... В тот занимательный вечер они с Лолкой и впрямь с вихрем прикатили на её свежеприобретённой обновке — красавчике «Кайманчике» — к подъезду студии и лихо, с форсом припарковались неподалёку от входа. Причём, с её стороны никаких ошибок не было: она встала ровно там, где и нужно было.
Вот только огромному танку на колёсах, который они беззаботно заставили дать по тормозам где-то за сотню метров до места сих событий, всё это явно не понравилось...
— ... Да куда ты прёшь-то??? Слепой, что ли??? — хриплым таким, густым, как патока, баритоном приближался теперь к ним кто-то на разборки. И они с Лолкой переглянулись как две нашкодившие собачонки.
— Ну мать, держись, — буркнула глухо Лолка, а баритон, тем временем, раздавался всё ближе и ближе...
— Бл., права понакупят, а ездить так и не научатся, зато блямбы такие неуправляемые седлают только в путь!.. Эй, ну чё ты там сидишь??? Нассал уже, что ли???
И тогда она раздражённо закатила глаза — вот мужлан...
Посему, наскоро переобув удобные тапки на эффектные лабутены, она уже очень решительно толкнула дверь и...
— Ух ты.., — в зычном баритоне слышались теперь восхищённо изумлённые нотки, но, наверное, это было и не удивительно: девушка за рулём столь сильной тачки? Да ещё на улицах этого города?..
И это было правдой: если бы только этот мужлан знал, скольких усилий и средств ей потребовалось, чтобы перевезти этого испанского «крокодильчика» в данную среду обитания и поставить его на учёт! Наверняка в его голосе появилось бы ещё больше восхищения и уважения!..
Вынырнув же из тачки полностью, она наконец-то узрела и самого обладателя столь зычного голоса и столь плохих манер: рокер. В коже. С волосами. Ну понятно. Наверное, ещё и прибухнувший, ко всему прочему.
— Хах, — скривилась в гримаске и она. — Только я, в отличие от тебя, права точно не покупала. Я их получала. Сама. И не только международного образца, но и те, что действительны на улицах данной страны. А вот ты.., — глянула она повнимательнее и на его тачку и тут же узрела какую-то девицу на переднем пассажирском сидении. — А сам-то ты кататься нормально не пробовал? Ведь, мало того, что там проехал под кирпич, так ещё и здесь два парковочных места занял. И... Да-да. И даже это сделал сикось-накось.
Ну а сам рокер... А рокер, казалось, витал теперь в какой-то другой реальности: теперь он просто молчал, в умилении уставившись на неё.
— Блин, ну правда же: как понаставите свои танки — так не проехать, не пройти. И вот это, значит, точно нормально, по-твоему?
А рокер лишь блаженно улыбался! Он улыбался так, что и ей самой теперь было смешно!..
Однако она всё же понимала: с этим блаженным идиотом надо было что-то срочно делать, поэтому...
— Эй??? — она даже похлопала в ладоши, чтобы привести его в чувство!
— Алё??? Гараж??? — она даже повысила голос!
А он...
— Ты меня слышишь??? — она уже и пальцами пощёлкала в воздухе! Но его улыбка стала лишь шире!..
И тогда она озаботилась уже не на шутку.
— Эй, гражданин??? Вы вообще тут???
И — о чудо! — этот дурачок наконец-то среагировал.
— Ну... Да. Тут.
А потом он взял и развёл руками.
— Гайюшка, милая, а давайте мы с вами больше не будем ругаться, а?
И тогда она разом сощурилась сама. Гайюшка??? Так он знал её???
И... Надо же — Гайюшка. Так её ещё никто и никогда не называл, а ведь прозвучало-то очень ласково и тепло — Гайюшка...
— Так я ведь только «за».
— Во-от. Вы просто замуж за меня идите — и дело с концом.
И тогда пришла уже её очередь охреневать, но...
— Так вы ж, вон, заняты уже, — выразительно глянула она на размалёванную девицу в тачке, но тот даже не обернулся.
— Эта, что ли?.. Ой, — пожал он своими могучими плечами, а она только сейчас узрела, насколько — насколько! — он был огромен! — Да ладно вам смешить уже мои тапки — сегодня эта, завтра другая. А вот вы, Гайюшка, — одна такая на всём белом свете. И... Блин, я чё, реально под кирпич там проехал???
— Да. И стой здесь патрульная машина, штрафака огребли бы точно.
— Блин, вот же где досада, а. И, конечно же, я перепаркуюсь сейчас. Но. Гайюшка? Милая? Идите уже за меня замуж, а?
— Замуж, значит. За вас.
— Ну да, — и он сам кивнул столь же выразительно, словно речь шла о чём-то обыденном. — Ну серьёзно, ну зачем вам эти ваши тупорылые сосунки, которые даже не знают, что с вами делать?
— А, — невольно сощурилась она, а потом ещё и уточнила зачем-то: — Совсем-совсем, значит, не знают?
— Нет, конечно. Они сами с собой-то не знают, чё делать. А тут — вы.
— Ну... Хорошо. Ваше мнение, конечно, тоже имеет место быть, только вы-то чем их лучше?
— Да хотя бы тем, что... ну помните же, как было в том фильме, да? «Я для вас всё что хотите сделаю: мёртвый приду, если надо». Вот и я. Я ж для такой жены, как вы, горы сверну, ну.
А она смотрела на него, смотрела...
— А ваши горы мне зачем?
— Ну... Блин, да я, в общем-то, и сам не знаю, зачем вам, девочкам, нужны горы, но знаю точно — зачем-то вам они всё же нужны, — улыбался он, в свою очередь, лучезарно, а она, всё больше понимая, что так просто к нему не подъедешь и сходу тоже не смутишь, буркнула мрачно:
— А.
— Во-от.
— Ну, — сложив руки на груди, пожала плечами и она. — Вам, конечно же, видней.
— А то. Я ж на опыте, ну.
— Ну да, я вижу. Но мы же вроде как про меня сейчас говорим, да?
— А о ком же ещё? Исключительно о вас.
— Так вот. Я ведь тоже на опыте, и я заявляю вам со всей ответственностью — мне и ваши горы не нужны. А вот вы?.. Знаете, вы лучше... животных бездомных для начала начните подкармливать да бабушек через дороги почаще переводить, и тогда вы увидите — на все эти горы у вас просто не останется времени.
Гигант тоже теперь хмурился, испытующе её разглядывая.
— Всё равно не понял, — пожал он, наконец, плечами. — У меня что, это реально на морде написано, что ли? Ага, что-то вроде «Авалерсов, ты — дебил, вот и занимайся всей этой голимой сублимацией до конца жизни». Так и написано, да?
— Нет, на морде у вас точно ничего не написано, — сказала она, внезапно ухмыльнувшись тоже. — Зато вот здесь.., — осторожно кивнула она на его широченную грудь, — очень даже написано. Буквами. Жирными. «Авалерсов, ты — очень даже не дебил, но вот в повороты иногда не вписываешься».
— Серьёзно? — спросил он со скрытой улыбкой, на что она лишь кивнула вновь: с одинаково странной невозмутимостью внешне и внутренним трепетом где-то под ложечкой.
— Серьёзно. Так что всё это — это совсем не сублимация...
А он лишь энергично встряхнул своей гривой, и она тут же заткнулась совсем.
— Это сублимация, — с неожиданно стальными нотками в голосе отрезал он, заставив её аж сжаться — так странно всё это было. — Причём, в самой извращённой форме. Потому что... Ну правда, Гайюшка, — со столь же неожиданной улыбкой развёл он руками вновь. — Раз уж вашего покорного слугу-Авалерсова вы раскусили сходу, то и основную фичу его существования вы вкурите тоже: все эти.., — хмыкнул он странно, — сублимации, блин, будут иметь смысл в его жизни только в том случае, если он будет иметь круглосуточный доступ к тёпленькому Гайюшкиному бочку.
Чёрт. Он же попросту не унимался!
А вот сама она и не знала уже, что же такого сказать-то ему...
— А так как Гайюшка — птичка... явно вольная, то удержать её рядом можно лишь ими — священными узами брака, — и он с этой же потрясающе прекрасной улыбкой развёл руками ещё шире!
А она просто хлопнула ресницами. Раз. Потом другой: интересно, а вот сейчас они ещё прикалывались друг над другом или уже нет?..— О. Надо же. Ещё один маньяк на мою седую голову, — проворчала она всё же и…
— Ма-акс, — раздался вдруг и вальяжный женский голос из салона его тачки. — Ну серьёзно, ну чё ты как маленький. Девушка уже дала тебе ответ.
И он аж замер как вкопанный.
— Ага.
И...
О да, она теперь в полном изумлении смотрела, как этот гигант молча прошёл в пассажирскому сиденью своей тачки, резко открыл дверь и прямо-таки выволок оттуда эту напрочь ошарашенную девицу. Прямо на тротуар!
— Макс!
— Я ж тебе с самого начала сказал, что тебе тут не место. Вика, было?
— Макс!
— Просто скажи, было?
— Ну было! Было!
— Тебе было сказано молчать в тряпочку?
Но та тоже лишь хлопала ресницами в шоке, а он уже сунул ей в сумочку пачку купюр:
— Вик, такси там. Где-то слева.
— Авалерсов, я же Архипову всё расскажу!
— Иди, — и он, эффектным жестом махнув рукой, отправил её восвояси!..
О Небеса, да что, в конце концов, тут творилось???
А он уже грузной походкой возвращался к ней самой.
— Гайюшка, милая, вот прям от всей души извиняюсь за этот ляпсус…
— Ну Авалерсов, ты у меня ещё попляшешь! — донеслось до них из темноты ночной улицы.
Сама она ничего не сказала, и он лишь морщился, а потом…
О да, она только тут заметила, как его взгляд сначала скользнул вниз — явно к самым её собственным лабутенам, а потом снова взлетел обратно к глазам, а на щетинистом лице вновь возникла улыбка — только уже дерзко, с намёком на азарт.
— Её больше нет. Так лучше?
Но она лишь издала что-то среднее между хмыком и смешком, что его самого опять никак не смутило.
— Ну серьёзно. Она просто не в моём вкусе. Слишком хабалистая. И… Блин, я ж, кстати, тоже права как бы не покупал. Сам сдавал, ага. И не только на машину — ещё и на мотоцикл. Так что я могу и реабилитироваться.
— Как?
— Ну, мы просто возьмём и проверим, кто из нас реально умеет кататься, — пожал он своими могучими плечами снова, а она аж нахмурилась.
— Вы, — склонила она голову набок, — погонять со мной хотите, что ли?
— Бинго, — снова усмехнулся этот бугай и кивнул на её "Кайманчика" с явным интересом. — Штука, конечно, мощная, но вы-то сами уверены, что он способен поддержать со мной достойный темп?
И она с силой сжала челюсти: ну да, ну да...
Конечно же, она понимала его намёки, ибо были они шиты белыми нитками!..
Но она лишь ещё пытливее уставилась на него.
— Порш против Крузака? Вы щас это серьёзно?
И на его лице она снова прочитала явное удивление и восхищение её реакцией. Но он быстро устремил взгляд на ночную дорогу перед ними, а потом бросил короткий взгляд на её машину снова.
— А почему нет? Зверюга, конечно, та ещё злюка...
— Вот именно. А крузак?.. Он же… жирный и, конечно же, очень медленный.
И бугай на сей раз повернулся к ней уже очень резко, и она поняла — задела. Она его задела! Ха-ха!
О да, его брови так и взлетели вверх, а рот растянуло в дерзкой ухмылке — он теперь всем своим видом буквально бросал ей вызов!
А потом он и вовсе хлопнул ладонью по капоту своего "Крузака".
— А вот сейчас вы моего коня реально обидели. А знаете, что происходит, когда обижают моих коней?
— Догадываюсь. Поэтому, дядя, я предупреждаю вас заранее: оппозит моей зверюги выдаёт сотку за пять секунд.
И ухмылка на губах рокера стала ещё шире. Даже удовлетвореннее, потому что он реально ловил кайф от всего этого. И, судя по взгляду, который он снова бросил на её "Кайманчика" — он реально оценивал свои шансы, потому что на этот раз его взгляд был уже гораздо менее пренебрежительный...
Да-да, его взгляд ещё какую-то долю секунды сканировал её машину, а потом резко вернулся к ней.
— Надо проверить.
— А, — сощурилась она. — Так вы и правда бесстрашный.
— Бесстрашный? Нет. Я, Гайюшка, просто знаю две вещи. Первая: мой «жирдяй» тоже умеет рвать с места, когда надо. И второе: настоящие звери не меряются циферками на тахометре. Они едят тех, кто переоценил себя.
— А я себя не переоцениваю. Я просто знаю — облажаетесь.
И его губа вновь дрогнули в усмешке. И в глазах его теперь читалось нечто куда более… яркое, чем злость или вызов.
Азарт. Чистый. Неразбавленный!
— И поэтому вы до сих пор не ответили на мой вызов?
