щёк — впервые ощущала тепло. Ледяной, сотканный из воспоминаний мирок перестал существовать, и всё забылось и растворилось, кроме этого светящегося окна. Я устроилась на высоком сугробе и молча смотрела на маму с папой. Впервые мне было так отчаянно тоскливо и одновременно с этим — хорошо.

Свет родной кухни грел, и я почти перестала плакать. Мама с папой о чём-то говорили — как бы я ни пыталась услышать, о чём, не смогла. Но в разговоре они ожили, и, увидев слабые улыбки на их скорбных лицах, я улыбнулась тоже.