Апостасия

     RLD

     Моему другу Юрию Барыкину

     Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.
     После провозглашения отпавшего от христианства Флавия Юлиана, племянника первого христианского императора, святого равноапостольного царя Константина Великого - августом всей Римской «мировой» державы среди его подданных сразу же появилось множество отступников от Христовой веры, поспешивших последовать примеру своего государя-апостата. Причем далеко не все из них были честолюбивыми придворными и  карьеристами, всегда держащими нос по ветру. Верность и истинность библейского монотеистического учения, требовавшего безоговорочной веры в единую сверхъестественную силу, была недоказуема рациональными, научными, рассудочными методами (не случайно светоч христианства, отец церкви Тертуллиан Карфагенский подчеркивал: «Верую, ибо нелепо!»). Поскольку же политеизм, при его правильном истолковании, казался вполне совместимым с рациональным познанием, достаточно было прилива сомнения в вере, чтобы вновь склонить и возвратить умы людские к многобожию. Основная масса населения Римской империи все еще испытывала к изображениям старых, прежних, языческих богов чувства, граничащие с их почитанием. В обнаруженной в Египте современными археологами греческой надписи описываемой эпохи говорится о приверженце христианского учения, посмотревшем на статую языческого солнечного бога Ам(м)она («небесного отца» кумира Юлиана Отступника - Александра Македонского) с сочувствием, воспринятым им самим, как греховное и потому достойным не менее сурового осуждения, чем «совершенное по всей форме» отречение от христианства. Еще в 380 году православный август Феодосий I  Великий, последний воссоединитель Римской «мировой» империи, был вынужден принять законодательные меры против своих подданных, отрекшихся от веры в Христа. После землетрясений или иных стихийных бедствий все жители пострадавших от них римских городов или областей нередко спешили  крестильной купели и все поголовно крестились. Но, стоило угрозе миновать,  они тотчас же забывали о своем крещении. Один христианский епископ, чрезвычайно  озабоченный и удрученный столь прискорбным маловерием столь многочисленных отступников от правой веры, называл их «снабженными печатью, но пустыми мешками».  С другой стороны, видный государственный деятель, наставник и друг императора Юлиана - ритор (учитель красноречия) и философ Фемистий свидетельствовал, что многие язычники принимали крещение лишь для вида, из страха перед христианскими властями.
     Благочестивые люди той эпохи, в своем стремлении обеспечить себе вечное спасение, пытались добиться благосклонности как можно большего числе божеств, помогавших душам усопших при восхождении на небеса. По этой причине они стремились пройти как можно больше посвящений, или же инициаций, в самые разные культы (чтобы, не дай бог, никого из богов не обидеть!). Надгробная надпись IV столетия донесла до нас, более-менее просвещенных и по большей части скептически настроенных людей  XXI столетия, весьма примечательный диалог между неким верховным жрецом и его супругой: в нем идет речь о том, что для подлинно благочестивого и набожного верующего недостаточно исповедовать одну единственную религию, и что желающий приблизиться  к истинному богу и обрести за гробом истинное благо не должен пренебрегать ни одним из видов упражнений в благочестии. Эту потребность услужить, по возможности, всем высшим силам, какие только есть, испытывали даже тщательно и правильно наставляемые в вере христиане, вынужденные, в итоге, идти на компромиссы, несовместимые, строго говоря, с правоверием. Этим объясняется большое число случаев «шаткости в вере», колебаний в христианских кругах в период смены веры императором Юлианом и многочисленные случаи обращения в самые разные веры. До нас дошли сведения о весьма двусмысленной позиции одного христианского епископа, тайно поклонявшегося богу Солнца; а церковные историки сообщают о псалмопевце Аполлинарии, вызвавшем недовольство  своих единоверцев-христиан тем, что он внимал на оккультных церемониях гимнам Дионису,  и тем, что, с целью вытеснить светское (в те времена – все еще исключительно языческое) чтение, перелагал библейские сюжеты в гекзаметры, составляя из них христианские трагедии, комедии и гимны… Еще одним примером, хотя и относящимся к более позднему времени, служит христианский епископ Синесий Птолемаидский, друг растерзанной александрийскими монахами Гипатии. Синесий поначалу был адептом неоплатонических мистерий, а позднее согласился возглавить христианскую церковь Птолемеиса (Птолемаиды Ливийской - места рождения «архиеретика» Ария) лишь при условии, что ему будет дозволено и впредь признавать определенные догмы своего прежнего вероисповедного сообщества и следовать им. Так что в отказе императора Юлиана от новой, христианской, веры и его возвращении к вере старой, языческой, необычным был лишь высокий сан вероотступника (или, если угодно – ренегата).