И она опять мучительно сощурилась, ибо сей азарт в его глазах вдруг выкристализировал и самое главное: гонка, которая уже шла, была совсем не на скорость. Это была гонка на то, кто первым сдастся, ибо в его глазах горел уже не просто азарт. Она видела там что-то уже куда более опасное: абсолютную, хищную уверенность.
— Я вам уже ответила.
А он поморщился.
— Ну, ну это, конечно, мило, что вы можете выжать сотню за пять секунд, но вот… Сможете ли вы остановиться, когда я скажу?
А она смотрела на него, смотрела…
— А. Ну тогда всё ясно.
— Что вам ясно?
— Что вы и правда не вкурили основного: я останавливаюсь только там, где нужно мне.
И он так… хрипло-хрипло рассмеялся, что ей сразу стало как-то не по себе.
— Ну вот тебе, Авалерсов, и её ответ.
О да, его губы так и растягивало в улыбке, от которой у неё по спине бегали мурашки!..
Ещё через секунду он как-то посмурнел.
— В общем, так, Гайюшка. Я часто в «Бункере» близ Заставы зависаю. Ну а вы, ну, — пожал он плечами, — если всё же решитесь, просто приезжайте. Хоть покажете, что эта ваша железяка реально может. Ну и я покажу, на что способно моё ржавое ведро. Догоните — получите кольцо. Не догоните — всё равно получите кольцо, но тогда я выберу вам фамилию посмешнее. Авалерсова Александра — звучит же, да?
— Ну, — буркнула она, а потом просто сжала зубы, ибо понимала одно — если она сию же минуту не прекратит этот абсурд, то сама договорится до чего-то такого, отказаться от чего так просто уже не сможет.
— Блин, — поморщилась она. — Вот вроде взрослый человек, а… страдаете полной… фигнёй.
Сказала так и просто пошла в здание.
Идти за ней следом он, конечно же, не стал, просто крикнул ей вдогонку:
— Гайюшка! Милая! Ну можно тогда я хоть бабушек этих ваших через дороги начну переводить?! А?..
— О нет. Лучше оставьте их в покое, а то мне уже за них страшно, — проворчала она через плечо, даже не обратив внимания на засеменившую рядом Лолку, которая уже что-то с таким же жгучим азартом шипела ей прямо в ухо…
— Да он же тебя сделал! Всухую! — только это она и уловила. Причём, очень отчётливо, а потом…
Да, а потом, чуть позже, она всё же узнала, с кем всё-таки ей довелось столь тепло там, на парковке, пообщаться, что даже предложение руки и сердца словить. И если поначалу эта нелепая ситуация лишь позабавила её, то...
О да, очень скоро она выяснила и всё остальное.
Ну а сам этот мужик...
Да, с момента его появления она как-то сразу поняла, что это был не просто «неформат» на фоне привычных лиц. Причём, дело было не только в его необычной внешности, но и в том, как он держался, говорил, общался...
О да, за этим действительно было очень странно наблюдать, но отрицать происходящее у неё на глазах было бессмысленно: как бы он не проявлялся, он мгновенно привносил с собой недюжинную толику какой-то странной хаотической энергии, оторваться от которой было... ну просто невозможно!
А ещё эта его странная, даже дикарская, мужская грация...
О да, она тоже словно бы... исторгалась из этого огромного и грубого мужика, и, конечно же, тоже здорово притягивала взгляд, но...
Нет, он же был... не просто огромен и могуч сам по себе! Нет! И даже то, что он и впрямь был единственный «неформат» на всё тогдашнее ток-шоу, — это тоже не стало главным спецэффектом всей этой вакханалии с участием одиозного оппозиционера, появление которого тоже здорово повысило тогда градус всей этой тусовки настолько, что в какой-то момент сама она вдвойне пожалела, что согласилась явиться под эти камеры!..
Совсем нет! Ведь даже этот оппозиционер и его явная агрессия не смутили её настолько, сколько иное движение, вскоре докатившееся из кулуаров и до неё: само появление этого хоть и знатного, но уже давно покрывшегося пылью рокера. Ибо, как оказалось, «вылез он из своего болота» совсем не для того, чтобы просто «тряхнуть стариной да навести тень на плетень»! Нет!
Он явился туда именно для того, чтобы познакомиться с ней, с Гайей, под личиной которой она и сама оказалась там «заперта».
Да, вся её команда твердила ей, что нужно уезжать, что такого поворота никто из них не ждал, и что если её всё же вынудят говорить про политику, то вся её неподготовленность ещё долго им всем будет аукаться...
И всё же...
Да, эта новость и впрямь стала для неё главной интригой, и если поначалу ей всё же казалось, что он был выпимши, то очень скоро стало ясно: был он абсолютно трезв. И говорил он явно не по бумажке. Говорил спокойно, грамотно, без сорных слов, отчего тоже был очень заметным на фоне привычных лиц и массовки...
Ну просто стопроцентный «неформат»: в коже, с волосами и физически очень крепкий!
А ещё...
О да, а ещё это был самый потрясающий мужчина из всех, кого она только видела в данной части планеты! Ибо — да! — здесь, в России, она таких никогда — никогдашеньки! — не видела! Таких она встречала только на просторах Скандинавии!..
Ну а в самом большом количестве они встретились ей лишь однажды — на международной конференции норвежцев. И были они заметны так же издалека, ибо больше походили на армию викингов, чем на обычных среднестатистических мужчин...
И вот теперь она смотрела на этого мужика и недоумевала — а этот-то что здесь делал? Неужели отбился от своей дружины? Или, может, был вовсе изгнан из неё?..
Однако, как бы то ни было, это был он — рокер. Стопроцентный! И явно бывалый: один лишь его насмешливый взгляд, с которым он лихо перехватывал инициативу и под которым мялся даже этот ушлый оппозиционер, вкупе с его инаково рокерским луком — знатно потёртый, видавший виды кожаный жакет со столь же знатно перелатанной шляпой и не менее знатно покоцанными казаками — стоимостью с крыло небольшого самолёта выдавали в нём человека... ну просто очень непростого!
Она ещё удивилась тогда: надо же — человек так запросто носил на себе стоимость полугодовой аренды её скромненькой московской квартирки...
А может и больше — если учесть его харизму, ибо носил он явно не просто прикид. Он носил самые что ни есть артефакты, каждая царапина на которых, — отдельная история!..
И это она уже понимала от и до, посему, оторвав взгляд от своего новенького браслетика Louis Vuitton на запястье, который она ещё вчера считала верхом расточительства, признавала: он действительно был заметен уже издалека.
И, конечно же, заинтригована им оказалась и она сама. Точнее, той явной опекой, под которую сей потрясающий мужик её неожиданно взял.
До корней волос удивлённая этими событиями, она уже прямо-таки ощущала, как шевелились от напряжения её нервы. Даже когда она просто стояла в толпе и старалась казаться безразличной!
Однако глаза всё равно то и дело возвращались к нему.
А он…
Он же... вообще не отводил взгляда! Стоял там, как скала среди суеты вокруг: в этой странной шляпе (и правда артефакте с едва заметной дыркой от пули – «просто сувенир с Балкан», как он позже небрежно обронит ей на кухне), широкоплечий, смуглый, с искусно игравшими по всей его внушительной фактуре тенями и той самой хищной грацией дикого зверя, который просто ждал своего часа.
Сама же она отчётливо понимала: а камеры-то и впрямь любили его. С какой угодно стороны!
А уж когда их взгляды снова встретились через людей между ними…
Да, он слегка приподнял бровь, и это было... странно интимно для случайного зрительного контакта на шумном мероприятии.
Всё это её, тогда жутко, помнится, уставшую и невыспавшуюся, очень взбодрило и смутило. Ну и — разумеется! — к какому-то моменту попросту выбесило! Надо же, какой-то непонятный, быть может, даже подозрительный персонаж позволял себе всё то, чем здорово сбивал с толку! Ведь сама она видела его впервые в жизни!..
Однако между ними что-то и впрямь происходило, посему на эти его прямые взгляды она ответила так, как обычно отвечала, когда с ней случалось что-то не по плану: она сначала вспыхнула, потом жутко смутилась, а потом попросту отгородилась своим обычным безразличием и от него, ибо понимала: всё и впрямь очень непросто!
Посему всё так и было: и его потрясающая улыбка, и немного странный, даже архаичный поклон с ладонью у сердца, и это лёгкое «Очень приятно познакомиться» с явным же намерением пообщаться в кулуарах поближе — всё это удостоилось лишь её нервного смущения, горящих щёк и стремления показать своему раздражителю, что он — пустое для неё место. Хотя, короткое «Ну здрасьте-здрасьте» она ему всё же сказала, но...
А потом она всё же собралась и уже молча смотрела на эту могучую кучку: своего менеджера — с этим всё было понятно; какого-то суетливого паренька — явно из какой-то админки; какого-то мужика — явно посолиднее; ну и — разумеется! — самого этого великана: в латанном-перелатанном цилиндре с загнутыми полями, в гулко стучавших по кафелю модных казаках, в потёртой кожанке, под которой виднелся бархатистый жилет с цепочками. То ли от часов, то ли ещё от каких-то явно дизайнерских штучек…
Надо же, какой эстетствующий грубиян — цепи на бархате!..
А ещё его пышные, длинные и с виду мягкие волосы скрывали тату на его шее…
Опасен?..
Не то слово! Ибо, столь искусно сочетая эстетство и хаос, он был не просто видный. Он был… замечательный! Ведь даже пах он просто чудесно — ароматом терпкого свежего озона. Как яд после грозы…
А вообще? — хмурилась она тогда.
Как же она всё это мысленно называла? Причём, уже давно.
Rockstarishness.
О да, сей термин и прежде был знаком ей, ибо частенько то там, то здесь возникал на её музыкальном пути, и ей даже казалось, что она понимает, что он значит…
А потом взял и случился этот самый вечер, и теперь она действительно воочию наблюдала нечто удивительное: этот большой человек просто проходил по помещению, а пространство само расступалось перед ним — от одного лишь ощущения его приближения!..
Именно тогда она поняла и сама — ну вот же она, эта пресловутая rockstarishness! Просто потому что теперь имела честь своими глазами узреть живое её воплощение — во всей её мужской красоте и стати!..
Одним словом, она была впечатлена.
И, конечно, они о чём-то там говорили — светская беседа же!
Только сама она к этому моменту просекла всё уже от и до — пусть и с некоторыми нюансами, но это был своеобразный акт кулуарного знакомства, который подразумевал создание чего-то совместного. И чисто как профи свой окончательный вердикт уже вынесла: ничего подобного у них с этим гигантом не будет и в помине.
Вот она и стояла там: вся вежливая — аж на все сто! И, на эти же все сто отстранённая, с нарочитой вежливостью слушала, как этот большой мужик втирал что-то про "людей вне систем" и "ненастоящее тепло", и, цепляясь взглядом то за морщинки на его высоком лбу, то за мелкие тату на костяшках его пальцев, ловила себя на том, что всё это было настолько не от мира сего, что она попросту не могла отвести от него глаз, потому что был он…
Ну просто другой он был. Слишком настоящий в этом приторно вылизанном мире. И стоял он перед ней слишком по-самцовски вальяжно — зацепившись большими пальцами за шлёвки штанов, а его мощная спина буквально перечёркивала всю окружающую идеальную картинку…
Инородным здесь он, в общем, выглядел. Ошибкой во всём этом глянце.
И именно под его взглядом медная грива её волос становилась теперь всё тяжелее, а между лопаток струился противный холодок — тот самый, что всегда появлялся, когда ей приходилось врать в прямом эфире.
Она тихо закрыла глаза.
Волосы…
О да, эти её предательские волосы!
Тряхнув устало головой, она вновь пристально всмотрелась в свою рыжую, даже в скудном свете уборной тускло поблескивавшую косу.
Да, — хмыкнула она горько, — бледный оттенок кожи был предметом гордости её внутренней принцессы, а волосы — толстые, чуть волнистые и оттого очень пышные, с медным отливом, длиной чуть ли не по середину бедра — были и вовсе её бзиком. Она ревностно и неустанно заботилась об этой роскоши, подаренной ей природой, и, конечно же, имела определённые успехи даже в этом.
Ещё она знала, как эти пресловутые камеры любили её саму.
Отбросив косу, она опять всмотрелась в собственное отражение.
Что ж, она никогда не считала себя особенной красавицей, однако так было всегда: даже когда она не была в образе, она ловила на себе очень много взглядов. И, конечно же, восхищённых — чаще всего, но именно это больше всего и раздражало её во всей этой истории, ведь её тоже разглядывали все кто ни попадя — и всё из-за белой кожи, серо-зелёных глаз и рыжих волос.
Сочетание само по себе яркое, конечно же. В особенности, принимая во внимание, что принадлежало оно не искусным рукам кудесников, а природе. А так как сами эти кудесники с радостью работали над ней и дарили ей все эти чудные образы…
Она легонько, кончиком пальца провела по своей бледной коже.
Нет, наверное, даже без них у неё не было шансов остаться незамеченной. А так как под свет софитов вылезла она добровольно, то сетовать, что разглядывали чуть ли не под лупой, и вовсе не приходилось.
