Храм Искусства

Введение
Представим Храм искусства как некую необозримую башню до неба, где все говорят на разных языках. Художники – на цветном наречии радуги, музыканты – камертонами гармонических тонов, писатели и поэты – иероглифами литер, учёные – алгебраическими построениями цифр... И не понять им друг друга, если бы Матерь София, Премудрость Божия, не повелела избранникам своим служить у Престола Красоты днём и ночью. А кто отступит на шаг, того муза-диаконисса выведет под ручку из алтаря: «ступай, мол, с миром, отступничек дорогой», да от щедрот Матери даст мешочек гульденов на прощанье - на сытую жизнь. Это на Западе.
В России не так! Отошёл от Престола на шаг, тут же Федька-алтарник, балбес здоровый, схватит тебя за ворот да пнёт пинком под зад, не поленится! Ты ему: «За что?!», а он в ответ: «Ступай и не смей возвращаться – пускать тебя до Престола не велено!». И горько, и стыдно, но что поделаешь, сам виноват – шелохнулся.

Часть 1 «Мушкетёры короля»
Сентябрь 2030 года. Здание Московского художественного училища. Мастерская живописи. Высокие витражные окна заполняют пространство мастерской ярким солнечным светом с примесью первого осеннего холодка. В центре рабочей зоны на подиуме поставлен простой, но затейливый по цвету натюрморт: в складках узорчатой ткани плавятся в сентябрьском солнцевороте два яблока, лукошко с красной ягодой клюквой или брусникой и несколько крупных столовых предметов. Часть ягод рассыпана по ткани, отчего зеленовато-серые тени яблок подцвечены алыми рефлексами.
В мастерскую входит студент живописного отделения Алексей Звягинцев Юноша устанавливает на мольберт холст, натянутый на подрамник, и приступает к разметке рисунка.
- О-ба-на, красотища какая!
В мастерскую вбегает приятель Алексея поэт Гоша (Георгий Лапочкин), худой, небрежно одетый "по бохо" уличный хиппи. Гоша обходит постановку, достаёт из кармана блокнот и что-то быстро записывает. «Начинается!..» - ворчит Лёша, отвлекая внимание на поэтические ужимки товарища. Через минуту на цыпочках, как заговорщики, "незаметно" переступают порог мастерской закадычные друзья Алексея и Георгия Степан Москвитин и Лев Ярош. Стёпа учится в Гнесинке, живёт у знакомых на птичьих правах, бедствует. Лёва, напротив, богат, благополучен, учится в аспирантуре и по настоянию отца, доцента кафедры математики МГУ, даёт частные уроки по высшей алгебре.
- Лёвушка, рыкни что-нибудь. Смотри, красота какая! – восторгается Стёпа, разглядывая содержимое лукошка.
- Да, натюрморт что надо. Как говаривал мудрец Мёбиус: "замкнутая алгебраическая полнота". Проще говоря, срез осеннего клюквенного болота в фиксированный объём деревенского лукошка! - отвечает Лев, оглядывая постановку.
«Что за день!» - хмурится Алексей, пытаясь вернуть на место уголки рта, которые упрямо тянутся вверх, ведь неразлучная четвёрка школьных товарищей, «мушкетёров короля», в сборе – значит, пора приступать к действию!
                * * *
Внезапно - без понуждения! - двери мастерской распахиваются. Так бывает при сильном порыве ветра. Юная особа в белой, расшитой золотом тунике решительно входит в мастерскую и направляется к собравшимся возле подиума мушкетёрам. Летящая походка юной девы напоминает вальсирующее па, каштановые волосы вскипают на острых девичьих плечах, руки, словно крылья, рассекают воздух, голубая лента вьётся от пояса, как вздёрнутое воздушным потоком пуховое пёрышко. Кажется, сама Ника Самофракийская впорхнула в мастерскую!
- О-б-б... – Гоша пытается сформулировать поэтический отклик на внезапную встречу с прекрасным.