     В этом плане ученик неоплатоника Ямвлиха был во многом отражением своего времени. Подобно немалому числу своих современников, Юлиан искал прибежища и спасения не в какой-нибудь одной, но в многочисленных инициациях. Предприняв впоследствии отчаянную попытку консолидировать, сплотить, спаять воедино духовными скрепами вверенную его попечению высшими силами Римскую империю, он сделал это не только по соображениям государственной пользы - знаменитого римского ratio status -, но и ради спасения собственной души.
     Примером ему служил державный стоик Марк Аврелий – философ-воитель на римском императорском престоле. Юлиан стремился подражать ему в его высоких представлениях о чувстве долга, в строгости нравов, простоте и мягкосердечии; однако Юлиан, в отличие от своего образца, не довольствовался счастьем стоической жизни в соответствии с природой и добродетелью. Никогда ему не пришло бы в голову молиться так, как молился император Марк Аврелий, писавший в своем знаменитом сочинении «K самомy себе», известном также  как «Наедине с собой» и «Размышления»: «Мир! Все, что гармонирует с тобой, пристало и мне, и ничто для тебя заблаговременное и для меня не наступает слишком рано или слишком поздно. <…> Итак, проведи этот момент времени в согласии с природой, а затем расстанься с жизнью так же легко, как падает созревшая олива: славословя природу, ее породившую, и с благодарностью  породившем ее древу».
     Юлиану же была абсолютно чужда сама мысль о необходимости подчинения роковому, предопределенному судьбой, ходу событий. Его мысли не были заняты царством мира сего и красотой его упорядоченного  устройства. Многие его сочинения заканчиваются призыванием бога. В них всегда идет речь о необходимости заботиться о своей будущей судьбе заранее, до перехода из этого, низшего, мира, в иной, высший мир.
     Отступничество, апостасию Юлиана, совершившуюся под влиянием неоплатоников-теургов, следует понимать, в первую очередь, как решительный разрыв с прошлым, как  поступок «сжегшего все свои корабли»  мистика (безо всяких кавычек!), польстившегося на обещание бессмертия в царствии небесном и прельщенного видениями, инсайтами, сулящими неземное блаженство. Однако, для правильного понимания всей совокупности влияний и факторов, приведших к его отступничеству и обращению в неоплатоническую веру, необходимо уяснить себе, что Флавий Юлиан был не только мистиком, но и, в то же время, человеком действия, «державником» с активной жизненной позицией, серьезно озабоченным не только спасением своей души, но и судьбами государства.
     Сам Юлиан повествует в сочиненном им мифе, имеющем характер хотя и аллегории. но аллегории чрезвычайно прозрачной, об истории своего сверхъестественного призвания, вернувшего его из «мрака» галилейства (христианства) в лоно родноверия - язычества. Он сообщает, что боги развернули перед ним грандиозную и устрашающую картину бедствий и страданий, постигших Римскую империю вследствие принятия ею подрывной по своей сути религии, ниспровергающей все основы прежнего мира, с намерением призвать его, Юлиана, своего отпрыска и избранника,  стать спасителем этого мира. Не может быть сомнений в том, что примирение царевича-энтузиаста с верой его иллирийских предков-солнцепоклонников и пробуждение его политического честолюбия были тесно связаны между собой. Будь это не так, зачем бы он столь тщательно скрывал свои новые религиозные пристрастия? Юлиан обладал пламенным темпераментом, легко ведущим  к мученичеству. Да и вообще, действиям и внутренним установкам  его отважной, бойцовской натуры недоставало скорее разумной сдержанности, чем исповеднического мужества.