Однако понимать, что кто-то смел делать это так явно…
Выбивало это из колеи — однозначно.
Поведя плечом, она вновь закрыла глаза. Почти зажмурилась...
... Благо, был объявлен перерыв, и они с Лолкой вышли в предбанник — покурить. Жара в павильоне стояла тоже несусветная, но здесь работал на всю вентилятор, так что пара минут для кайфа под прохладным ветерком у них была.
Тут что-то треснуло, и, почувствовав неладное, она вдруг поняла, что треснула как раз та самая заколка, которой она впопыхах скрепила свою гульку перед съёмками. Она всё-таки сломалась, и теперь вся эта тяжёлая копна волос, с мягким шелестом распутываясь из узлов, струилась по её спине.
И именно этот самый ветерок от вентилятора, до сих пор аккуратно игравший с волосками её причёски, внезапным порывом бросил эти пряди ей прямо в лицо, забивая ей их в рот и залепляя глаза.
Она судорожно попыталась убрать их, но тщетно — они попросту не поддавались! Посему, чтобы выйти из потока, она сделала шаг спиной назад — и, разумеется, тут же в кого-то врезалась. Ощутимо так, на полном ходу. Человек этот тоже глухо охнул и, покачнувшись, машинально её приобнял. Ну или, скорее, подержался за неё, чтобы самому не упасть.
Вывернувшись, она уже приготовилась было сурово посмотреть на наглеца и...
И вдруг у неё просто мурашки величиной с мышей по коже пробежали, ибо — разумеется! — это опять был он!
Явно с удовольствием поддерживая её, он вновь горой возвышался перед ней и с нежной улыбкой смотрел на неё.
— Вы и правда как ураган, — тихо проговорил он на сей раз очень низким, грубовато бархатистым голосом, от которого мурашек побежало ещё больше. — Да, Гайюшка, у вас энергетика просто сумасшедшая какая-то. Ещё немного — и меня снесло бы точно.
— Вы меня, конечно, извините, но то, что у вас с вождением проблемы, — это я уже поняла. Но вот за тем, куда вы идёте, — за этим всё же можно уследить, не так ли?
Конечно, она понимала, как же здорово она была не права, но от нервов и волнения её всё-таки понесло тоже. Наверное, поэтому она, отпрянув от него и выставив перед ним обе своих руки, почти не слышала, что говорила...
— М, — хмыкнул он впечатленно и сам. — А я думал, вы добрая.
— А я и есть добрая, просто вы настолько явно нарушаете моё личное пространство, что мне попросту не по себе.
— Ух. Ты. Даже так? Надо же.
— Да. И... И вообще, места здесь вроде бы много, что вы девушек-то без спросу лапаете???
А он смеялся уже вслух, подняв вверх обе своих руки:
— Всё, всё, всё. Сдаюсь. Но, — опять широко разведя ими в стороны, в следующую же секунду продолжил он. — Гайюшка, милая, а может, мне и правда хочется... ну хотя бы тупо попялиться на вас, что ли. М?
— Что за..?
— Ну да, — его гипнотическая улыбка тоже стала шире, — потому что... Ну правда, этот же ветерок дурацкий... Он же просто предатель, ну. Сначала он прячет ваше лицо под вуалью ваших огненных волос, а потом вдруг срывает её — и вот я опять под прицелом этих ваших изумительных глаз, в которых я вижу и гнев, и возмущение, и ещё... такой всплеск чувств, что мне и самому не по себе, ага, — и он снова хрипловато усмехнулся, а она и впрямь чувствовала, что... вот-вот потеряет сознание!..
— Ну правда, признайтесь — вы ведь даже ветру специально разрешаете играть в эту очаровательную игру, ага? Просто потому что вам до чёртиков нравится видеть, как безнадёжно я запутываюсь в этом вашем взгляде, — продолжал говорить он всё это с таким невозмутимым лицом, будто и сам прекрасно понимал: он несёт чушь. Редкостную!
— Правда же? — улыбнулся он, а она уже была уверена: именно этого от неё и добивался — чтобы она вспыхнула, отшатнулась, выдала себя.
Поймав же вдруг ещё и ошалевший взгляд Лолли у него за спиной, она снова сильно вздрогнула, ибо Лолка крутила там у виска.
— Короче, — она, наконец, справилась и с собой, и с волосами, убрав их за уши. — Пропустите.
— Ох, да, конечно, — и мужик шагнул в сторону, освобождая ей и так пустой коридор, а потом снова заговорил:
— Гайюшка, милая, ну а с другой стороны, ведь десять минут у нас ещё есть. Можно я всё-таки угощу вас кофе? Познакомились бы поближе. Ну, чтобы вы поняли, что ничего плохого на уме у меня нет. Одно лишь восхищение.
— Нет. — Она окончательно пришла в себя. — Я так спонтанно не знакомлюсь.
— Ой. А как тогда вы знакомитесь? — он смотрел на неё очень внимательным, даже каким-то настороженным взглядом серых глаз.
— Никак, — картинно повела она плечом и быстро ушла, завернув за ближайший угол.
Через секунду же к ней подлетела и Лолка, тоже вся возбуждённая и покрасневшая, и прямо на ходу выпалила очевидное:
— Ты видела??? Нет, ну ты видела... ЭТО?!?
Но она лишь раздражённо и растерянно сморщилась, а Лолка так и вовсе схватилась за её руки.
— Бог с ним, что волосатый! Я просто в жизни не думала, что такие шедевры природы существуют! У меня аж мурашки! Смотри! — и та выставила перед ней свои руки. — Ох и горилла!..
А она лишь хмуро глянула на всё это и буркнула:
— Лолка, а ты что — всё, что ли? Потекла уже?
— Да!.. Да! Жаль только, что пришёл этот горилла не ко мне, а к тебе.
— Прекрати.
— Блин, Сашка, ну правда! Вы же захимичили с ним нереально просто!
— Лолка...
— Ну правда! Прямо искры во все стороны!
— О Господи, — разочарованно сморщилась она. — Прекратишь ты уже или нет???
— О.., — вдруг так же разочарованно протянула и она. — Опять?
— Да.
— Ну а здесь-то что не так???
— Так ты сама же всё видела — он уже поимел меня во все щели, Лолка. А это... Это просто мерзко...
— Да это ты ханжа просто мерзкая, а вот с ним всё ясно — её величество Природа!.. Ну правда! Это же просто прекрасно — когда такой самец тестостероновый ищет женщину, а не себе подобного, как обычно!
— Лолка...
— А я не шучу! Потому что я и сама не отказалась бы пошлифовать его шляпу! И даже, кажется, не раз, — нервически хихикала Лолка, а сама она от нервов была готова и её хорошенько так треснуть.
— А я почему-то боюсь его. До усрачки.
— О... Ну вот с этого и надо было начинать. Струсила. Как обычно.
— Да.
— Аликс...
— Не... Не, не, не. Это точно не мой пассажир, — и её аж передёрнуло от сих вольных мыслей.
— Дура ты, — фыркнула та. — Вокруг тебя такие мужики вертятся, подступиться пытаются, а ты... Ханжа ты противная. Вот и всё.
«Вот и всё»…
О, если бы! Ибо тот вечер, уже давно перестав быть томным, получил свою полную развязку там же — на парковке!..
К концу этой съёмочной пытки превратившаяся в бешено нервную фурию, она с диким облегчением вывалилась в прохладную осеннюю ночь — и просто встала там как вкопанная!..
Потом она медленно подошла к своему кастованному крокодильчику, который был наглухо заблокирован с водительской стороны этим самым здоровенным танком, и смотрела на этот самый танк так, словно он только что переехал её любимый кактус!..
Услышав же гулкие шаги за спиной, она резко обернулась — он. Опять!
— Вы вообще понимаете, что парковаться вплотную к чужой машине — это моветон? — с ходу в карьер начала она, даже не обратив внимание на одёрнувшую её Лолку.
— Аликс, хватит уже. Просто перелезь на водительское через пассажирское — делов-то…
— Сама и занимайся этой акробатикой, — огрызнулась она, посему...
О да, дело это уже давно вышло за пределы приличного, так что теперь она просто испепеляла этого бугая взглядом.
А тот лишь пожал плечами невозмутимо! Потом посмотрел на её крошечный «крокодильчик», явно вымеряя на расстояние между машинами.
— Девушка, милая, ну она же права — между нами, — прикинул он на глаз, — где-то метр двадцать. Даже если я чихну — ничё не колыхнётся.
Она же с силой сжала зубы.
— О боже, он ещё и считает.
— Ну да, я умею. Так что выехать вы сможете. Не драматизируйте.
И тут — как по заказу! — случились очередные ветровые испытания! Только на сей раз постарался не вентилятор, а банальный порыв холодного октябрьского ветра!..
Вот именно он и задрал её модную пышную диоровскую юбку ей чуть ли не на голову!..
— О, — услышала она очередной довольный мужской смешок. — Ветер сегодня явно на моей стороне.
Она же сжала ключи от крокодильчика, словно нож.
— Он просто чует чайников.
Тот непонятно хмыкнул и… наклонился и, что-то подняв с тротуара, протянул это... ей, и только она узрела в его большой руке свою чёрную бархатную перчатку.
— Это твоё. Уронила.
Она же дёрнулась от этого зрелища, как от удара током.
А тот задумчиво смотрел на неё.
— Боишься? — тихо спросил он наконец.
— Ненавижу, — прошипела она сквозь зубы.
«Себя». «За дурь» — вот это она должна была ещё добавить на этой дурацкой парковке.
Но, разумеется, она этого не добавила, ибо именно эта ненависть к себе ей язык и сковала.
И перчатку свою она тоже не забрала. Она просто залезла в тачку, хлопнула дверью и...
Всё.
Это было всё их личное знакомство, ибо — так она убеждала себя после — на лёгкое, непринуждённое общение с посторонними мужчинами она тогда была не то, чтобы не настроена. Она, по уши влюблённая, была на него попросту не способна, а он явно хотел именно этого.
Впрочем, так было не только на тех съёмках. Так было всегда — она всегда старалась не ввязываться в общение с мужчинами, если не могла поставить между собой и ними рабочие рамки. А работать с ним она, конечно же, не собиралась, но и не обратить на него внимания, даже будучи в глубоком любовном дурмане, она не могла. На него обратили внимание все: очень уж необычный был персонаж для всей их стерильной тусовки.
Обратила, да, и… Конечно, тут же похоронила его в кладовых своей памяти, ибо глупой была — ну дура же дурой. Просто напрочь отбитая малолетка!..
А теперь…
Она открыла глаза.
Ну серьёзно: стоило ей теперь только взглянуть на то, как сидела на нём и эта замшевая рубаха, — и становилось ясно: он был внутри. В самых рёбрах. В этом дурацком, мешающем дышать комке в горле. В той самой предательской дрожи, которая накрывала её всякий раз, когда она слишком долго притворялась, будто всё ещё контролирует ситуацию…
Короче, самый обычный адреналин, как ещё один вопль её бедного организма, — вот что это было. И, что характерно, он, этот дурацкий организм, оказался умнее её самой. Вот он всё понял ещё тогда…
Ну сколько там прошло с того вечера? Полтора года?
Она опять сжала кулак. Полтора.
Ладно, проехали. Вопрос сейчас стоял другой: а дальше-то что?
Впрочем, она знала и это: поезд уже не остановится. Даже если она захочет. И весь лейтмотив этой катастрофы был теперь очевиден до отвращения: его бицепсы — это просто рельеф на карте её собственных неврозов. Кольцо, пропавшее с его пальца, — больше не загадка, а зеркало её одиночества. Ну а та машина со злополучным «Наутилусом» на подпевках, бодро удалившаяся в чудесные дали, — и вовсе её личный гроб на колёсиках под аккомпанемент похоронного марша…
А потом ей стало вообще на всё наплевать — она просто чувствовала, как это новое несчастье с головы до ног опутывало её.
На глаза опять навернулись слёзы. Сердце её тоже болезненно сжалось, а когда она в недоумении поняла, что и впрямь безмолвно плачет, то быстро смахнула её.
И чего она так разволновалась? Ведь понимала же умом, что и этот был совсем не тот, кто был ей так нужен, поэтому лучшее решение для неё было — совсем перестать о нём думать...
Однако чем больше она не хотела думать об этом, тем яснее понимала: она будет о нём думать. С каждой минутой всё глубже погружаясь в своё дурацкое одиночество. Не в поддельное, о котором она столько грезила, а в истинное, спасения от которого она не находила, — и это был абсолютный кошмар.
Ну и самый мощный ресурс одновременно, потому что быть одной и молча зализывать свои раны — это было куда лучше, чем униженно объяснять мотивы своих поступков и искать у кого-то понимания.
Открыв сумочку, она достала помаду. Покрутила в пальцах, не открывая…
Руки действительно чуть подрагивали — едва заметно, но она это чувствовала.
Каков всё-таки поганец.
Он же всё это время смотрел на неё так, будто уже всё решил. Ни разу не спросил разрешения взглядом — просто брал её внимание и держал, как будто имел право. И самое паршивое — ей ведь нравилось. Настолько, что было страшно!..