В волнении он роняет цанговый карандаш. Тот падает на пол и, подпрыгнув пару раз на крашеных половицах, замирает у ног прекрасной незнакомки.
- …ба-на! – завершает мысль Лапочкин.
- Я за вами. - властным голосом распорядительницы дева объявляет собравшимся. - Идёмте же!

Часть 2, «Московия» (прямого отношения к теме повествования не имеет).
Как птица, летящая на свет, Ника (будем так величать прекрасную незнакомку) минует коридор, спускается по парадной лестнице главного корпуса и выходит на улицу. За ней следом, лавируя между ящиками, мольбертами и гипсовыми пособиями, толкая и поторапливая друг друга, юноши выбегают из дверей училища.
Чтобы верно описать уличное рандеву четырёх московских мушкетёров, ведомых крылатой вестницей неба, надо знать, хотя бы приблизительно, как будет выглядеть пост-собянинская Москва в 2030 году. Впрочем, о России будущей гадать не трудно. Каждый новый (и будущий в том числе) градоначальник меняет пешеходную брусчатку и газонные оградки московских улиц на точно такие же, но другого, более доверенного лично ему, градоначальнику, производителя. Расходует очередной Лужков или Собянин на парко-хозяйственные инициативы не личные средства москвичей (боже упаси!), но муниципальные накопления. А то, что в городскую казну идут деньги не турецких подданных, но рядовых московских налогоплательщиков, знает далеко не каждый коренной москвич, живущий возле новенькой оградки. А уж приезжий и подавно!

Часть 3 «Храм красоты»
Возбуждённые интригой происходящего, ребята едва поспевают за плывущей, как белый парус, божественной Никой. Через неопределённое время, минуя кварталы, улицы и перекрёстки, процессия подступает к городской окраине. На смену упорядоченной архитектонике мегаполиса приходит неряшливая промзона, похожая скорее на строительную свалку, чем на территорию города будущего. Возле очередной кучи мусора Ника останавливается, извлекает из хлама фрагмент арматуры, сантиметров сорок и, взмахнув металлической палочкой, как дирижёрской тростью, объявляет:
- Мы пришли.
«Пришли?..» - недоумевают юноши. Грязная промзона явно не соответствует их романтическим иллюзиям. Однако уже в следующее мгновение растерянность мушкетёров сменяется восторженным удивлением: мусорная неразбериха расступается и образует площадку, размером со сдвоенный теннисный корт. Разбитый, заваленный мусором асфальт на глазах превращается в изумрудный ковёр стриженной газонной травы, а неряшливая промзона скрывается за стеной из белого природного камня с высоким стрельчатым проёмом, украшенным картушем, собранным из розового травертина.
Ника вновь поднимает «дирижёрскую палочку», и тяжёлые створы проёма распахиваются перед ней.
- Идёмте, - говорит она, внимательно оглядывая юношей, растерянных неправдоподобным с точки зрения земной логики стечением обстоятельств.
Смеркается. На небе загораются первые звёзды. Один за другим юноши следуют за девушкой под травертиновую сень проёма. Лев чуть задерживается, определяет по Большой Медведице местоположение Полярной звезды и последним переступает порог стрельчатого проёма.
                * * *
- О-ба-на!.. – восклицает Гоша, оглядывая великолепную залу, сверкающую, как Сезам, тысячами драгоценных камней и кораллов.
Юноша хочет прибавить к сказанному ещё пару восклицаний, но Ника вновь перебивает его «поэтическую импровизацию».
- Друзья, я приветствую вас в храме Красоты! Это не сон. Всё, что вы видите вокруг, реально существует. Просто остановилось время, и мы имеем возможность рассмотреть изнутри порядок вещей.
Голос девушки кружит, устремляется вверх и, подобно клёкоту горлицы, парит под сводами подпружных арок. Замолкая, он будто оседает на узорчатые капители колонн.