     Однако не был ли возврат к язычеству с целью спасения Римской «мировой» империи заведомо и очевидно безнадежной, заранее проигранной игрой? Задаваясь этим вопросом, не следует давать ввести себя в заблуждение известным нам, людям XXI века, исходом той давней борьбы, шансы участников которой в то время были еще совершенно неясными. Дерзновенное намерение, овладевшее помыслами Юлиана и увлекшее его в итоге на путь погибели, представлялось язычникам его эпохи столь соблазнительным и, главное, столь легко осуществимым, что оно, со времен узурпатора-язычника Магненция, еще на протяжении не менее чем двух столетий служило поводом  к непрерывно повторявшимся попыткам совершить «религиозную контрреволюцию». Вскоре после гибели Отступника в бою с внешним врагом империи дали увлечь себя на путь Юлиана аналогичному честолюбию очередные ревнители «отеческого родноверия»: вначале – двоюродный брат изменившего Христовой вере августа Прокопий, а затем – молодой Феодор. За этими неудачными попытками «языческого реванша» последовало покушение римского полководца Луция (Лукия) на жизнь православного августа Феодосия Великого с целью восстановления культа старых богов; затем под знаменами язычества подняли мятежи против верховной христианской римской власти узурпаторы Евгений, Максим и Анфимий (Антемий) - в Италии, Пампрепий и многие другие ревнители веры в «отеческих» богов – в Египте. Все они вынашивали планы контрудара по все более распространявшемуся и укреплявшемуся христианству. Фактам этих многочисленных, почти не прекращающихся языческих мятежей не следует особо удивляться. Эллинизм, греческий мир, предоставлял всем желающим вернуть ему мировое господство, великое множество поистине бесценных, так сказать, подручных средств. Даже христианские римские императоры - вплоть до Феодосия I - считали необходимым относиться  к эллинистическому движению с возможно большим уважением и тактом.
     Во многих областях Римской империи, прежде всего – на ее Западе, христианство и к середине IV века  смогло добиться не слишком впечатляющих успехов, и большая часть населения относилась  к новой религии равнодушно или отрицательно. Из писем антиохийского ритора Ливания - друга и наставника Юлиана -  со всей очевидностью явствует, что в кругах состоятельных семейств, отдававших своих отпрысков в обучение к учителям красноречия, число и влияние христиан было весьма незначительным. Долгое время высшие административные посты оставались в руках языческих вельмож. Еще в пору правления Константина I Великого цезарь, направленный равноапостольным царем в Галлию, обнаружил там целые ведомства и гарнизоны, в которых (как и в самой провинции) идолопоклонники были в большинстве. Особая ирония судьбы заключалась в том, что Юлиан, ярый протагонист эллинистической идеи, был вынужден в своей борьбе за восстановление старой веры в своих правах опираться главным образом на латинскую часть римского мира. Но чего бы он смог добиться без своих преданных галлов (или, точнее, галлоримлян)?  Они были одновременно самыми отважными соратниками  молодого цезаря в его военных походах и его самой надежной опорой в борьбе против распространения евангельского учения.
     Состояние, в котором пребывала в описываемое время христианская церковь, страдавшая от арианской схизмы, было,  как на грех, таким, что могло вызвать или усилить у  всякого уважающего себя государственного деятеля, да и вообще государственно мыслящего человека  – подобного Юлиану «державника» – лишь осуждение и чувство отвращения. Арианская ересь ее разделила и расколола надвое. Анафемы сыпались градом, летя, подобно смертоносным стрелам, в обоих направлениях. Православные кафолики-никейцы - противники еретиков-ариан - не были едины и между собой, их епископы ожесточенно оспаривали друг  у друга кафедры, и смута, вызванная ересями, усугублялась еще и последствиями схизмы.
      У Юлиана это поистине  удручающее положение церкви вызывало все большее возмущение, тем более, что он все дальше отдалялся от христианской веры своих детских лет и все чаще взирал на церковь Христову глазами враждебного ей критика. В нем все больше крепло убеждение, что церковь – ненадежная союзница империи, в силу своей несговорчивости, склочности, драчливости и склонности  к беспорядкам. Объединившись с нею в свое время, дядя Юлиана - август Константин I Великий - по мнению его усвоившего себе критический образ мыслей племянника, никаких реальных улучшений в положении Римской державы не добился, а скорей наоборот.
     Исследователи не раз задавались вопросом, не было ли отступничество осиротевшего, по милости сына Константина Великого - августа Констанция II -, Юлиана следствием ненависти  царевича-сироты к  своему венценосному притеснителю? Думается,  у Юлиана, наверняка, одновременно с отвращением к христианской религии его первых учителей не могло не возникнуть и чувства возмущения неусыпным и мелочным надзором, установленным над ним по воле подозрительного императора. Однако не следует забывать, что август-христианин Констанций II был арианином. Чтобы досадить или даже навредить ему, Юлиану было бы гораздо проще принять во внутрицерковном споре между христианами разных толков сторону враждебной арианам (и, соответственно – враждебной также покровительствующему последователям Ария императору Констанцию II) православной, кафолической партии Афанасия – архиепископа Александрийского, подвергавшегося гонениям со стороны защитников арианства, проведшего двадцать из сорока шести лет своего епископства в заточении, но так и не отказавшегося от своих религиозных убеждений… Нет, перемена веры Юлианом была слишком уж истовой и страстной, чтобы ее можно было объяснить одним только чувством неутоленной мести…
     Не было также недостатка в  утверждениях, что постигшая Юлиана «вероисповедная катастрофа», крушение веры царственного сироты в Распятого Спасителя, произошла вследствие крайне односторонней, примитивной и схематичной формы его наставления в вере священниками-арианами, чья сухая, бездушная и буквоедская манера помешала им открыть отроку, донести до него всю несказанную, живую красоту достойной восхищения реальности Священного Писания.