«Пять минут. Просто пять минут, чтобы не сказать какую-нибудь глупость»
Она наклонилась ближе к зеркалу, поправила прядь волос, хотя та лежала идеально. Взгляд зацепился за собственные глаза — блестящие…
Слишком живые для человека, который всё утро убеждал себя, что ему пофиг! Слишком!
И внутри…
Да, там так и крутилась мысль, противная и настойчивая: «Ты уже проиграла, просто ещё не готова это признать». Просто потому что…
Rockstarishness.
Что ж, теперь она определённо знала, как всё это называлось. И — определённо — ей и этого уже было достаточно. И — определённо! — она уже давно должна была сослаться на помутнение рассудка и сказать ему своё последнее железобетонное «нет»...
Но пока она лишь беспомощно пялилась перед собой. Вместо того, чтобы просто уйти и больше уже не иметь ничего общего с тем, что так манило её. Манило, словно песнь сирены, несущая гибель!..
«Только ты уже никогда его не получишь. Ни-ког-да. Ха-ха-ха».
Ни-ког-да.
И вдруг ей опять стало так обидно! Прямо до слёз! Ведь — истинно! — всё так и было: она получила совсем не кайф знать этого мужчину в принципе! Она с размаху вляпалась в ещё одну нелепую, но абсолютно логичную причину не спать по ночам!
А спать хотелось.
И очень сильно.
Она выпрямилась, убрала помаду обратно, так и не воспользовавшись ею. Одёрнула юбку. Сделала вдох — медленный, как перед прыжком в воду.
«А теперь просто возвращайся, сядь и попробуй хотя бы сейчас вести себя нормально. В конце концов, ты — взрослая баба с виллой на Балеарах, а не школьница на первом свидании».
Толкнула дверь обратно, в шум и свет, и…
Он, это чёртов Авалерсов, ждал её на выходе. Из туалета. Прижавшись своим могучим плечом к кирпичной стене.
Увидев его, она встала как вкопанная.
— Господи, вы напугали меня.
— Всё нормально? — тихо спросил он и, густо дымя своей сигаретой, задумчиво смотрел на неё.
— Да. Только.., — нахмурилась вдруг она, — что вы здесь делаете? Это дамская комната...
— Я знаю, — и он, усмехнувшись, выпустил дым. В сторону, мимо неё, но запах шоколада всё равно осел у неё на губах.
— Что вы… делаете?.. — возмутилась было она, но это мало его смутило.
— Всё нормально? — спросил он ещё раз.
— Нет, — буркнула она кратко, хотя на языке у неё и вертелось что-то цветисто нецензурное.
— Умница. Не врёшь, — тоже без всяких церемоний бросил и он.
Ещё один короткий жест — и сигарета, раздавленная о декоративный горшок, исчезла в нём же.
А затем этот неугомонный мужик пошёл на неё — медленно, беззвучно.
Она тоже стихла и, затаив дыхание, во все глаза смотрела, как он подходит: вплотную, буквально вытесняя её из пространства, лишая любого шанса на отступление…
А потом она просто почувствовала за спиной холод кафеля.
Ещё одно движение — и она вжалась в этот кафель раньше, чем успела себя остановить, а он, нависший над ней и отсёкший весь остальной мир, замер вдруг как вкопанный и… медленно убрал руку, которой уже почти упёрся в стену рядом с её головой.
— Вот, — сказал он глухо. — Вот именно это меня и бесит. Ты меня видишь — и сразу ищешь стену.
Что ж, прямой контакт по-прежнему не случился, но всё было именно так, как она предвкушала: от него никуда не деться. Потому что он, даже не касаясь, умудрялся занимать всё пространство…
— Может, потому что вы ведёте себя как человек, от которого надо прятаться?
Он дёрнул уголком рта. Потом отступил в сторону — полностью освобождая проход к двери.
— Возможно. Но если что, — и он отступил на шаг, освобождая ей дорогу, — выход тут. Иди, если хочешь.
Она вздрогнула и, подняв глаза, съёжилась ещё больше: его взгляд, тяжёлый и оценивающий, прошивал её насквозь.
— Ну что же ты смотришь так убийственно? Говорю же. Иди.
Она же просто стояла и, прижатая к холодному кафелю и чувствовавшая каждый мускул своего тела напряжённым до дрожи, смотрела на него.
Поганец.
Однако этот поганец и впрямь дал ей выбор. Выбор, который она ненавидела теперь. Потому что ни один из вариантов не был правильным: уйти сейчас — означало признать поражение и свою трусость; остаться — означало прыгнуть в неизвестность с этим человеком, который стоял теперь чуть дальше и просто смотрел на неё. Тем самым взглядом... таким тяжёлым...
Она ещё раз посмотрела на дверь. Потом опять на него. И не двинулась.
— Я смотрю, вам очень нравится ставить меня в дурацкое положение.
Он глухо хмыкнул.
— А. И я опять тебе не нравлюсь.
— Я этого не говорила.
— Ты это показала.
Она опять стихла, и какое-то время в густой, почти осязаемой тишине санузла было слышно только их сбивчивое, хриплое дыхание.
— Господин Авалерсов, что вы… — начала было она, но голос её мало того, что попросту сорвался на предательский хрип, так ещё и сам мужик заставил её заткнуться, мотнув головой.
— Не. Я нихрена не господин. И хватит уже прятаться за этим “вы”. Скажи нормально: мне страшно, я злюсь и хочу, чтобы ты, дебил, просто свалил уже с моего горизонта в туман… М?
И она открыла было уже рот — и опять не нашла ответа.
Сам же он склонил медленно голову в бок, а она понимала: сейчас — вот буквально прямо сейчас! — их игра и достигла той точки кипения, после которой всё пойдёт совсем не по привычному сценарию…
— Я не могу.
— Во-от, — и он наклонился ещё ближе, заставив и её настороженно замереть, короткими, почти поверхностными вдохами вдыхая его близость. — Значит, просто дыши сейчас. Потом всё решишь.
И она замерла, всеми своими клеточками впитывая и эту натянутость в воздухе, и игру их взглядов, и даже зрелище его перекатывавшихся скул… А потом она просто закрыла глаза, чувствуя, как его дыхание касается её виска.
— А вообще, это было мило: ты убежала, — сказал он тихо, почти буднично, будто констатировал факт ненастной погоды. — А я, хвала Небесам, додумался не идти за тобой следом сразу… Ага. Вкурил всё же, что тебе нужно чуток времени на поплакать, умыться, накраситься заново и решить, что тебе опять всё пофиг, — и он усмехнулся, но в этой усмешке не было издёвки, только что-то тёплое и опасное одновременно.
— А потом припёрлись пасти меня у двери.
— Ну да, — криво улыбнулся он. — А куда ж ещё я должен был припереться?
Она поморщилась.
— А. Так вы и сами… специально.
Он чуть отстранился, посмотрел ей в глаза — и тут что-то реально щёлкнуло. Она даже не поняла, что именно, но что-то в его лице изменилось — быстро, почти незаметно. Будто он перестал себя уговаривать быть спокойным, перестал улыбаться…
Да, всё его существо вдруг напряглось, как тетива перед выстрелом — и она почувствовала это физически: холодок по коже, учащённое биение сердца и… страх?
Нет. Не страх.
Ожидание. Острое и тревожное.
— А я всегда всё специально, Аликс. Поэтому… Можно? — тихо спросил он, не делая резких движений, но вместе с тем позволив своим пальцам — крупным, длинным, тёплым — показаться прямо в поле её зрения: с явным намерением коснуться её лица. И, разумеется, это было бы смешно, если бы не было так грустно…
Она не отвернулась.
— А, — выдохнула она чуть слышно. — Слишком похожа на живую?
Этот вопрос тоже вылетел прежде чем она смогла его сдержать.
Мужик же сам едва улыбнулся.
А потом его пальцы едва коснулись её щеки — и она почти дёрнулась было снова!..
Нет, не дёрнулась. Не отстранилась. Не сморщилась. Просто стояла и, чувствуя тепло его ладони на своей коже, настороженно наблюдала, как нежно сам Авалерсов поднял её лицо к себе…
Это его осторожное движение немного приоткрыло его волоски на его груди, а стягивавший его шею кожаный ремешок стянул её ещё туже…
Это зрелище тоже оказалось мучительным, но её странно сузившийся взгляд просто впитывал подробности его уверенных действий, и от этих впечатлений она больно кусала себе кожу во рту, чувствуя во всем этом что-то очень непристойное и дурное.
— Конечно же ты живая. И ты очень красивая… И если ты, Аликс, скажешь мне «да», я буду верен тебе как пёс, — и он таким же лёгким движением попытался приподнять её подбородок ещё выше. Его заросшее щетиной лицо опять было совсем близко к ней, и было ясно: продолжением всех этих приятностей — или неприятностей — было одно: поцелуй, но…
Нужно ли было это???
А ведь его губы вновь неумолимо приближались... Всё ближе, ближе…
Но в тот самый момент, когда уже… вот-вот!..
Она мягко увернулась и, почти уткнувшись носом в замшу его рубахи на плече, не дышала теперь почти. Правда, ощутив вдруг его тяжёлое дыхание в своих волосах, всё же посмела настороженно вдохнуть его запах…
Что ж, это тоже никуда не исчезло: густо, терпко пахло лимоном, куревом, дорогим одеколоном… А ещё чем-то таким, что не могли заглушить никакие посторонние ароматы. Наоборот, они лишь усиливали его и, слившись с ним воедино, создавали настолько убойное сочетание, что она так и замирала тихонько у этой дурацкой стены.
Удрать?.. Да, сейчас это было острейшее желание!..
Но она не двигалась, потому что желание самой обвить его шею и впиться ему в губы было ещё острее…
— Эй, — густо взмурлыкнул он, а потом уже почти силой поднял её подбородок. — Ну ведь нравлюсь я тебе… М?
Она и сама нервически рассмеялась было, но его настороженное настроение не могло обмануть: он наблюдал за ней реально как дикий зверь.
И не отступил он, нет. Напротив, он мягко обхватил её подбородок, заставляя смотреть прямо на себя, а она, и сама не в состоянии отвести глаз, наблюдала, как его взгляд медленно, по сантиметру, изучал её лицо: щеки, нос, губы…
Те самые, что ещё минуту назад готовы были растянуться в дерзкой усмешке!..
Сейчас всё изменилось: в его глазах горел опасный огонь. И от самого его тела исходило такое плотное, опасное тепло, что её собственное сознание малодушно стиралось, оставляя только это жгучее притяжение между ними.
— Ну нравитесь, — в досаде тряхнула она своей глупой башкой. — Очень! Довольны?
— Доволен, — очень довольно улыбнулся он, а потом неожиданно поморщился. — Но меня дико бесит, что ты шарахаешься от меня, как кошка от пылесоса, а я тоже тупо не святой и уже третий год хочу тебя… Ну просто, блин, хочу тебя. Во всех смыслах.
Он произнёс это на одном выдохе, будто слова давно скопились где-то внутри и теперь просто прорвало плотину…
— А ничего, что сама я говорю с вами дай боже два часа?
— А что, у меня есть ещё три года, чтобы ходить теперь с тобой за ручку?
— Нет.
— Вот видишь.
— И поэтому вы решили выяснить отношения прямо в клозете, — она попыталась вложить в голос весь свой сарказм, но получилось жалко — голос предательски дрогнул на середине фразы.
— Ну… да, — выдохнул он смешок без веселья, коротко, одним уголком рта. — Нервы-то ни хрена не железные. И, поверь, в том, что ты такая неудачница, я тоже не виноват.
Она хлопнула ресницами. Раз. Два. Дыхание сбилось окончательно, а сердце колотилось так, что казалось — он должен его слышать. Хватка его пальцев на её подбородке тоже стала плотнее, надёжнее.
— Неудачница, значит… Я?
— Ты.
— И почему?
— Потому что ты имеешь несчастье нравиться мне.
Он усмехнулся снова — на этот раз кривовато, будто сам удивлялся, что говорит это вслух.
— А.
— Ага. И поэтому я просто обязан объяснить тебе свой функционал заранее. Чтоб ты... хоть не тряслась так явно, что ли.
— А-а, — только и смогла выдавить она снова, чувствуя, как щёки горят уже не от смущения, а от чего-то более глубинного, но вместе с тем очень такого… примитивного.
Его глаза тоже не отпускали её ни на секунду — тёмные, внимательные, слишком серьёзные…
— Ну да. Я ж ничего плохого с тобой не сделаю, ну. Напротив. Я тебя счастливой сделать очень хочу. Прям очень. Ну а сама ты, девушка, можешь сколько угодно ненавидеть себя за то, что хочешь меня и сама, но если ты сейчас скажешь «не надо», я тебя и пальцем не трону. Даже если мне от этого захочется разнести тут всё к чёрту, — и это фразу он произнёс уже сквозь зубы.
Она тоже с силой кусала себе губы, чувствуя, что ещё секунда — и она либо разрыдается, либо действительно сделает что-то безумное, о чём точно потом пожалеет.