В центре залы на ступенчатом возвышении высится внушительная кубическая форма из красного мрамора. По центру куба лежит книга в потемневшем от времени кованном переплёте, покрытая дырявой, видавшей виды холстиной.
- Перед вами Престол, главное сакральное вместилище Духа Красоты. Мне поручено пригласить вас на торжественную службу, которая состоится сегодня в этой зале. О причине вашего появления вы узнаете позже. Пока предлагаю оглядеться и просто полюбоваться красотой.
С этими словами девушка отходит от Престола, и пока друзья любуются красным веронским мрамором, теряется из вида в зарослях колонн.

Часть 4 «Невероятная встреча»
Сколько минут, часов или… бродили герои по площадкам и переходам сверкающей залы, не мог бы определить даже Лёва, ведь время, как сказала девушка, остановилось. Скульптуры из каррарского мрамора, колонны в два обхвата с восхитительными дорическими капителями, потолок, рассечённый на кессоны из азуритовых гранул, тихая органная музыка наполняли залу дыханием предстоящего торжества. Казалось, вот-вот расступятся украшенные узорчатой резьбой каменные стены и…
…Слышится лёгкий нарастающий шум шагов, и зала наполняется множеством персонажей в исторических костюмах от древнегреческих платоников, римских стоиков и восточных философов времён Лао-цзы и Конфуция до представителей общественной и философской мысли новейшего времени. Люди являются в залу сквозь тесные просветы в колоннаде и выстраиваются рядами вокруг Престола. Следует сказать: в отличие от сценического воплощения или костюмерного шествия, в залу входят реальные исторические персонажи.
При определённом умении можно сорвать маску даже с выдающегося актёра, обнажить за ворохом одежд и приёмов «а ля Станиславский» внутреннюю сокровенную сущность лицедея. Когда же в историческом костюме является сама жизнь, у свидетелей подобного «представления» по спине бежит резвый холодок, оповещающий, что аплодисментами, расшаркиванием в гардеробе и возгласами: «Не верю!» на этот раз дело не обойдётся.
- Я понял! - Лёва дёргает Степана за рукав, - это гении всех времён. Вековой генофонд человечества!
Он прав! Глаза мушкетёров разбегаются, созерцая то, что ныне попросту невозможно: молодой баловень судьбы Рафаэль, одетый в отороченную золотом симарру, беседует с мрачным стариком в седом от мраморной пыли фартуке каменотёса. Уродство собеседника не оставляет сомнений - это сам Микеланджело! Чуть поодаль глядит на собеседников с едва заметной улыбкой превосходства благообразный старец в коротком приталенном дуплете – великий Леонардо. Он держит свиток, повязанный пунцовой шёлковой тесьмой с гербовой печатью на перевязи. Лёва примечает бережность, с какой Да Винчи перекладывает свиток с руки на руку, защищая его от порывистых движений Микеланджело. «Знать бы, - думает Лев, стыдясь собственной мысли, - что писано на этой божественной скрутке!..»
- Братцы, так то ж… Пушкин! – Гоша выглядывает в толпе гениев смуглого мужчину небольшого роста с вьющимися бакенбардами. Александр Сергеевич с печалью на лице о чём-то спрашивает высокого идальго в испанской фетровой шляпе с культей вместо правой руки. Да-да, собеседник Пушкина - знаменитый Мигель Сервантес! Подбегает запыхавшийся Володя Высоцкий и «по секрету» шепчет обоим пару слов. Разобрать речь великого барда нет никакой возможности, потому что литераторы заливаются дружным хохотом, едва Владимир Семёнович начинает «секретничать».
Толпа гениев ростёт, шумит и, кажется, выкипает из обширного пространства залы.
- Начнёмте, друзья! – торжественно объявляет старец в белой греческой тоге и голубой накидке, переброшенной через левое плечо.
Неловкие движения старца обнаруживают его физический изъян – слепоту.
- Это… Гомер! - шепчет Гоша стоящему рядом Лёше.
