Большая игра. Белый генерал. Глава 2

Февраль 1882 года. Париж. Вокзал Гар де л’Эст.

Париж встретил их пронзительным, сырым холодом и оглушительным, яростным рёвом человеческого моря.
Огромный мазутный локомотив, тяжело отдуваясь встречными струями серого пара, замер у перрона под ажурными сводами стеклянной крыши вокзала. Не успели проводники откинуть подножки вагонов первого класса, как перрон захлестнула бурлящая толпа. Французские газетчики, размахивая блокнотами, лезли прямо под колеса, кричали наперебой извозчики, а сотни нарядных парижан скандировали в едином порыве:
– Виват, Скобелефф! Виват, ле Женераль Блан!
Капитан Воронецкий вышел из вагона на полминуты раньше генерала. На нём больше не было привычного офицерского мундира. Вместо него – безупречно сшитое в Петербурге дорожное пальто из плотного сукна, мягкая фетровая шляпа, глубоко надвинутая на глаза, и элегантная трость, внутри которой скрывался тяжёлый стальной гранёный штырь.
Воронецкий не смотрел на восторженную толпу. Его взгляд, холодный и сканирующий, скользил по лицам. Он вылавливал из людской массы слишком неподвижные фигуры, фиксировал руки, спрятанные в карманах пальто, и оценивал балконы второго яруса вокзала, где могли быть идеальные точки для стрелка. Ожоги на ладонях, полученные в Азии, превратились в бледные жёсткие шрамы, которые сейчас неприятно заныли от парижской сырости. Родион сунул руки в карманы, нащупав под сукном знакомую рукоять «Смит-Вессона». В Европе это оружие было вне закона, но капитан плевать хотел на законы Третьей республики.
– А вот и он! – взвыла толпа у багажных телег.
На подножку вагона ступил Михаил Дмитриевич Скобелев. Несмотря на частный характер визита и дорожную усталость, он выглядел так, словно принимал парад. Вместо военного мундира на нём было роскошное светлое пальто с меховым воротником, из-под которого виднелся безупречный галстук-аскот, а светлые бакенбарды были идеально уложены. Генерал ослепительно улыбнулся, приветственно поднял руку в неизменной белой перчатке, и вокзал буквально взорвался аплодисментами. К нему тут же протиснулся князь Орлов, российский посланник в Париже, окружённый кольцом жандармских филеров в котелках.
– Михаил Дмитриевич! С прибытием! – Орлов перекрикивал гул толпы, пожимая генералу руку. – Париж сошёл с ума. Вас ждут в каждом салоне Сен-Жерменского предместья! Карета подана к главному выходу.
Скобелев, окруженный плотным кольцом французских репортеров и официальных лиц, медленно двинулся сквозь живой коридор.
Воронецкий шёл параллельно, в трёх шагах слева, слегка оттирая плечом слишком ретивых обожателей. Он чувствовал, как у него между лопатками начинает зудеть от удушливой, невидимой опасности. Париж казался ему огромной, сияющей сотнями газовых рожков паутиной.
Они вышли на привокзальную площадь, залитую грязной водой после утреннего дождя. Чёрный лакированный экипаж с гербами российского посольства уже ждал у входа. Четвёрка вороных коней нетерпеливо била копытами по мокрой брусчатке.
Воронецкий остановился у подножки кареты, осматривая противоположную сторону улицы. Там, у входа в дешёвое вокзальное бистро, стоял высокий, худощавый мужчина. На нём было длинное английское пальто, а на голове серый котелок, низко надвинутый на лоб, так что лица было не разглядеть. На руках мужчины были приметные жёлтые кожаные перчатки. Он не кричал «виват» и не пытался протиснуться к генералу. В зубах он лениво держал дымящуюся сигару, а в руке сжимал трость с серебряным набалдашником.