Или же не пожалеет — именно это и пугало больше всего.
— А что, если я и правда не знаю, чего хочу?
Он усмехнулся. Без веселья. Его пальцы на её подбородке тоже ослабли, но не отпустили полностью — будто он боялся, что если разомкнёт хватку, она и правда даст дёру.
И смотрел он в её глаза долго-долго. Без насмешки теперь. Без азарта даже. Просто изучая.
— Вот именно поэтому нам и нужно… — Ещё одна пауза. — Как-то пережить этот день, что ли. Мне — без ручек. Потому что я давно привык, что всё мне достаётся оптом. А тебе — без возможности свалить всё на мою дурь, — и он позволил себе уже открыто затянуться ароматом её волос.
— Слушайте… — неуклюже отпрянула она от него. — Вам не кажется…
Он тоже нетерпеливо тряхнул головой.
— Да ладно тебе, — поморщился он, а в его голосе она слышала теперь только усталость человека, который слишком долго ходил по кругу. — Всё я знаю. В конце концов, я уже давно не мальчик, чтобы с девочкой в гляделки играть. Но.
И она опять просто застыла и, глядя ему в глаза, чувствовала, как от этого критического расстояния в несколько сантиметров веяло теперь не просто опасным теплом. Оно попросту отключало ей мозг…
— Я и правда хочу видеть тебя, ухаживать за тобой, делать тебе приятное. И, конечно же, знаю, что дико косячу. Потому что привык: захотел — взял. А вот с тобой так нельзя — и это я тоже знаю, — скривился он. — И я, как последний идиот, учусь этому прямо на ходу. И как видишь: пока получается через задницу, так что… — он очень осторожно, кончиком пальца приподнял её подбородок. — Ты меня, конечно, прости за всю эту хрень, но мне это нужно.
Она тоже сначала было открыла рот — и тут же его закрыла; сказать по сути было нечего. Однако вызов брошен — не игриво, не дерзко, а серьёзно: как мужчина — женщине, и с этим теперь тоже нужно было что-то делать…
— Тогда позвольте всё же уточнить, так что именно вам всё-таки нужно: тест-драйв с той самой, с которой «нельзя» или… — склонила она голову набок. — Действительно жена?
— Аликс, милая, — выдохнул он с усталой улыбкой опять. — Да я уже задолбался талдычить тебе одно и то же. Мне не нужен опт. Мне не нужен тест. Мне даже жена не нужна как таковая. — И он склонился прямо к её уху. — Мне нужна ты. Сама. Как есть.
Она же, чувствуя, как всё у неё внутри вот-вот схлопнется, попыталась отстраниться вновь.
Тщетно: он наклонил голову — вслед за её движением, словно и правда преследовал её.
— Ага. Очень-очень нужна.
— Слушайте…
А он просто коснулся её губ своим пальцем.
— Ш-ш, — следом же чуть слышно прошипел он, и она почти всхлипнула чуть слышно, потому что эти его дурацкие пальцы, что гладили сейчас её подбородок, чуть сдавливая кожу, были просто мукой какой-то! И...
Страхом?..
Нет, не страхом. Чем-то более… глубоким.
Разочарованием?..
Да, эта лёгкая дымка, созданная их сбившимся дыханием, и была тем самым разочарованием: жгучим и очень стыдным, за которым именно она — эта её мерзкая, унылая, серая уравновешенность — и стояла. Ей же самой ничего не оставалось, кроме как стиснуть зубы и просто позволить этой холодной правде растечься по её разгорячённым венам и начисто погасить этот голодный огонь.
— Я вас умоляю. Не надо.
Он поморщился. Так, будто эти слова ударили его сильнее, чем должны были. И пальцы на её подбородке тоже замерли.
— Нет? — спросил он хрипло.
Она не могла ни пошевелиться, ни отвести взгляда. Потому что внутри всё кричало другое: да. Да, чёрт возьми. Конечно, да!
Но вслух она снова сказала:
— Нет.
Его рука тут же исчезла с её лица — и он отступил. Сначала на шаг, потом ещё на полшага — ровно настолько, чтобы между ними снова появился воздух. Несколько секунд молчал, глядя на неё так тяжело, что у неё снова что-то дрогнуло под рёбрами…
Ещё через секунду он распахнул узкое окно у раковин, впуская в клозет ветерок и шум ближайшего проспекта.
— Надо же, — глухо усмехнулся он наконец. — А ты реально упёртая.
Потом он достал новую сигарету и, медленно раскурив её, выпустил дым в сторону.
Нет, он не был злым. Скорее слишком собранным. Будто только что с размаху захлопнул перед собой дверь и теперь держал её изнутри.
— Ладно, Аликс. — Он поднял на неё взгляд. — Признаю: ты дико бесишь меня… Ага. Ты как тот старый рок-н-ролл, который чем больше запрещаешь, тем громче он играет, — и он коротко, но без веселья усмехнулся. — Но «нет» я услышал. Поэтому всё — не трогаю. Расслабься.
А она лишь молча хмурилась, отмечая и ту лёгкостью, с которой он об этом всём говорил, и то спокойствие, с которым он курил свою сигарету…
У неё же внутри всё звенело от пережитого мгновения — и так вела себя она, методичная машина Аликс ван дер Хольт!..
Наверное, даже для него всё это было откровением — ну и пусть.
— Но мы же оба теперь знаем, что мы в зоне риска, ага?
Горько усмехнувшись, она вдруг расслабилась настолько, что позволила себе не сесть, а плюхнуться на мягкий диванчик.
— А я и правда мозго..бка. И это не мои проблемы, что вы мне не поверили.
И он опять хмыкнул, правда спрятать эту лёгкую улыбку в сигарете всё же попытался, но во всей этой их выразительной конфронтации, наверное, и впрямь было что-то противоестественное.
— Не твои, значит, проблемы. — Он сделал затяжку, выпуская дым и наблюдая за тем, как он сизым облаком растворяется в воздухе. — А чьи тогда это проблемы?
И она, опять не в состоянии ответить сразу, молча смотрела перед собой, а потом снова медленно подняла взгляд на него.
— А. Хотите, значит, сказать, это только начало.
— Да.
— Ну, — и она обречённо хмыкнула, — тогда да — у меня и правда… проблемы.
А он лишь щурился, глядя на неё сквозь сигаретный дым.
— Именно так. Так что… Добро пожаловать в мой ад, красотка. Будет жарко, — и он, выразительно затянувшись, так же выразительно ей подмигнул.
Наверное, в этом было что-то комичное: она затравленно молчала, а он — тот, кто минуту назад чуть не сорвался, — теперь спокойно курил, будто и не он тут только что дышал ей в шею.
Жутко?
Безусловно! Но…
— Ещё и жарко, значит.
— О да. И я весь в предвкушении. Аж прямо бабочки в животе, ага.
Вот сволочь!..
В дверь санузла кто-то с силой ткнулся — и это тоже лишь чётче обозначило жуть наступившей новой реальности. Причём, тщетно ткнулись — эта дверь тоже оказалась намертво заблокирована. Причём, сама она опять даже не заметила, когда он успел сотворить и это.
— Нам нужно идти, — глухо сказала она.
А он вместо этого уселся рядом — так близко, что их плечи почти соприкасались.
Не обнимая. Не трогая. Просто... рядом.
— А, может, мы… просто договорим, а. Раз уж начали, — и он ударил сигарету о пепельницу с лёгким щелчком — резко, будто отрезал что-то, а потом посмотрел на неё.
— Ну…
В дверь опять кто-то толкнулся снаружи.
— Занято! — рявкнул Авалерсов, даже не повысив голоса.
Снаружи помолчали. Потом осторожно постучали ещё раз.
— Очень занято, — добавила она сама — и снаружи стихло всё совсем.
Она тоже удручённо сжала зубы — ещё одна мрачная местная байка обеспечена: Аликс ван дер Хольт заперлась с мужиком в клозете. Шикарно.
— Ну что ж, — пожала она равнодушно плечами. — Говорите. Раз уж выбора у меня совсем нет.
И его глаза сразу недобро вспыхнули. Но только на мгновение.
— У тебя есть выбор. Два чётких таких слова: «Открой дверь». Только ты этой опцией до сих пор не воспользовалась, а просто как заведённая твердишь это «нет». Почему?
За дверью кто-то снова робко потоптался, но им, кажется, действительно было уже всё равно.
— Потому что вы и правда можете стать важным для меня. А это… пугает. Очень сильно. Я бы даже сказала, что мне так нельзя. Но я скажу так: ничьё участие в моих проблемах мне не нужно. И ваше — в том числе.
— Почему?
— Потому что я знаю, настолько это заразительно. Потому что если я позволю себе привыкнуть к тому, что рядом кто-то есть, — я разучусь справляться одна. А мне нельзя разучиваться, потому что потом обязательно приходится учиться обратно, а это обходится уже слишком дорого.
Он молчал какое-то время. Потом усмехнулся — коротко, без тепла:
— То есть ты предпочитаешь тонуть красиво, но в одиночестве.
— Я предпочитаю не тащить никого на дно вместе с собой.
— А ты даже не спросила, умею ли я плавать.
Она подняла на него взгляд — и снова сжала зубы.
— Вы не понимаете. Дело не в том, умеете вы или нет. Дело в том… ну вот, к примеру, вы сами. Вы же наверняка видели этих куриц, что бегают с отрубленными головами, да?
— Видел, да.
— Так вот, я — одна из них. Я — уже мертва, понимаете? Просто ещё шевелюсь немного. Вот и всё.
Он теперь смотрел на неё так... внимательно-внимательно — так разглядывают неисправный механизм.
— Курица, значит. Без головы.
— Да.
— И бегает.
— И бегает.
— И думает, что бежит куда-то.
Она дёрнулась, будто он щёлкнул её по носу.
— Вот именно, что нет, — буркнула она. — Потому что бег — это когда есть направление. А у меня — просто рефлекс агонии, который я выдаю за жизнь.
Он тоже помолчал.
— Да пороть тебя просто надо. Вот и всё.
Она вскинула голову, задетая.
— Что, простите?
— То, что слышала. — Он опять глубоко-глубоко затянулся, а она так и сидела, невидящим взглядом уставившись перед собой.
— Эм… Ремнём, что ли?
Он пожал плечами.
— Не строй из себя невинность.
— Я не строю, я просто пытаюсь понять…
А он медленно затянулся.
— Блин, да трахать тебя надо. Долго, основательно — чтобы вся эта дурь из головы хоть на пару часов выветрилась, а то… Сидишь, блин, тут вся такая красивая и красиво упаковываешь себе диагноз. Курица без головы, агония, рефлекс. Звучит эффектно, аж жалко тебя стало на секунду.
— А на самом деле?
— А на самом деле тебя нужно просто пороть. Аки тёлочку такую упрямую.
И она, вновь мучительно переваривая каждое его слово, не то чтобы опять тупо замолчала в ответ на такое. Нет! Просто до её сознания всё доходило как-то удивительно медленно, но…
Да, судя по тому, что щёки её налились горячим румянцем, а сами её губы сжались в тонкую полоску, до неё всё-таки начал доходить смысл его слов.
— Ещё и тёлочку, — почти пролепетала тихонечко она, и сама словно пробуя это слово на вкус. Оно было… горькое.
А сам мужик и взгляда не отводил, и не смягчался. Просто смотрел, будто знал: она сейчас или сломается, или наконец очнётся.
— Ну да. Хотя бы потому что мне самому намного приятнее думать о тёлочке, которую надо пороть, чем о курице, которая тупо бегает по двору.
— А, — хмыкнула она с горечью снова. — Вы как обычно в своём репертуаре.
— Как и ты сама, когда каждый раз решаешь, что замести всё под ковёр страха, — это намного проще. И потому уже в сотый раз подряд вляпываешься в одно и то же дерьмо.
Пауза.
Густая.
Давящая!..
Но потом она всё же чуть приоткрыла рот... И тут же захлопнула, потому что…
Да, она поняла: он говорил совсем не о порке тела. Он говорил…
— Ну а вы, значит, хотите стать тем, кто скажет "хватит".
— Нет.
Пауза.
— Я хочу быть тем, кто будет делать это вместо слов.
И...
Да, теперь исчезло абсолютно всё: и клозет, и город за окном, и даже свет дня. Остались только он, она и эта прямо-таки безумная честность между ними, которая вот-вот перерастёт во что-то такое, чем нельзя будет больше дышать столь же бездумно, как дышалось часом ранее, — до начала сей катастрофы, ибо...
«Делать» вместо «говорить».
Наверное, так и начиналось безумие.
— А.
— Ага. Потому что я уже понял: ни за деньги, ни за любовь, ни за… просто какую-то там близость ты и порог самой себя не переступишь. Поэтому… Да, Аликс. Простое такое, примитивное физическое чувство — контакт. Это всё, что тебе сейчас нужно. Ну и мне, разумеется.
Она не ответила — голова разом опустела. Вертелось лишь несколько базовых вопросов: готова ли она?.. Да?.. Нет?.. Что она вообще чувствовала?..
И каждый требовал ответа! Которого, разумеется, тоже не было.