В ответ Алексей молчит, не может разжать сомкнутые от волнения челюсти. Распорядителя службы берут под руки два пожилых грека, в которых не трудно было узнать Аристотеля и Платона.
- Друзья! - восклицает Гомер, - сегодня особый для всех нас день. Сегодня в торжественной службе во имя Красоты участвует само время! Поглядите на этих юношей, - сказитель указывает на четвёрку героев («Он же слепой!..» - теряется в догадках Лев), - с их помощью мы имеем возможность вернуть человечеству наши мысли, которые не сохранило время. По окончании торжественной службы я благословляю вручить нашим гостям из будущего утраченные прихотью богов и людской вражды достижения разума, псалтири и резца.
Аристотель и Платон поднимают над Престолом книгу и подают драгоценный фолиант Гомеру. «Это тайная книга Жизни, - шепчет юношам Ника, - Канон Красоты, изложенный в поучениях Матери нашей Софии. Большинство людей ничего не знают об этом священном тексте. Для них красота – это случайное, приятное глазу, слуху или уму стечение определённых обстоятельств. Однако явление красоты вовсе не случайность! Как радуга возникает не сама по себе, но является результатом дисперсии солнечного света в капельках воды, так и явление красоты - итог строгого следования гармоническим предписаниям Канона. К этому знанию причастны только немногие выдающиеся умы. И все они здесь!»
Тем «временем» начинается торжественная служба. Гомер произносит молитвословие Матери Софии и возвращает книгу на Престол. Наречие «тем временем» автор не зря взял в кавычки. Во-первых, по слову Ники время остановило свой бег и попросту перестало существовать, во-вторых, если бы за счёт флуктуаций или погрешности счёта константа «остановившегося времени» имела свою собственную внутреннюю длительность, всё равно, для юных героев регламент службы показался бы яркой мгновенной вспышкой, этаким радиусом нуля, по выражению Иосифа Бродского.
Так что же необычного происходит «тем временем» под сводами храма Красоты? Ведь что; бы Пушкин, Сервантес, Гомер, Шекспир или Лопе де Вега ни совершали, любое их действие: случайный взгляд, сказанное слово, а уж тем более возглашение канонического приветствия Красоте - событие необычное и восхитительное! Если же к перечисленным гениям "добавить" Репина, Веласкеса, Моцарта, Андрея Рублёва и тысячи других избранников Премудрой Софии, то «суммарная необычность» общего действия окажется выше всех возможных о ней представлений!
Завершив торжественное молитвословие в честь Софии, Гомер приглашает собравшихся подойти к Престолу.
- Матерь София, прими труды мои во славу Твою! - говорят гении, припадая по очереди к кубу и касаясь ладонью раскрытой Книги Жизни.
Совершив короткое молитвословие, они с поклоном отходят в сторону. Гроссмейстер Алёхин (первый за шахматной доской) последним произносит восклицание, закрывает Книгу и вручает священный фолиант Гомеру, который возвращает священную реликвию на Престол накрывает Книгу дырявой холстиной. «Дырявая холстина ассоциируется с воспоминанием о древней мудрости, - поясняет Ника, - которая гласит: дух человеческий развивается не благодаря окружающим обстоятельствам, но вопреки им».
Гомер объявляет об окончании службы. Наступает время праздничной суматохи – шутки, смех, долгие выспренные реверансы, дружеские объятья. Гении умеют веселиться, радость выдающихся умов умна, озорна и деликатна, оттого заразительна.
Вскоре толпа гениев рассредоточивается по интересам. Вокруг юношей образуются четыре «профильных» центра.
На разговор к Гоше выстраиваются литераторы: то резкий и  вспыльчивый, то задумчивый Александр Пушкин, прокуренный, неопределённо улыбающийся Иосиф Бродский, Марина Цветаева с рубчиком на шее, гусар Николай Гумилёв в прострелянной рубахе...