     Столь негативная оценка арианских законоучителей и их преподавательских талантов, в свою очередь, грешит явной односторонностью, игнорируя тот несомненный, многократно засвидетельствованный исторический факт, что из рядов ариан вышло немало красноречивых провозвестников и проповедников Евангелия – вроде крестителя германцев-готов Вульфилы-(В)ульфиласа и многих других. Не подлежит сомнению то, что рационалистическое направление мышления, характерное для еретиков-ариан, побуждало их к чтению и изучению сомнительных, с точки зрения христианского правоверия, книг, как и то, что и Юлиан в свое время в захолустном Макелле, куда он был сослан Констанцием II, кажется, впервые в своей жизни именно в библиотеке приставленного к нему в качестве учителя и надзирателя арианского епископа Георгия Каппадокийского обнаружил сочинение  о причинах неверия, использованное им впоследствии в своем собственном сочинении «Против галилеян». Тем не менее, как любовь Юлиана ко всему греческому, так и его вызванное чтением подобной сомнительной литературы «шатание в вере», вероисповедное потрясение и, наконец, полное, крушение его веры в Христа могли способствовать его отступничеству лишь косвенным образом. И, наконец, не следует искать истинную причину его апостасии в ее полемическом обосновании, содержащемся в антихристианских сочинениях Юлиана. Он написал эти сочинения в последние годы своей жизни и при работе над ними опирался в большей степени на труды своих полемизировавших с христианами литературных предшественников – Цельса (Кельса) и других – чем на собственные воспоминания о своих первых сомнениях в истинности христианской веры.
     Юлиана возвратили в лоно язычества отнюдь не возмущение скептика-вольнодумца  вроде  прозванного впоследствии «Вольтером Древности» сатирика Лукиана Самосатского, не бунт неверующего «афея» против насильно навязываемых ему церковных догматов, не представление о христианских священниках как о коварных обманщиках. Отнюдь не мятеж возмущенного разума, здравого смысла сделал Юлиана врагом христианства и ослабил, а затем и разорвал его связи с верой в Распятого Спасителя. Он последовал мистическому призванию, когда решился восстановить культ старых богов в качестве государственного, проявив тем самым послушание божествам, хранившим и защищавшим его предков и империю. Он следовал их голосам, им он полностью доверял и служил всем сердцем. Будь Юлиан подвергнут пристрастному допросу на предмет его религиозных убеждений, будучи спрошен: «Како веруеши?», он произнес бы свой собственный «символ веры», подобно том, как произносили его христианские мученики – перед лицом своих гонителей, призвавших их на суд совести.
     Страстное и безоглядное восхищение греческой литературой и философией наверняка вселило в Юлиана, заронило ему в душу  определенное пренебрежение и даже презрение к скромной простоте Евангелий и яростному неистовству ветхозаветных пророческих книг. Он испытывал то же самое отвращение, которое мы впоследствии находим у гуманистов эпохи европейского Ренессанса, отказывавшихся читать Библию, поскольку она была написана не на классической – «золотой» цезаревой и цицероновой или хотя бы «серебряной» петрониевой и тацитовой -, а на «плохой», «простонародной», «вульгарной» латыни (не зря же латинский перевод Священного Писания, сделанный блаженным Иеронимом Стридонским, именуется «Вульгатой»).
     В эпоху Юлиана многие христиане занимались переложением повествований о жизни Иисуса в диалоги по образцу сократических, надеясь сделать их, таким образом, более привлекательными для чтения образованными людьми. Но Юлиан считал немыслимым и непостижимым, чтобы человек, читавший диалог Платона «Тимей», мог принимать на веру нелепые выдумки, невежественные побасенки и детские сказки, которыми Моисей потчевал своих слушателей и читателей.