— Контакт, значит, — зачем-то повторила она и посмотрела на него. — Половой.
Он же посмотрел на неё так, будто она сморозила какую-то несусветную глупость!..
— Ага. Он самый, блин, половой, блин, контакт, — проворчал он, продолжая смотреть на неё, а она видела теперь в его глазах странную смесь раздражения, иронии и какого-то странного, почти болезненного умиления…
— Однако терминологию ты, Аликс, используешь, мягко говоря, вульгарную, — и он действительно негромко рассмеялся, и этот смех был низким, почти вибрирующим в самом воздухе между ними. — А ведь нам с тобой просто надо хорошенько оттрахать друг друга.
— Вам так хочется думать.
— Мне хочется тебя. Это разные вещи.
Она не ответила. Он тоже помолчал, потом потушил сигарету.
— Но, — его голос стал опасно низким, с той самой хрипотцой, от которой у неё внутри опять всё сжалось. — Если ты всё же хочешь составить официальный отчёт о нашем «половом контакте», я с удовольствием помогу тебе с детальным описанием. По всем пунктам: глубина, темп, интенсивность… М?
— Хам, — нервически выдохнула она.
— И это правильно, — усмехнулся он. — Потому что тебя именно что надо отпороть. Ага. Вот просто пороть, пороть и пороть.
— А… — глянула она на него быстрым взглядом. — Это же и есть ваш фирменный стиль, да? Увидеть девушку в тяжёлом эмоциональном состоянии и… срочно назначить ей себя. Внутримышечно. Три раза в неделю…
— Семь.
— Что?
— Я говорю, семь раз в неделю. Рабочий, кстати, вариант. Особенно когда мозги в кучу.
А она рассмеялась было неуклюже…
— Этот способ никакая медкомиссия не одобрит.
Но даже это его, кажется, не смутило.
— Почему же. Одобрит. Но тебе ведь так страшно, да?
— Мне? С чего вы взяли?
— С того, что причин жаловаться на жизнь и дальше у тебя просто не останется, ведь как следует отпоротая Аликс по определению станет самой толковой тёлочкой на свете, ага?
А она, внезапно поняв, что начисто потеряла контроль над ситуацией, так и пялилась на него в своём горьком удивлении, но он оставался всё так же невозмутим…
— Тёлкой, значит. Ну прекрасно, чё.
— Нет. Не тёлкой, — усмехнулся он мягко. — Тёлочкой. Причём, — усмехнулся он ещё мягче, — моей, разумеется, тёлочкой.
А она смотрела на него, смотрела — и понимала одно: ей было мерзко от этого присвоения, но от его уверенности у неё просто сносило крышу.
— Ну, я, кажется, уже догадываюсь, в чём же разница между тёлкой и тёлочкой, но... Вашей?
— Абсолютно верно. Моей, — и он, поведя плечом, вновь заставил свои мышцы мощно перекатиться под кожей. Татуировка на шее дрогнула вместе с ними — и она, на секунду потерявшая нить разговора снова, разозлилась на себя ещё больше.
А уж когда до неё вдруг дошло, что он и это делал специально…
— Нет уж, — поморщилась она.
— Опять нет? Точно?
Она смерила его быстрым взглядом.
— А. Прикалываетесь? Ну прикалывайтесь. Только «тёлочкой» будете называть меня, только если я сама разрешу.
— О. Вот это уже разговор по делу.
— Поэтому и не думайте, что разрешу.
— Я теперь не думаю. Я теперь жду… Ну серьёзно. Не смотри на меня так. Я ж человек простой: когда ты так смотришь, я начинаю думать, что… — он глухо хмыкнул. — Порка — это наше всё.
— А вы, значит, и правда всегда всё переводите в одно.
— Нет. Иногда в два. Но второе тоже обычно про тебя.
Она же просто кусала себе губы, потому что всё так и было: его горячий взгляд уже совершенно открыто и жадно блуждал по ней — он явно обдумывал, с какой же части её тела он начнёт-таки её оприходование. И именно этот липкий мрак, который она улавливала в его взгляде, не оставлял сомнений: он с самого начала знал, чем всё это закончится…
— Да ладно тебе. Не жмись. Я всё равно её чувствую.
Она же сидела теперь прямая как палка.
— Что?
— Ну да, — выпустил он длинную густую дымку в сторону окна. — Или думаешь, я просто так открыл окно?
— Я ничего не думаю. Я просто хочу знать, почему.
— Потому что я — самец.
Наверное, она опять побледнела.
— И.
— И я, как грёбанное животное, нюхом чую, что между ног у тебя сейчас реально водопад.
— Боже… — резко выдохнула она, но…
Чёрт, она, конечно, знала, что он умел говорить открыто и без стеснения, но такой прямолинейности она не ожидала точно.
Кровь тоже резко прилила к лицу, и теперь этот жар разливался по щекам и ниже.
Сам же мужик наблюдал за ней с этой своей новой полуулыбкой-полуусмешкой: спокойный и явно довольный собой.
— Кошмар, — буркнула она.
— Ну… слов из песни не выкинешь. И это.., — и он вполне себе открыто вновь к ней принюхался, а она и сама вдруг ощутила этот безошибочный запах собственной влаги, что витал между ними…
Что ж. Наверное, возбуждение именно от унижения такого рода — это было и впрямь унизительно…
Однако она действительно была возбуждена — и это тоже здорово пугало, но отрицать их обоюдное влечение? Особенно когда она, как оказалось, и сама так охотно отвечала на эти его мужские потребности?...
— … в общем-то, правильно. Инстинкты, то, сё...
Помолчал.
Она тоже, чувствуя теперь только одно: её нервы были на пределе!
«Омайгад.., — вздохнула вдруг томно и ведьма. — Всё именно так, как пишут во всех этих дешёвых романчиках в мягких переплётах, да? Как оно там? "Когда он, мужчина, к которому так её влекло, в первый раз прикоснулся к ней, её пронзила нервенная дрожь"... Фу. Мерзко, приторно, слащаво, но... Работает же, да?»
И это действительно работало сейчас на полную катушку. И, наверное, именно в этот момент она до конца осознала, что секс у них действительно будет, только не верила пока, что всё действительно заходило настолько далеко.
Сам он тоже просто сверлил её взглядом. Сверлил и улыбался, а она почти не дышала, видя, как яростно он и сам боролся и со своим телом, и со своей… злостью?..
— Только всё намного сложнее инстинктов, понимаешь? Чувства у меня к тебе, Аликс. И их очень много… Правда, основных на данный момент всего два. Первое: отсосать тебя. И второе: вставить тебе. Чтобы… Ну, процессы все эти энергетические запустить, что ли. Коктейль гормональный взболтать. В общем… вдуть тебе как следует, а там.., — пожал он плечами, теперь уже как-то хмуро и настороженно разглядывая её. — Ну да. Глядишь, тебе и самой всё понравится. М?
Сама же она, жутко удивлённая, пока просто заткнулась. Даже понимая, что вела себя как дурная безвольная овца, и понимая, что сам он тоже всё это видел!
И правда: видя, что она ни мычит, ни телится, он с этой же задумчивой улыбкой осторожно отодвинул её косу в сторону, и теперь она так же задумчиво, как и он, смотрела на свою грудь, во всей красе неровно вздымавшуюся под их напряжёнными взглядами.
Странно: она опять не отскочила. И по морде ему влепить она даже не думала. Она просто почти не дышала, видя, насколько быстро при виде этого зрелища и с его губ пропала эта самодовольная улыбка.
И неудивительно: она и сама ощущала теперь сухость во рту, ибо это медленное погружение в бездну даже для неё оказалось соблазнительным…
Очень странно: она же и думать никогда не думала, что всё это может быть настолько манящим!..
— И фермочка твоя молочная.., — улыбнулся чуть шире и он. — Хороша, да.
— Фермочка? — чуть слышно выдохнула она и от неожиданности аж отпрянула от него. — Молочная???
— А какая ж ещё? — не обращая внимания на её возмущение, рассмеялся он чуть слышно. — И... Да-да, — улыбался он, — я ж теперь совсем спать не смогу, думая о том, какое оно всё-таки... ну, там, под тряпочкой. Наверняка ведь... всё такое аккуратненькое, нежненькое, розовенькое... Ага?
И тут она сама аж рассмеялась! Почти истерически, но...
— Какая ж вы всё-таки охреневшая сволочь, дорогой мой господин Авалерсов. И даже не вздумайте на меня обижаться.
Он тоже вполне искренне улыбнулся вновь.
— Я знаю. Просто поверь, милая, всё это очень живо будит воображение, а я, к сожалению, никаких литературных курсов не заканчивал. Так что, любовь моя, ты уж прости меня, но я как умею, так и говорю. И знаешь? — всё посмеивался он. — Может, я для тебя уже и старпёр хренов. Но. Во-первых, ты уже называешь меня «мой». А во-вторых, я и сам, видя перед собой всю эту красоту, понимаю, что мне и самому до полшестого ещё очень рано.
А она просто слушала его, и с каждым словом внутри неё что-то таяло. И даже не из-за сладости фраз — её не было и в помине. И не потому что он так запросто называл её "любовь моя" — хотя от этого мурашки по коже действительно побежали. А потому что…
И тут её щеки снова залило краской, но на этот раз уже не от стыда. От чего-то другого, чего она давно не чувствовала.
— Старпёр, значит, хренов... — пробормотала она почти беззлобно — и вдруг опять улыбнулась. Широко. По-настоящему. Так и не сумев её как обычно потушить своим нарочитым холодом.
— Самокритичненько, ага? — хмыкнул и он.
— И не говорите… — но она опять не договорила. Осеклась. Просто потому что этот невозможный мужик смотрел на неё с таким восхищением, что она начинала сомневаться даже в собственном имени!..
Однако этот обжигающе жуткий гормональный коктейль был абсолютно реален — и с этим срочно нужно было что-то делать.
А ещё она совершенно точно знала, что и в самом деле наговорила ему уже с три короба всякой чуши!..
В то время как сам он — нет. При всей своей потрясающей откровенности он говорил только то, что считал нужным.
И что-то ей подсказывало: он действительно не успокоится, а это значило, что истории между ними точно не избежать, но пока она как обычно блаженно щёлкала клювом, а он, сжав её подбородок чуть сильнее чем нужно, уже вполне себе решительно тянулся к ней с поцелуем.
— Эй.., — изумлённая, выдохнула она снова и, схватив его руку, наконец-то отпрянула от него.
— Так ведь и ты взрослая же, ну, — он же был невозмутим, как танк. — И ты прекрасно знаешь, что должна сейчас сделать.
Она метнула в него ещё один яростный взгляд, но и в этом гневе была лишь отчаянная попытка защититься. Лгать же себе в самом главном больше не получалось — всё её тело кричало о том, насколько он прав, ибо всё происходило именно так, как было заложено самой природой и инстинктами: он, она и это невыносимое, плотное напряжение между ними!..
А ещё была улыбка. Та самая улыбка человека, который знает — победа уже рядом.
Потому что она и сама её чувствовала. Как…
Как какую-то грёбанную неизбежность!..
Потому что всё так и было: её сердце колотилось так сильно, что казалось — вот-вот выскочит и бросится к нему само.
— Вот видишь, — буркнул и он, задумчиво её разглядывая. — Опять молчишь… А лучше бы сказала уже, что идёшь за меня. Потому что это основное моё условие, по которому я готов согласиться с тем, что всё это, — указал он на себя, — будет только твоим.
— Вы сумасшедший, — глухо отозвалась она, а он вновь невозмутимо развёл руками.
— Не, я не сумасшедший. Я всего лишь свой функционал тебе объясняю. Который на самом деле очень простой, — так же настороженно глядя на неё, так и гнул он свою линию. — Ты, красавица, идёшь за меня замуж. Со всеми вытекающими. А я для такой жены, как ты, делаю всё. Ты, главное, смотри на меня вот так, как ты сейчас смотришь. Всегда. И тогда это, — указал он пальцем на свою голову, — и это, — указал он и на сердце, — будет только твоим.
А она, всей своей жалкой душонкой разволновавшись ещё больше, просто хлопала на него ресницами.
Потому что сказать «да» — это же не просто слово. Это же надо тогда рассказать ему. Всё: и про кровь, и про анализы, и про тот самый диагноз, который она носила теперь в себе. Как клеймо — и молилась, чтобы ей никогда не пришлось показывать его кому-то.
Особенно такому человеку, как он. Ведь он как раз из тех, кто или сразу разворачивается и уходит, или остаётся — но тогда уже навсегда, со всей своей неистовой прямотой и упрямством, с которым он сейчас требовал от неё немедленных ответов.
«Господи, ну какое замуж», — пронеслось у неё опять в голове, и внутри стало тошно, будто она снова оказалась на приёме у врача, слушая равнодушный голос, зачитывающий цифры её показателей.
Она открыла рот, чтобы сказать хоть что-то — правду ли, отговорку ли, сама не знала — но вместо слов вырвался только хриплый, сорванный вдох…
Что ж, это дурацкое, почти пограничное состояние — когда видишь чуть дальше, чем дозволено — было ужасным.