Неподалёку от литераторов музыканты образуют импровизированную концертную залу - выстраиваются в шеренги вокруг небольшого возвышения, на котором Стёпа, растерянный и смущённый величием собеседника, ведёт разговор с… Иоганном Себастианом Бахом. Под париком Баха, как под зонтиком, нервно перебирает страницы партитуры франко-американский гений русского происхождения Игорь Стравинский. Моцарт, грустный тридцатипятилетний шалопай, вертится у Стравинского под ногами и пытается развеселить самого себя, изображая слепого скрипача, о котором осенью 1830 года (много позже земной жизни Амадея) обмолвится Пушкин в «Маленьких трагедиях»…
Великие Репин, Суриков и Левитан почтительно склонились перед Веласкесом, наставляющим Алексея в преимуществах тёмного, почти чёрного фона картин для выявления светоносных деталей изображения. Откинув на плечи монашеский куколь, Андрей Рублёв слушает с улыбкой велеречивого испанца, прибавляя к сказанному: «Бог – свет. От черни к свету путь долгий!»
Альберт Эйнштейн, Ньютон, Коперник, Мария Склодовская-Кюри, Карл Юнг, Алёхин, прочие выдающиеся умы - философы, астрономы, математики – сомкнулись вокруг Льва в плотное кольцо и по очереди поддерживают юношу (от волнения Лёвушка едва стоит на ногах), возбуждая аналитические фантазии молодого учёного упоительными описаниями средневековых лабораторий и первых телескопических систем. Сотни аналитических ясновидцев прошлого почтительно сменяют друг друга, передавая, как эстафету, право на аудиенцию с живым представителем будущей науки…
                * * *
Вдруг всё исчезло. Вместо персонажей истории огромное количество бумажек с надписями на разных языках лежало в беспорядке на мраморном полу и травертиновых плитах ограждения. Свитки, скреплённые личными печатями гениев науки и культуры, перекатывались друг через друга и шелестели, как осенние листья, гонимые ветром по парковым дорожкам Нескучного сада. Ника вышла из-за колонны и подошла к Престолу.
- Что ж, начнём и мы, пожалуй.

Часть 3 «Личный выбор»
- Что с вами?! – воскликнула небесная дева.
Как только зала опустела, юношей немилосердно затрясло, как на вибростенде. Пережитое эмоциональное возбуждение выворачивало незрелые нервные системы наизнанку. Ребята пытались ухватиться друг за друга и тотчас отдёргивали руки, как от оголённой электропроводки.
- Успокойтесь наконец, хватит уже!
Ника взмахнула «дирижёрской палочкой», превратив нервические всхлипы «расплясавшихся» юнцов в воркование горлиц под сводами подпружных арок.
- Теперь слушайте! В прежние времена разум человека хранил воспоминание о райском присутствии. И потому творческие «прихоти» древних обустраивала Красота. Скульптуры, мозаики, фрески, знаменитый знаменный распев Руси - это поведенческие скрепы древнего человека. Но бес гордыни не терпит гармонии. Он ослепляет человека, понуждает его к унижению и, в конце концов, к уничтожению собственной среды обитания. К примеру, археологический вандализм превратился в прибыльный бизнес нынешнего времени. Чёрные гробокопатели разрушают целостность гробниц, выставляют в музейных витринах и на продажу расчленённую красоту, оправдывая свои действия научной целесообразностью. Вскрывая могилы и выкусывая из земли собственную историю, человек превращается в слепую гидру, пожирающую саму себя!
Простите за длинное предисловие, но роль, которую поручает вам Премудрость, должна быть понята вами до конца. Идея в том, что если в мир вернутся уничтоженные мраморы Фидия, если то, что говорил Сократ, станет достоянием человечества не только в изложении Платона, но в текстах многих прижизненных биографов великого грека, если иконы русского гения Андрея Рублёва, канувшие в лету, вновь засияют в храмах, верьте, друзья, мир изменится!
