Пока я жив. Глава 21. Светлана

Я стояла у окна своего кабинета в редакции и смотрела, как дождь разбивается о подоконник. Телефон звонил снова и снова.  Я не хотела брать трубку. Но когда он позвонила в пятый раз, я всё-таки сняла. Не потому, что смягчилась. Просто не могла больше слышать этот звук.

— Света, подожди, не бросай! — голос у неё был сорванный, как у человека, который сутки не спал. — Умоляю! Я знаю, что ты не хочешь меня слышать. Но это не для меня. Для Паши.

Я молчала.

— Он в больнице. В реанимации, — она говорила быстро, захлёбываясь. — Врачи говорят, что выкарабкается. Но он в бреду. Он зовёт тебя. Понимаешь? Тебя.

Я слышала её слова, но они доходили с трудом. Павел в реанимации. Из-за меня. Из-за того, что я сказала ему «ненавижу». Из-за того, что не обернулась.

— Ты врёшь, — выдохнула я. Мне хотелось, чтобы это оказалось правдой. Чтобы это была её уловка, чтобы вернуть меня.

— Я клянусь тебе! — почти закричала она. — Я не вру! Если не хочешь видеть меня, я уйду, но приезжай к нему. Он без тебя не выживет.

Она сказала это так, что я поверила. Но ехать не могла. Слишком больно. Слишком стыдно.

— Я не могу, — ответила я, и голос показался чужим. — Не проси.

— Хотя бы встреться со мной, — взмолилась она. — На пять минут. Дай мне сказать то, что должна.

Я закрыла глаза. В голове крутились обрывки: его лицо, его руки, его улыбка перед боем. И её крик в той квартире. Слова, от которых до сих пор горело лицо.

— Хорошо, — сказала я. — Но только на пять минут. У больницы кафе на углу. Завтра в два. Не опаздывай.

Я положила трубку и долго стояла, глядя в пустоту.

Ночь не принесла облегчения. Я ворочалась без сна, слушала дождь за окном и снова и снова прокручивала тот день. Квартира его мамы. Запах выпечки. Лена, вошедшая без стука. Её перекошенное злобой лицо. Слова, которые она бросила. И Павел, стоящий между нами, бледный, с отчаянным взглядом.

Я знала, что он не виноват. Знала, что он любит меня. Но простить не могла. Не её — его. За то, что он не остановил её. За то, что позволил этому случиться.

А потом — авария. Я узнала на следующий день, когда позвонил Марк. Сказал, что Павел в реанимации, что он в тяжёлом состоянии, и что я должна приехать. Я не поехала. Сидела дома, обхватив колени, и думала: если он умрёт — это моя вина. Если выживет — тоже моя.

В два часа я была у кафе. Села за дальний столик, заказала кофе, но не притронулась. Лена опоздала на десять минут. Я уже решила уходить, когда она вошла — в тёмном пальто,  с опухшими глазами. Села напротив, не снимая пальто. Руки у неё дрожали.

— Спасибо, что пришла, — тихо сказала она.

— Ближе к делу, — оборвала я. Мне не нужны были благодарности, - У тебя пять минут, время пошло.

Она замолчала, сжала салфетку. Потом заговорила — сбивчиво, с надрывом. Говорила, что виновата. Что оскорбила меня, унизила. Что после гибели мужа перестала быть человеком. Что завидовала — моей молодости, красоте, счастью.

Я слушала и не чувствовала ничего. Ни злости, ни жалости. Только пустоту. Она могла говорить что угодно, но это не меняло того, что случилось. Это не возвращало меня в тот вечер, когда я выбежала из квартиры, а Павел сел в машину.

— Я знаю, что наговорила, — продолжала она, и голос сорвался. — Я помню каждое слово. И ненавижу себя за это.

— А знаешь, что было дальше? — спросила я, и голос прозвучал как чужой. — Я выбежала на улицу. Павел догнал меня. Он был в отчаянии. А я… я сказала ему, что ненавижу его. За то, что у него такая сестра. За то, что он не защитил меня. Я послала его, сама знаешь куда. И не обернулась. И не жалею об этом, слышишь? Пусть я буду одна, пусть, но это лучше чем связываться с ним и с вашей семейкой.

— Я тебя понимаю, — она покачала головой, и в голосе появилась твёрдость. — Это я виновата. Только я. Ты защищалась. А я напала. Я разрушила всё. И теперь я прошу тебя… дай ему шанс. Он любит тебя. По-настоящему. Я это видела. Он без тебя не сможет.

Я долго смотрела на неё. В этом человеке не осталось ничего от той женщины, что кричала на меня в квартире. Только боль и раскаяние.

— Я подумаю, — сказала я и встала.

Она вскочила, пытаясь удержать меня, но не решилась.

— Света, он в больнице, — быстро проговорила она. — Больница имени Склифосовского, травматология, третий этаж. Я буду там.

Я не ответила. Набросила ремешок сумки на плечо и пошла к выходу. У двери остановилась, но не обернулась.

— Не надо тебе там быть, — бросила я и вышла.

Дождь встретил меня на улице. Я раскрыла зонт и пошла, не разбирая дороги. Слёзы текли по лицу, но я не замечала. В голове стучало: «Что я делаю?»

Я шла по мокрому тротуару, и перед глазами стояло его лицо — как в тот день, когда мы познакомились. Он спустился с ринга, уставший, с разбитой бровью, и улыбнулся мне. Я спросила его про Таиланд, про спокойствие. Он ответил так, будто мы были знакомы всю жизнь.

Я не знала тогда, что он бывший учитель и офицер. Что его отец был генералом и погиб  в девяносто первом просто так. Что он прошёл через такое, что мне и не снилось. Я просто видела человека, который умеет улыбаться, даже когда ему больно.

А потом я увидела его сестру. И всё рухнуло.

Я остановилась у светофора и подняла глаза. Впереди, за пеленой дождя, высилось здание больницы. Я не заметила, как дошла.

Я стояла и смотрела на окна третьего этажа. Где-то там, за стеклом, лежал Павел. Один. Без меня.

Я знала, что должна туда войти. Не ради Лены. Не ради него. Ради себя. Чтобы понять, что я чувствую на самом деле.

Но ноги не шли. Я стояла, сжимая ручку зонта, и думала, что скажу ему, когда увижу. Что скажу, если он спросит, почему я не пришла раньше.

Я не знала. И, наверное, именно поэтому боялась.

Но я знала одно: если я сейчас повернусь и уйду — не прощу себя. Никогда.

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один. И пошла ко входу