И сегодня оно происходило с ней снова, и она, попросту не зная, что делать с этой своей проклятой способностью заглядывать в собственную бездну, твердо, как «Отче наш», знала самое главное: никакого права поступать с ним так, как ей сейчас отчаянно хотелось, у неё не было, а это значила, что нужно было начинать рубить правду такой, какой она была.
— Ну что ж, — грустно усмехнулась она, а потом, положив руку на его руку, с силой сжала её. — Тогда мой ответ «нет».
Он замер. Потом медленно отодвинулся. Ровно настолько, чтобы она могла дышать.
— Ну что ж. Нет — значит нет.
Она же, изумлённая столь стремительным отступлением, смотрела на него ошарашенно.
— А.
Он же глухо усмехнулся.
— Опять охренела?
Она, тоже чувствуя, что всё опять пошло как-то… не так, пожала плечами.
— Честно говоря, да.
— Ну и правильно. Или ты реально думаешь, что я дрессировщик?
По двери опять нервно застучали, но он даже не повернул головы.
— Ну чё сидишь-то? Иди. Открывай дверь. И не ври себе больше, будто бы женское «нет» — это завуалированное «да».
И теперь он со странным, даже вульгарным любопытством всматривался в её лицо. Она тоже смотрела и видела, как ходили его скулы...
Потом она тихо отсела от него ещё дальше, и он кивнул.
— Вот и хорошо. Теперь я всё понял.
А она в отчаянии зажмурилась. Что ты понял-то, дурачок? — чуть было не вырвалось у неё, но потом она внезапно успокоилась, а потом столь же разочарованно начала застёгивать свой пиджак на все пуговицы…
— Ну чё? Готова?
Она вздрогнула. Потом снова посмотрела на себя — выглядела она опять безупречно.
— Да.
— Значит, идём.
Она медленно поднялась с диванчика, ощущая тяжесть в груди, а он…
Он, этот красавец, стоял у двери — высокий, собранный, без тени разочарования на лице. И он просто ждал.
Её.
А она так и хотела крикнуть ему: «Так нечестно!», но не могла. Потому что знала: скажет эту фигню — и всё рухнет окончательно.
Идиотская ситуация: он дал ей выбор, а она даже не понимала, нужен ли он ей именно… такой. Точнее, понимала, но внутри цвёл и пах он: тот самый — глухой и липкий — страх.
Диагноз. Её тихий, но верный приговор, который она носила в себе, как тайную грязь, навсегда отрезавшую её от возможности быть «чистой» и полноценной в чьих-то руках. А сейчас, когда она смотрела на этот идеальный мужской механизм, ей и вовсе казалось это почти преступным: даже просто хотеть его — такого цельного, такого великолепного!..
Наверное, это было по-настоящему иронично: она, не менее великолепная Сашенька Эккерт, ещё недавно считавшая, что ей принадлежит весь мир, теперь превратилась в бракованную особь, для которой любая близость превратилась отныне в зону риска, а её собственная ценность — в пыль…
Рука, вдруг воткнувшаяся в косяк прямо перед ней, остановила этот поток обречённости, и она вновь непонимающе уставилась на него.
— Что…
Но он не сказал ни слова. Он просто перекрыл ей дорогу, встав между ней и выходом — и они снова оказались лицом к лицу. Очень близко. Только теперь уже без страсти. Без игры. Одно лишь напряжённое молчание двух людей, которые вдруг осознали: они оба стоят на краю пропасти… но смотрят в разные стороны.
Она замерла под его взглядом — тяжёлым как свинец и пронзительным до мурашек по спине…
А потом он опять медленно поднял руки. Обе! И она уже хотела было отшатнуться от него как ошпаренная!..
— Тихо, — сказал он негромко, но явно приказным тоном. — Я не собираюсь тебя обнимать. Просто… — и он аккуратно расстегнул застёгнутую пуговицу пиджака. — Ты неправильно застегнула пуговицы — и это некрасиво.
Что ж, самая верхняя пуговица и впрямь оказалась застёгнутой не в ту петлю — и ниже тоже всё пошло криво и косо, а ведь она так хотела быть хотя бы в этом идеальной!..
А теперь сам Авалерсов поправлял её одежду с такой бережной точностью, какой она от него вообще не ожидала. А самое главное — больше никакого сарказма. Никаких шуток. Лишь маленький жест заботы о человека, от которого она его меньше всего ожидала сейчас…
— Я, в общем, хочу… — заговорил он после паузы снова. С задумчивостью человека, который уже даже не скрывал, что устал притворяться, что играет. — В общем, я хочу не просто додумать причину, что, чёрт возьми, происходит с тобой вообще. Потому что на деле всё чаще всего оказывается гораздо сложнее. Я хочу, чтобы ты... ну просто послала меня так, чтобы я понял, что я реально тебя достал. Иначе я не остановлюсь. Пока мы с тобой реально не подерёмся. Потому что да — я реально туп, глуп и примитивен. Как и все мужики. Только я — вдвойне.
Эта речь ударила её ещё больнее любых его других колкостей или вольностей, потому что она же и подтверждала: он и в самом деле видел её трещины гораздо чётче, чем она сама...
— А, — наконец, глухо сказала и она. — У вас и правда… всё серьёзно, да?
— Да.
— Ясно, — и она, наконец-то приведя свои растрёпанные пёрышки в порядок, в отчаянии усмехнулась снова. — В общем...
Он тоже улыбнулся.
— Да ладно. Давай уже, скажи мне всё в лицо. Я, в общем-то, давно уже готов.
Но она лишь вздохнула, а потом, решившись, пожала плечами сама.
— Вот и мне самой иллюзии питать не хочется, потому что да, не спорю, мужчина вы видный. И вы сами знаете об этом.
Он пожал плечами.
— Знаю что?
— Что вы производите определённое впечатление на дамочек вроде меня.
— Да ладно, — хмыкнул он. — Я, может быть, и был бы рад побольше да почаще любезничать с девушками, но сейчас я... Не, — поморщился он, — я уже давно больше не "душа нашей компании". Я больше "трындец нашей компании", потому что теперь я занят исключительно строительством крепкого фундамента. Зануда я, в общем. Но так нужно, чтобы... всем было хорошо.
Он наконец перевёл на неё взгляд — прямой, тяжёлый, лишённый теперь всякого кокетства, а внутри у неё опять всё сжалось от этой его почти болезненной искренности — о чём бы он ни говорил.
Удивительный человек.
Вот она и смотрела на него тоже, а внутри шевелилось опять что-то среднее между раздражением и странным, почти болезненным любопытством.
«Зануда». «Фундамент».
— А… — и она вгляделась в него ещё внимательнее. — Так вы, господин Авалерсов, даже не музыкант, значит, больше, вы… бобёр-строитель???
Авалерсов замер. Она, в общем-то, тоже.
На мгновение повисла такая тишина, что было слышно, как где-то снаружи громко сигналит машина…
Что ж, он явно тяжко переваривал услышанное, но потом... Да, его брови медленно, одна за другой, поползли вверх, а его плечи начали мелко дрожать, а потом…
Да, сначала это был просто сдавленный звук в горле, но через мгновение он издал короткий, резкий смешок, который перерос в полноценный, хриплый хохот.
Она же как заворожённая смотрела на него.
— Бобёр? — переспросил он, качая головой и глядя на неё теперь с какой-то совершенно новой, искренней симпатией. — Серьёзно? Я тут… душу тебе, значит, изливаю, рассказываю про любовь, верность и фундамент жизни, а ты…
— А я, — послушно кивнула она, — только что назвала вас бобром — и это тоже серьёзно.
— А.
— Ну да. Раз вы назвали меня «тёлочкой», значит, мне можно назвать вас «бобром».
И в его глазах снова заплясали те самые черти, только теперь в них не было голода — только чистый, неразбавленный азарт.
— Ну, — ухмыльнулся он, и эта ухмылка тоже стала самой живой из всех, что она у него видела! — Раз уж я теперь официально «бобёр», то имей в виду: бобры очень упрямы, когда строят свою плотину, так что… Да, ты права: я — очень целеустремлённый бобёр.
И, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в ответной, совершенно невыносимой улыбке, она прикрыла рот рукой, ловя себя на том, что и впрямь до боли хочет провести всю свою жизнь вот так — рядом с ним. И не просто стоять подле него вот так — жалко, трясясь от страха и непонимания, а иметь возможность запросто, без стеснения и вопросов льнуть к его груди и слушать, как бьётся его сердце...
Мерно так, спокойно: тук-тук, тук-тук...
По крайней мере, именно так и трепетала жилка на его могучей шее: тук-тук, тук-тук…
О да, сердце этого красивого и сильного мужчины.
Тук-тук...
Ну право же: изумительнейшая музыка!..
— Достал я тебя уже, да?
Она вздрогнула, потом резко взглянула на него.
— Что?
— Я говорю, я достал тебя уже. Ага? — его голос стал непривычно тусклым, почти глухим, хотя в глазах всё ещё тлел тот самый озорной огонёк — да, он не отстранился, а наоборот, чуть склонил голову, изучая её лицо так, словно пытался прочитать между строк то, что она так отчаянно хотела бы скрыть.
Но.
Она скользнула по нему задумчивым взглядом.
— Почему же. Мне всё нравится. Мне нравится быть с вами, говорить с вами. Мне нравится, как вы смотрите на меня и… В общем-то, это правда: я и сама совсем не против подзависнуть с тем, кто мне нравится.
— Например, со мной.
— О да, — вздохнула тяжко она, всем своим существом чувствуя теперь, как одна за другой рвались теперь те ниточки, что уже чуть было не связали их в одно целое. — Мне даже думать об этом нравится.
— Ну и в чём тогда дело?
— Потому что думать об этом — это всё, что я могу себе позволить, — и она, прямо-таки сжимаясь от страха и трепета, усмехнулась в ещё большем отчаянии, а он, теперь явно озадаченный, наконец, хмуро, почти по слогам спросил:
— По-че-му?
— Ну.., — взяла она ещё пару спасительных секунд…
А потом и правда ощутила: она действительно вернулась — эта её спасительная серая уравновешенность. Уже совсем привычная, — с таким же привычным спокойствием поняла вдруг она, ещё пару мгновений назад сжимавшаяся в тоске и отчаянии.
— Потому что я, господин Авалерсов, полгода назад получила положительный результат на гепатит. Тот самый. Который передаётся через кровь и… контакты. Половые. И это именно то, о чём вы должны помнить, если вдруг всё же наберётесь смелости со мной зависнуть. Ну или же опять начнёте звать замуж.
Какое-то время он просто молчал. Она теперь тоже…
— А конкретнее? В? С?
— В.
— Понял. — Опять помолчал. — Ну чё молчишь-то? Дальше давай.
Она нахмурилась.
— Дальше? Так это и есть главная причина, почему вам самому нужно знать, с особой какого толка вы пытаетесь сейчас иметь дело.
И опять — он даже не заёрзал. Просто сидел, внимая каждому её слову, как если бы это было самое важное на свете.
— И.
— И рассказываю я вам про неё только потому, что мне самой нужно вспомнить своё место во всей этой сраной иерархии.
И лишь когда он понял, что она закончила, он медленно провёл ладонью по лицу и глубоко вздохнул. В его глазах тоже мелькнуло что-то тяжёлое — не страх, а, скорее, полное осознание серьёзности ситуации.
— А, — буркнул он глухо снова. — Ну и где оно?
— Так ясно же где — у шконки.
А он просто смотрел на неё и молчал, и впервые за весь разговор его лицо не выражало ничего ясного – ни насмешки, ни раздражения, даже лёгкого интереса. Просто пустота.
Она не знала, хорошо это было или плохо… До тех самых пор, пока он не произнёс:
— Значит, гепатит. В.
И произнёс он это слово так тихо, будто сам пробовал его на вкус — и, конечно же, его привкус ему тоже очень не понравился.
— Он самый, да.
Секунд десять он опять молчал, не сводя с неё взгляда, но глядя словно сквозь неё, будто прогонял информацию через какой-то свой внутренний фильтр.
— Ладно, — сказал он наконец. Ровно. Почти равнодушно, но в этом тоне чувствовалось — всё совсем не «ладно». — Хотя… Нет, мне, конечно, дико не нравится, что в нашу с тобой идеальную и очень опасную химию вмешалась эта биологическая дрянь, просто… — он на мгновение замолчал, по-прежнему задумчиво глядя куда-то сквозь неё. — Нагрузка-то вирусная какая сейчас?
И она действительно вздрогнула от этого внезапного вопроса, который ожидала услышать от врача-диагноста, но никак не от господина Авалерсова.
— Неопределяемая. Уже три месяца, — ответила она, и голос её прозвучал на удивление глухо.
Авалерсов коротко, почти неощутимо кивнул, а она невольно отметила: надо же, он не выглядел испуганным или брезгливым. Скорее, сосредоточенным, как перед сложной технической задачей.
— Фиброскан, УЗИ. Или… — он нахмурился, явно пытаясь вспомнить правильный термин, — ну что там с тобой ещё делают.
