Пока я жив. Глава 22. Павел

Я очнулся в палате.

Первое, что я увидел, — белый потолок. Белый-белый. Потом — боль. Теперь я знаю, какого она цвета и как выглядит. Тупая, глухая, разлитая по всему телу, как будто меня пропустили через мясорубку и забыли собрать обратно. Я попытался пошевелиться. Руки не слушались.

Я повернул голову. В кресле сидел Марк  Леонидович. Дорогой костюм, телефон в руке. Он смотрел на меня, и в его глазах не было злости. Только усталость.

— Очнулся, — сказал он, откладывая телефон. — Ну, слава богу.

Я хотел ответить, но горло пересохло. Он понял. Налил воды из графина, поднёс к губам. Я сделал пару глотков. Стало легче.

— Что со мной случилось? — голос был хриплый, чужой.

— Авария. На повороте не справился. Машина перевернулась. Врачи сказали — чудом выжил.Кстати машина почти цела, как ни странно. Мои люди её уже отогнали на СТО. Но ключи обратно получишь не ранее чем выпишешься из больницы и расплатишься за ремонт. Ну и мне за хлопоты тоже причитается. Ничего личного, Паш. Ты значит будешь в неадеквате по Москве раскатывать и на тачке переворачиваться, а я твои проблемы разгребать?

— Долго я здесь?

— Три дня.

Я закрыл глаза. Три дня. Только темнота, только боль, только этот белый потолок. Я попытался вспомнить, что было до, — пусто. Как будто стёрли всё.

— Вы злитесь? — спросил я.

— А ты как думал? — ответил он ровно. — Сорвалось несколько боёв. Это всё контракты, деньги. Ты знаешь, сколько я в тебя вложил.

— Знаю.

— Слупить бы с тебя всё, что я потерял, до последней копейки. Ну да ладно, Бог, как говорится, простит. Тем более, что это не главное. Ты живой. Остальное — дело наживное. Я сделаю всё, чтобы ты встал. Чтобы вернулся на ринг как можно скорее. Есть несколько интересных предложений. И по кикбоксингу, и по тайскому. Тем более, что у тебя уровень такой, что ты можешь выбирать себе соперников сам. Но сначала — встань.

Я кивнул.

— Спасибо, Марк Леонидович.

Он поднялся, поправил пиджак.

— Отдыхай. Завтра заеду. Там я тебе апельсины привез. И бульон. Ешь.

У двери обернулся.

— Ты мне нужен, Гром. Не как боец — как человек. Ну и как боец тоже, конечно. Но это не отменяет того, что ты полный идиот, севший за руль в том состоянии. Но мы ещё вернемся к этому разговору. Отца у тебя нет, так я тебе вместо отца всыплю по первое число. Ладно, бывай.

И вышел.

---

Через час пришла мама.

Я услышал её шаги ещё до того, как она открыла дверь. Она вошла, бледная, с трясущимися руками. Села рядом.

— Пашенька... сынок, что ты наделал?

— Я не специально, мам. Так получилось.

— Я знаю. — Она взяла мою руку, прижала к щеке. — Но не делай так больше. Никогда. Я не переживу тебя, Паша.

Я смотрел на её седые волосы, на глаза, в которых стояли слёзы.

— Хорошо, мам. Обещаю.

Она гладила мою руку. Мы сидели молча. За окном темнело.

---

Через час прибежал Малышев.

Влетел в палату без стука. Сумка через плечо, спортивный костюм. Посмотрел на меня. Сглотнул. Потом сел рядом, упёрся локтями в колени и уставился в пол.

— Паш, ты чего? — тихо спросил он. — Ты же знаешь, что ты нужен. Матери своей нужен, мне, Марку. Ты не представляешь, что творилось когда Марк узнал. Он рвал и метал. Я даже не знал, что он умеет материться хлеще портового грузчика.

— Это случайность, Толя.

— Случайность? — он поднял голову. — Ты чуть не убил себя. Чуть не убил. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— Ладно. — Он вытер лицо ладонями. — Ладно. Забудь. Главное — живой. А я теперь рядом. Слышишь? Рядом.

Я смотрел на него. Друг, который не отошёл в сторону. Это дорогого стоит.

---

Неделя тянулась медленно. Я лежал, смотрел в потолок. Думал о Светлане. О Лене. О маме. О том, что я потерял и что ещё можно вернуть.

Врачи говорили: «Состояние стабильное. Идёт на поправку». Я не верил. Но вставал. Сначала с поддержкой, потом сам. Боль уходила. Тело помнило, что такое работа.

Каждый день я делал то, что разрешали. Сначала по мелочи. Потом больше. Через месяц обещали бег. Через два — мешок. Через три — ринг.

Я смотрел в окно, на серое московское небо. Город был тот же. Люди — те же. Только я стал другим.

И я знал: встану. Потому что по-другому не умею.