Когда Скобелев уже садился в карету, человек в жёлтых перчатках медленно поднял голову. Лучи газового фонаря на секунду выхватили его лицо с тонкими, аристократическими чертами, ледяным, оценивающим взглядом серых глаз и едва заметной, едва уловимой усмешкой на тонких губах.
Человек встретился взглядом с Воронецким. Он не отвёл глаз. Вместо этого он приподнял руку в жёлтой перчатке, сделал лёгкий, почти издевательский жест, словно приветствовал старого знакомого, и медленно повернулся, растворяясь в сыром парижском тумане, уходящем в сторону бульвара Мадлен.
«Кортленд... – внутри у Воронецкого всё заледенело, а пальцы в кармане сжали револьвер. – Это он. Призрак из Уайтхолла. Он не просто ждал нас. Он пришел заявить, что охота началась».
Когда лакированный экипаж посольства с гербами Российской империи скрылся за поворотом увозя Скобелева, капитан Воронецкий не поехал следом. Он проводил карету взглядом, поправил фетровую шляпу и повернулся спиной к сияющему центру Парижа. Его путь лежал на север, к холму Монмартр, где заканчивался блеск витрин и начиналась территория криминального мира Монмартра, парижских уличных хищников.
Воронецкий слишком хорошо знал, что официальная полиция Сюртэ будет лишь путаться под ногами, а французские филеры князя Орлова слишком приметны. Чтобы поймать британского «Призрака», Воронецкому нужны были глаза и уши парижского дна. Люди, которые знают каждый проходной двор, каждую «воровскую малину» и каждого извозчика.
Час спустя Родион уже сидел в глубине кабака «У сухого дерева» на окраине Монмартра. Место воняло дешёвым кислым вином, махоркой и сыростью. За липким деревянным столом напротив русского капитана сидел вожак местной банды. Это был молодой парень по кличке Анри-Нож. На нём была характерная для роде;ров полосатая трикотажная рубаха, красный шейный платок и стоптанные штиблеты с острыми носами. Его глаза, хитрые и злые, не сводили взгляда с пальцев Воронецкого.
Капитан выложил на стол пять тяжёлых золотых французских луидоров. Золото глухо звякнуло, приковав к себе взгляды сидевших за соседними столами бандитов.
– Мне нужны две вещи, Анри, – тихо, на безупречном арго французских низов произнес Воронецкий. – Первое: закрытый фиакр с надежным кучером, который будет дежурить по первому сигналу и не задаст вопросов, если внутрь придется бросить бесчувственное тело. Второе: ваши парни должны следить за всеми английскими туристами в районе Гранд-Отеля. Особенно за теми, кто носит жёлтые кожаные перчатки и трости с серебряными набалдашниками.
Анри-Нож потянулся к золоту, но Воронецкий накрыл монеты ладонью. На его правой руке, лишенной перчатки, зловеще блеснула глянцевая кожа старых азиатских ожогов. Вожак роде;ров замер, оценив и эти шрамы, и холодный, мёртвый взгляд русского офицера. Он понял, что перед ним не богатый иностранный простофиля, а опасный хищник.
– Пять луидоров сейчас, – Воронецкий убрал ладонь. – И еще десять, когда твои люди выполнят работу. Если хоть одно слово уйдет полиции или англичанам, я вернусь, Анри. И поверь, в Туркестане я научился выпускать кишки гораздо быстрее, чем это делают на Монмартре.
Анри-Нож криво усмехнулся, ловко сгребая золото в карман.
– Карета будет ждать вас завтра у бульвара Капуцинок, мосье. Мои парни станут вашими тенями. Французское золото творит чудеса, а русская ярость мне по душе.
Воронецкий коротко кивнул, поднялся и вышел в парижскую ночь. Теперь у него была своя карманная армия в трущобах.

Февраль 1882 года. Париж. Зал торжеств в отеле «Континенталь».