Ника коснулась Престола и продолжила:
- Каждому из вас надлежит стать сосудом Красоты. Вобрать в себя и пережить труд сотен выдающихся мастеров. Это не просто. Однако другого пути нет. Красоту невозможно восстановить механически, она не клонируется, но всегда возникает впервые, даже если автор любовно копирует созданное им творение.
Здесь, у Престола Красоты вам надлежит озвучить наказы, которые оставили на пергаментах и писчих листах великие мастера прошлого. Предупреждаю: сила искусства выжигает в человеке всё мелкое, сорное и злое. "Гений и злодейство, две вещи не совместные", как сказал Пушкин. На эту высокую роль Премудрость избрала вас. Участие в реставрации Красоты  - дело добровольное, вы можете отказаться от назначенного вам подвига. Решайте.
Дева смолкла. По смущённому виду избранников Премудрости она не могла определить, к чему склоняются их мысли. Казалось, константа времени вот-вот лопнет, как перетянутый резиновый жгут, лопнет «вхолостую», не дождавшись решения, ради которого божественная София прервала вечный бег диалектики. Первым очнулся Алексей.
- Мой отец, лётчик, погиб в Афганистане. Нам с матушкой вручили золотую звезду Героя. Помню, как слёзы матери жгли моё сердце, и я прошептал: «Мама, не плачь, я обязательно сделаю твою жизнь прекрасной!» Я согласен.
- Нет-нет, и думать тут нечего! – в необычайном волнении заговорил Гоша, - У меня в руках последнее стихотворение, написанное Пушкиным наутро перед дуэлью! Пушкин его сжёг! Вы только послушайте!
В великом волнении Гоша прочитал три небольших строфы, в которых Александр Сергеевич описывал предстоящую смертельную дуэль и в последней строфе просил Бога простить его за намерение убить человека.
-Я согласен, - Гоша смолк, утирая рукавом внезапно брызнувшие слёзы.
- А я нет! – с вызовом ощетинился Лёва, - Я не против сделать жизнь лучше, но я против нарушения исторической последовательности. Нам предлагается заменить событийную поступь Софии Премудрости Божией собственным пониманием целесообразности исторического процесса. Если время повелело забыть девять десятых из всего, совершённого человеком, в этом должен быть глубокий диалектический смысл! Быть может, потеря большинства определена Богом как жертва ради той, десятой доли, которой суждено остаться в истории и послужить человеку в будущем. Этакое вечное НЗ.
- Вечное? – возразил Степан, - В просвещённый двадцатый век тысячелетние монастыри на Косовом поле были стёрты с лица Земли американской бомбёжкой. Это пример твоего вечного НЗ?
- Да я что, - смутился Лёва, - вообще-то я «за». Боюсь нарушить систему, и только.
Сомнения подытожил Степан.
- Мужики, вдумайтесь! Нас выбрала София Премудрость Божия. Я с благодарностью «за»!

Эпилог
Алексей дописывал натюрморт с яблоками и корзиной ягод. Высокие витражные окна мастерской, подцвечивали холст радугой, образовавшейся в небе после внезапного проливного дождя. За спиной юного живописца, упираясь головой в притолоку дверного поёма стоял огромный Эдуард Венедиктович, академик живописи, руководитель натурного класса, и с нескрываемым изумлением наблюдал работу своего ученика. Рядом с ним, затаив дыхание, следил за каждым движением Лёшиной кисти преподаватель академического рисунка Гаврила Исайич.
- Не понимаю! – шепнул Гаврила Исайич, пытаясь губами дотянуться до уха рослого Эдуарда Венедиктовича, - Это же сущий Шарден! А какой подмалёвок он сделал, видели?
- Видел, Гаврила Исайич, видел, - ответил прославленный педагог, - сам ничего не понимаю! На наших глазах гений спорит со смертью!
Почтенный Эдуард Венедиктович вытер платком выступившие на глазах слёзы:
- Он как радугой пишет! Премудро, ох, премудро всё это…