     В действительности Юлиан своим вероотступничеством полностью, безоговорочно поставил себя на службу делу эллинизма, то есть безусловной поддержке грекоримской культуры. Он, видимо, предчувствовал (хотя и боялся в это поверить), что человечество, привлеченное  новым идеалом,  вот-вот откажется от бесценного, уникального культурного и духовного наследия, не отдавая себе отчета в том, действительно ли отказ от этого наследия необходим и неизбежен. Политеизм, восстановление в своих правах и сохранение которого он поставил себе целью обеспечить, во что бы ни стало, был всего лишь разновидностью неоязычества, сопряженного Юлианом со многими немаловажными элементами христианства, хотя он не желал этого признать, выдавая свою религиозную химеру за возвращение в Золотой век Античности, если не в Золотой век человечества, о котором писал в своей поэме «Труды и дни» бессмертный Гесиод. Говоря о противоречиях между новой и старой религией – Юлиан называл их противоречиями между галилеянами и эллинами – он противопоставлял безмерную (а ведь «во всем должна быть мера», пан метрон аристон!) жажду новизны разумной приверженности традициям. Это благоговейное отношение к традициям, именуемым им «делом предков», Юлиан вменял в обязанность всем и каждому, неустанно напоминая всем и каждому об этом день и ночь. Видимо, им всецело владело и двигало чувство, вселить которое в него или пробудить которое в нем (если это чувство дремало в сознании или подсознании Юлиана, так сказать, на генетическом уровне) постарались наставники-неоплатоники еще в Никомидии и в Эфесе.
     Назвав Юлиана Отступником, недруги стремились подчеркнуть его недостоинство, заклеймить его как «дезертира», изменившего собственному знамени. Сам же он считал себя вправе бросить аналогичное обвинение своему венценосному дяде августу Константину I  Великому. Ибо в глазах Юлиана не было ничего более презренного и недостойного, чем отказ от духовного наследия отцов, своих добродетельных предков.
     Сегодня, в XXI веке, по прошествии более чем полутора тысячелетий, история отступничества Юлиана может показаться абсурдной, нелепой лишь тем, кто не способен в ней увидеть ничего кроме провала безнадежных усилий императора-вероотступника и торжества, триумфа христианской церкви, прославляемого на все лады ее защитниками как постоянно возобновляющееся чудо. Будь это иначе, христиане той далекой эпохи не выступали бы столь страстно, сопротивляясь его попытке, и не прилагали бы таких усилий в своем стремлении представить ее  сплошной ошибкой, от начала до конца. упорство их попыток сделать это вероотступничество предметом презрения, доказывает, сколь важно было для них не допустить попыток его повторения, чтобы у Юлиана не нашлось подражателей (хотя,  как нам же известно, подражатели все-таки находились).
     В поведении Юлиана христианскую церковь больше всего возмущало то обстоятельство, что он не желал позволить античной литературе разделять форм и содержание, что он был готов дать доступ к  эллинской культуре, образованности, только тем, кто исповедовал древнюю веру в богов греческой мифологии. «Почему лишь ты один должен иметь право называть себя эллином?» - гневно вопрошал его святой Григорий Назианзин, не признававший за своим бывшим соучеником по Афинской высшей школе присвоенного тем себе и своим последователям-неоэллинистам исключительного права на греческую мудрость и на греческое красноречие . Но Юлиан уже заранее ответил на этот вопрос. Он называл всех, призывающих восхищаться красотами Гомера, но одновременно видящих в величественных и великолепных сказаниях  поэта об олимпийских богах лишь отвратительные заблуждения, бесчестными обманщиками.
     При подробном прослеживании перипетий трагической жизни Юлиана причины его отступничества от христианской веры становятся все более ясными и понятными. Лишь крайне узколобый и пристрастный критик может истолковывать его как крайнее выражение эксцентричного поведения «философа на троне».
     Неоплатонический дух Плотина, Порфирия и Прокла утвердил Юлиана в мысли и чувстве, что язычество способно удовлетворить глубочайшие душевные потребности мыслящего человека, исполненного твердой решимости в роковой час согреть своим дыханием готовых к бегству от новой веры старых богов, попытавшись вдохнуть в них новую жизнь – даже ценой своей собственной жизни…
     Император Флавий Юлиан был филэллином, греколюбцем, хранителем древних традиций, человеком действия и, в первую очередь -  мистиком. Он бестрепетно и без малейших колебаний шел по жизни своим полным треволнений и испытаний путем, на который он вступил после своего отступничества в 351 году, в возрасте всего двадцати лет,  и который прошел до конца, оставаясь, как говорили римляне, sеmpеr  idеm - все тем же – человеком дела, мистиком и филэллином-греколюбцем.
     Здесь конец и Господу Богу нашему слава!