Хрустальные люстры отеля «Континенталь» заливали огромный зал ослепительным, дрожащим светом сотен свечей. В воздухе стоял густой, дурманящий шлейф из ароматов дорогих духов, лилейной пудры, жареной дичи и табачного дыма от гаванских сигар. За длинными столами, ломившимися от фарфора и серебра, сидел цвет парижского общества: французские генералы в расшитых золотом мундирах, сербские и черногорские дипломаты, депутаты Национального собрания и блестящие светские дамы.
В центре банкета, по правую руку от председателя, сидел Михаил Дмитриевич Скобелев. Он уже выпил несколько бокалов шампанского «Вдова Клико». Его щеки горели лихорадочным румянцем, а серо-голубые глаза лихо и задорно поблескивали.
Капитан Воронецкий стоял у массивной мраморной колонны в глубине зала. На нём был строгий чёрный фрак, белый жилет и безупречно завязанный галстук. Эта позволяло ему выглядеть как одному из многочисленных благородных гостей. Однако в отличие от остальных, Воронецкий не притрагивался к вину. Его правая рука, затянутая в тонкую шелковую перчатку, скрывавшую шрамы, покоилась на борту фрака, под которым в специальном потайном кармане висел тяжелый «Смит-Вессон».
Воронецкий медленно сканировал лица официантов, разносивших подносы, и заезжих корреспондентов, толпившихся у входа с блокнотами. Контрразведывательное чутьё, обострённое до предела после привокзальной встречи, кричало ему, что Кортленд здесь, он близко.
Вдруг гул голосов за столом стих. Скобелев поднялся со своего места, держа в руке наполненный бокал. Его высокая, статная фигура мгновенно приковала к себе взгляды всего зала.
– Господа! – голос Белого генерала прозвучал раскатисто, легко перекрывая шелест шёлковых платьев и звон хрусталя. – Я пью за великую Францию и за наше братство! Но мы не должны обманывать себя блеском этих люстр. Европа стоит на пороге колоссальной катастрофы. Имя этой катастрофы – германский штык и британский фунт.
По залу пронёсся вздох изумления. Русский посланник князь Орлов, сидевший чуть поодаль, побледнел и судорожно схватился за салфетку. Воронецкий внутренне сжался. Скобелев переходил черту.
– Да, господа! – Скобелев повысил голос, его рука в неизменной белой перчатке яростно рубанула воздух. – Нас пытаются убедить, что Россия должна сидеть смирно. Но я скажу вам правду. Главный поджигатель будущей войны сидит в Лондоне! Британский паразит опутал своими сетями Азию и теперь пытается диктовать условия нам. Они боятся нашей силы. Боятся, что русские штандарты появятся на Памире. Так пусть знают, что если Англия посмеет поднять руку на интересы России, наши казачьи корпуса напоят своих коней из вод Инда! Мы сокрушим их империю в её собственной жемчужине!
Зал на секунду замер в гробовой тишине, а затем буквально взорвался. Французские офицеры вскочили, гремя саблями и крича «Виват!». Это был не просто тост, это был манифест. Объявление геополитической войны.
Князь Орлов, едва сдерживая дрожь в голосе, подскочил к Скобелеву, пытаясь увести его из-за стола, но репортеры уже хлынули к генералу, как стая голодных волков.
Воронецкий быстрым шагом двинулся сквозь толпу, пробиваясь к командиру. В этот момент людской поток вынес прямо к Скобелеву высокого господина с блокнотом в руках.
Это был Уильям Кортленд. На нём был безупречный вечерний костюм, волосы гладко зачесаны назад, а на носу поблескивало изящное пенсне. Он выглядел как типичный высокомерный интеллектуал из британской прессы.
– Генерал Скобелев! – Кортленд заговорил по-французски с едва заметным, подчёркнуто изысканным английским акцентом. Его голос звучал тихо, но в нём слышалась леденящая сталь. – Уильям Кортленд, корреспондент лондонской The Times. Ваша речь... восхитительна в своем безумии. Скажите, ваш император Александр III знает, что его лучший генерал публично угрожает Британской короне войной? Или вы говорите это от имени тех сил в России, которые грезят о военной диктатуре?
Скобелев резко обернулся к журналисту, его глаза опасно сузились.
– Мой государь, мистер Кортленд, знает цену британским интригам. А что касается диктатуры... солдат империи выполняет приказы, но своё мнение высказывает открыто! Передайте вашим лордам в Уайтхолле, что время их безнаказанности вышло.
– О, я обязательно передам им ваши слова, генерал, – Кортленд едва заметно, одними уголками губ, улыбнулся. – До единого слова. Боюсь только, что столь горячее сердце, как ваше, сгорает слишком быстро. Берегите здоровье. Парижский климат бывает очень изменчив... и смертельно опасен для леёгочных сосудов.
Кортленд сделал легкий, почти незаметный полупоклон и начал отступать в толпу.
Воронецкий рванулся наперерез, протягивая руку, чтобы схватить британца за плечо.
Но между ними мгновенно выросла стена из восторженных французских депутатов и репортеров, оттеснивших капитана назад. Когда через три секунды Воронецкий пробился сквозь затор, Кортленда у входа уже не было. Он растворился в роскошных коридорах «Континенталя», оставив после себя лишь едва уловимый запах дорогого табака.
Воронецкий подошел к Скобелеву, который тяжело дышал, окруженный дипломатами.
– Михаил Дмитриевич, это был он, – тихо, на ухо генералу произнес Родион. – Кортленд. Он подошёл к вам в упор.
Скобелев медленно повернул голову к капитану. На его лбу выступили крупные капли пота, а рука, державшая пустой бокал, слегка дрожала.
– Я понял это, капитан. По его глазам понял. Он пришёл вынести мне приговор.
– Нам нужно уходить. Сейчас же, – Воронецкий жёстко взял генерала под локоть. – Он проверил дистанцию. Следующий его шаг будет зловещим.

Февраль 1882 года. Париж. Бульвар Капуцинок. Вторая половина дня.

Париж тонул в сыром сером тумане, который наползал со стороны Сены и превращал роскошные фасады зданий в призрачные силуэты. Дождь еще не начался, но брусчатка бульвара Капуцинок уже блестела от влаги, как спина огромной рыбы. Навесы уличных кафе были опущены, а немногочисленные прохожие кутались в пальто, спеша укрыться от нарастающего холода.
Генерал Скобелев, категорически отказавшийся от кареты посольства, шёл размашистым, военным шагом. Светлое пальто генерала выделялось в сером мареве бульвара как мишень. Он был взвинчен после вчерашней речи, его пальцы в белой перчатке то и дело нервно постукивали по бедру.
Воронецкий следовал чуть правее в двух шагах позади. Воротник его дорожного пальто был поднят, фетровая шляпа надвинута на лоб. Ладонь в кармане сжимала рукоять «Смит-Вессона». Капитана не покидало удушающее, животное чувство опасности. Каждый чистильщик обуви, каждый разносчик газет казался ему затаившимся убийцей.
На перекрестке с улицей Мира движение было плотным. Тяжёлые груженные бочками телеги и лакированные фиакры грохотали колёсами, создавая непрерывный гул. Скобелев остановился у края тротуара, пропуская проехавшую карету с дамами.
Вдруг краем глаза Воронецкий заметил движение на противоположной стороне. Из дверей дорогого часового магазина вышел высокий господин. На нем было длинное английское пальто, а на руках приметные жёлтые кожаные перчатки. Уильям Кортленд. Британский ликвидатор не смотрел на Скобелева. Его взгляд был направлен чуть выше по улице, где из-за поворота, набирая скорость на наклонной мостовой, спускалась тяжёлая, гружёная бочками пивная повозка
Кортленд медленно поднял правую руку, в которой держал трость с серебряной головой волка, и сделал в воздухе короткий, резкий круговой жест. Сигнал.
В ту же секунду грузный кучер пивной повозки, низко надвинувший на глаза кепку, с силой рванул вожжи на себя и бешено стегнул четверку тяжёлых лошадей-першеронов кнутом. Кони испуганно взвились на дыбы и понесли. Многотонная махина, потеряв управление, на полной скорости вылетела с проезжей части прямо на брусчатый тротуар, где спиной к ней стоял Скобелев.
– Михаил Дмитриевич, берегись! – истошно, срывая голосовые связки, крикнул Воронецкий.
Времени на размышления не было. Кованые копыта первой лошади уже взмыли над головой генерала. Воронецкий совершил отчаянный, дикий прыжок вперед. Он всем телом навалился на Скобелева, увлекая его за собой.
Они покатились по мокрой, грязной брусчатке бульвара за долю секунды до того, как тяжёлое колесо ломовой телеги с пушечным треском раскололо чугунную тумбу. Повозка тут же накренилась и перевернулась, сминая железные столы уличного кафе. Огромные пивные бочки с грохотом посыпались на мостовую, давя всё на своём пути. Толпа взорвалась истошными криками и женским визгом.
Воронецкий вскочил на ноги первым. Ладонь была содрана в кровь о камни, в глазах темнело от выброса адреналина.
– Михаил Дмитриевич! Живой?!
Скобелев поднялся с мостовой, опираясь на обломок чугунной тумбы. Его дорогое светлое пальто было безнадежно испачкано парижской грязью, на лбу горела ссадина, но взгляд оставался трезвым и яростным.
— Живой, капитан! Ищи его!
Воронецкий резко повернул голову к часовому магазину. Кортленда там уже не было. Британский ликвидатор растворился в поднявшейся панике, словно призрак. Но на проезжей части, у перевернутой повозки, зашевелился кучер. Он с трудом выбрался из-под обломков козел, дико огляделся и, бросив вожжи, сломя голову бросился в тёмный зев узкого переулка, ведущего в сторону Сент-Антуанского предместья.
– Сухов, к генералу! Никого не подпускать! – рявкнул Воронецкий подбежавшему унтеру и, на ходу срывая с себя стесняющее движения пальто, бросился в погоню.
Парижские подворотни встретили его холодной сыростью и запахом гнили. Кучер бежал быстро, несмотря на свой вес. Он петлял между глухими стенами доходных домов, сбивая на ходу мусорные баки и пугая бродячих собак. Воронецкий видел его широкую спину в кожаном жилете в пятидесяти шагах впереди.
Грязь летела из-под подошв дорогих сапог капитана. Дыхание со свистом вырывалось из груди, обжигая лёгкие. Воронецкий понимал, что если этот человек уйдёт в лабиринты рабочих кварталов, найти его будет невозможно. Это их единственный свидетель.
Кучер свернул в глухой тупик между двумя высокими кирпичными складами. Поняв, что бежать дальше некуда, он резко развернулся, тяжело дыша, и выхватил из-за пояса длинный нож-бабочку.
– Назад, мосье! Зарежу! – прохрипел француз, выставив лезвие вперед.
Воронецкий даже не замедлил шаг. На его лице не было ни тени сомнения. На бегу он перехватил свою трость за нижний конец. В два прыжка разорвав дистанцию, капитан сделал финт влево, уклоняясь от неумелого выпада ножом, и с размаху опустил тяжелый серебряный набалдашник трости прямо на ключицу кучера.
Раздался сухой, мерзкий хруст ломающейся кости. Француз взвыл, выронив нож, и рухнул на колени. Воронецкий без малейшей жалости нанёс второй удар снизу вверх, в челюсть. Мужчина отлетел к кирпичной стене и обмяк, потеряв сознание.
Капитан тяжело дышал, вытирая рукавом фрака кровь, сочившуюся из содранной ладони. Он подошёл к поверженному кучеру, схватил его за ворот кожаного жилета и поволок к выходу из тупика, где в темноте уже показался силуэт нанятого Суховым закрытого извозчичьего фиакра.