— Ну да, — кивнула она. — Последний — три недели назад. Ничего значительного. По биохимии тоже всё спокойно, — коротко буркнула она, чувствуя, как жарко ей становилось под его взглядом снова. Только теперь это было другое напряжение. Совсем другое.
Он тоже замолчал. Секунд на десять опять, и это молчание было тяжёлым, почти осязаемым, однако…
— Вот видишь, — коротко кивнул он. — Не совсем уж ты и «безнадёжная».
И она почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло. Не от облегчения — нет. Она всё ещё боялась. Боялась своей болезни, последствий, будущего, своего влияния на других.
А теперь она смотрела на него — и глазам своим не верила: он смотрел на неё совсем не с ужасом. Он смотрел на неё с интересом, и в этом было что-то странное. Почти… успокаивающее?
— Не совсем безнадёжная? — переспросила всё же она тихо, почти насмешливо.
Он пожал плечами:
— Да. Потому что всё, что я услышал, — это, конечно, плохо. Но в контексте — новости очень даже неплохие. Я бы даже сказал, что очень хорошие.
Она опять хлопнула ресницами. Раз. Два. Однако мысль и правда была пронзительная — он что, и правда не считал её монстром???
Да, — вдруг заметила она, — он медленно, почти незаметно сократил между ними дистанцию, хотя ожидала она прямо противоположного!
А он вместо этого просто смотрел на неё так, будто пытался разглядеть саму болезнь, затаившуюся в её крови.
— Партнёры за это время были? — спросил он, и в его голосе промелькнуло вдруг чего-то очень похожее на собственническую ревность.
Она вскинула на него взгляд — резко, будто он её опять словесно ударил.
— Я… я не поняла, это что, допрос?
— Это всего лишь анкета. Медицинская, — коротко отрезал он, даже не шелохнувшись и продолжая смотреть на неё в упор. — Мне нужно знать, с чем я имею дело, а не в кого мне влюбляться, когда я уже.
И тогда она почти хмыкнула! Но…
— Был. Один. Полгода назад. Ещё до оглашения результата.
Он едва заметно сдвинул брови — жест короткий, явно оценивающий.
— И он знает.
— Конечно, да. Поэтому я и с ним не спала уже полгода.
— А, — коротко хмыкнул он, и в этом звуке послышалось что-то вроде одобрения её честности. — И все эти проблемы у вас появились именно из-за болезни.
— Да.
— Ба, — и его губы скривились в брезгливой усмешке. — Так он ещё и трус?
— Нет, не он.
— А.
И в этом «А» она услышала столько искреннего недоумения, словно он только что столкнулся с какой-то совершенно новой, доселе неизвестной формой идиотизма.
Впрочем, так оно, наверное, и было.
— Это, значит, ты ему все мозги сделала, а он, значит, был не прочь.
— Он и сейчас не прочь, но... Да, он действительно имеет дело с такой дурой как я.
И он снова посмотрел на неё.
— Понял, — тихо сказал он и кивнул, будто закрывал пункт в длинном списке. На лице — ни облегчения, ни жалости. Просто сбор информации.
Какое время они и впрямь молчали, потому что всё так и было: она только что поставила жирную точку в этом спектакле, а он…
Да, — вгляделась она в него снова, — он, кажется, пока ещё даже не понимал, куда ему падать, и от этого ей было как-то очень невесело весело.
Наконец, он и впрямь как-то невесело усмехнулся.
— Ну да. Кажется, это и есть твой фирменный почерк — добивать напоследок так, чтобы гарантированно убить всю романтику к чёртовой матери.
— Так вы сами просили меня объяснить причину моего мозгоёбства. Я и объясняю: это не вы какой-то там... не такой, нет. Это мне нельзя так близко. Вот и прекратите уже загонять свою самооценку под плинтус. С вами всё хорошо.
— И?
— Ну... Собственно, я уже сказала всё, что хотела… А-а. Так вам вердикт окончательный, что ли, нужен?
— Да.
— О боже, мужчина…
И она сдавленно рассмеялась, но…
Нет, сам он нисколько не смеялся, посему и она, искоса взглянув на него снова, так же глухо договорила:
— Так я ж всё уже рассказала, и теперь вы просто должны принять это как аксиому — мне и с вами не по пути. Вот и вы — остыли бы уже, потому что дальше — всё. Абзац. Конечная, где ваша великолепная мачо-игра упирается в суровую реальность.
Он же просто помолчал.
— Абзац, значит, — сказал он наконец тихо, и в его голосе не было ни капли той обычной его сухости. — Конечная, значит.
— Да.
— А хочешь знать, что я думаю сам про эту твою «конечную»? — и он опять сделал кавычки в воздухе!
У неё же в горле вдруг перехватило так, что говорить стало физически невозможно, но, кажется, ему и не нужно было, чтобы она опять заговорила. Просто потому что говорила она полную дичь — и сама это слышала!
— Я думаю, что ты и сейчас всё сделала правильно. Сказала как есть, без соплей, без игры на жалость. Разложила по полочкам, как будто отчёт в налоговую сдавала. И я это уважаю — редкая, знаешь ли, у тебя порода… Ага, очень редкая: когда кто-то может вот так — прямо в рожу. Всё как есть.
— И?
— И это значит, что ты решила, что теперь мне нужно встать и уйти. Правильно?
Она же смотрела перед собой как дурочка.
— Правильно. Однако мне сдаётся, что вы… и правда чего-то не понимаете...
— Я всё понимаю, — перебил он, как отрезал. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. И да, чтобы ты знала — мне, если что, нравится не концепция явления под названием «Аликс ван дер Хольт». Нет. Мне нравишься ты. Целиком. Даже с этим твоим дурацким умением видеть на два шага дальше, чем нужно, и решать за других, что нужно им.
Мрачная, хмурая, побледневшая, она подняла на него глаза — и в этот момент вся её серая уравновешенность, которая должна была принести ей её привычное равнодушие, треснула окончательно, без остатка.
— Вы и правда просто не понимаете…
Он же молча притянул её к себе — не как обещание, не как жалость, а просто крепко и так тесно, что она плечом почувствовала, как колотится его сердце — точно быстрее, чем должно быть у человека, который «просто собирает информацию»!..
— Я всё отлично понимаю, Аликс, — его голос опал, став низким, почти интимным, вибрировавшим где-то в районе солнечного сплетения. — И вижу я сейчас перед собой совсем не дуру. А вот надломленную, но отчаянно красивую женщину — вот это очень даже вижу.
Она закрыла глаза, на мгновение действительно позволив себе просто плыть в этом тесном, обжигающем объятии, где его сердце билось в унисон с её собственным хаосом.
— Красивую, значит... — прошептала она, и в этом шёпоте не было ни капли кокетства, одна лишь горечь, почти болезненная.
— Слушайте, а вы всегда так виртуозно подбираете слова, когда нужно обезоружить? — она чуть отстранилась, но лишь для того, чтобы оказаться лицом к лицу с ним, глядя на него снизу вверх.
Он не улыбнулся, его взгляд стал тяжёлым, почти осязаемым.
— Только когда это действительно того стоит.
И она опять стихла, потому что просто не знала, что делать с этой внезапной, пугающей близостью! Она просто понимала, что господин Авалерсов — это крайне опасный человек…
— А ещё мне надо, чтобы ты знала: я и сам привит от этой дряни.
Она уставилась на него.
— В смысле?
— В том самом, что… нормально так привит, с антителами. Так что драму про мой героизм оставь кому-нибудь, для кого слабоумие и отвага — не пустой звук. Не. Я не такой. Это просто от того, что я не боюсь этой дряни, — тихо сказал он. — Потому что знаю про неё намного больше, чем тебе кажется.
Она же молча слушала, попутно уловив и то, что её собственное дыхание тоже стало чуть ровнее — как будто его слова создавали вокруг неё какую-то невидимую защиту.
Значит, он знал про эту дрянь. Не понаслышке. Не из теории, но…
Почему? Откуда?..
Но спрашивать что-то она пока не решалась. Просто беспомощно вкуривала: он и правда не смог бы так спокойно об этом не говорить, если бы сам с этим не сталкивался…
— То есть... вы... — она опять запнулась, тщательно подбирая слова, но потом просто пожала плечами. — И сами, значит, болеете этой дрянью?
— Не я. Моя бывшая. Ещё тогда, когда мы оба считали себя бессмертными, — он сделал в воздухе кавычки, — и, как потом выяснилось, туповатыми. И прожили мы с этим три года. Наверное, и дольше бы прожили, но она умерла. Причём, не от дряни даже. От передоза, — он говорил ровно, почти равнодушно, но последнее слово рухнуло между ними тяжёлым маревом.
Он помолчал. Она тоже никак не могла найти нужных слов.
— Так что не надо рассказывать мне, как это выглядит со стороны. Я знаю… А ещё я знаю, что диагноз не делает человека ни грязным, ни мёртвым. Что с ним живут и очень даже чертовски хорошо проводят время.
Он посмотрела на него в упор.
— И даже не боятся заразиться?
— Включив мозг, прививки и контроль? — усмехнулся одним уголком рта. — Нет. Так что с медициной я способен разобраться сам. С рисками — тоже. Ну а ты… Вот скажи прямо: ты ведь уже решила, что диагноз делает тебя грязной, да?
Она же смотрела на него, почти не дыша.
— Да, именно так ты и решила. Ну а я же хочу, чтобы ты прекратила назначать себе цену моими руками и просто взяла меня на свидание со своим инфекционистом. Ну, — хмыкнул он глухо, — если у нас всё же получится реально законтачить. Причём, не для того, чтобы я тупо контролировал и тебя, а для того, чтобы я… ну просто не умничал там, где надо просто спросить врача. М?
— А вы и правда отчаянный.
— Ты думаешь, мне это нравится? Нет. Тебе, думаю, тоже не фан. Но вот что мне нравится ещё меньше: ты всё время что-то путаешь. А ведь это не приговор и не характеристика твоей ценности. Это болезнь. Которую ведут. Контролируют. И с которой живут вполне нормально. Конечно, если не делают вид, что её нет совсем. Просто не путай их больше — вот и всё.
Она ничего не сказала, лишь понимала, что с каждой его фразой что-то внутри неё рассыпалось — не в плохом смысле. А как будто кто-то снял тяжесть с плеч, которую она теперь с такой любовью таскала на себе.
Сам же Авалерсов, в отличие от неё, говорил об этом так… просто. Без жалости. Без ужаса. Просто констатировал факт: «Да, это сложно, но это не делает тебя монстром».
А ещё он сказал главное — с этой гадостью просто «живут».
И вдруг она поняла: а ведь она и в самом деле не думала о диагнозе как о чём-то временном! Только как о метке на лбу для всех вокруг!
Но этот же мужик...
Он смотрел на неё так же спокойно — даже сейчас, после всех этих слов про прививки и инфекционистов. Как будто она и в самом деле была обычной женщиной. Не прокажённой. Не изгоем, а той самой Сашенькой Эккерт, под ногами которой валялся весь мир…
— И… Я, конечно, никогда не думал, что мне придётся говорить самой Аликс ван дер Хольт такие вещи, но… Понимаешь, любовь моя, в чём тут фишка?
Она бросила на него ещё один короткий взгляд.
Надо же. «Любовь моя».
Он опять сказал это. Почти небрежно. Будто так называл её всегда.
Отлично.
Значит, теперь, помимо диагноза, ей предстояло пережить ещё и то, что этот мужчина решил называть её так, будто у неё и в самом деле было право на нежность, да?..
— В том, что, — продолжил он тем временем тихо, — на свете есть вещи куда более заразные и смертельные, чем любой диагноз. Например, эта твоя привычка застёгивать пиджак на все пуговицы, когда на самом деле ты хочешь, чтобы его... ну просто разорвали в клочья. М?
Её глаза внезапно стали влажными.
И прежде чем осознать своё действие, она резко прижалась лбом к его плечу — только чтобы скрыть своё бесстыжее лицо!..
А потом вдруг почувствовала — его дыхание коснулось её виска. Медленно. Осторожно. Будто он боялся, что если сделает это резче — она рассыплется у него в руках.
А она и правда замерла, потому что понимала: всё, конец. Та «опасная игра», что началась почти небрежно, слово за словом, была окончена: она проиграла её. Однако поражение это оказалось пугающе сладким, потому что оно не имело ничего общего с её привычными неврозами от размышлений о добре и зле, о добродетели и пороке, об аде и рае.
Её поражением стал он — этот большой, состоявшийся и просто очень тяжёлый во всех отношениях мужчина, который, кажется, даже сейчас точно знал, что делал. Ведь даже сейчас он вёл себя так, будто ничего не было, — и это его спокойствие ломало её оборону сильнее любого напора.
Что ж.
Внутри стало вдруг на удивление тихо. И от этого спокойнее, потому что…
Да, её просто держали. Крепко. Тесно. Так, что кожа её всё ещё хранила тепло от поцелуя в висок.
— Эх ты, — тихо сказал он, — ёжик ты мой игольчатый.
И она опять тихо замерла.
— Ты же меня и правда не знаешь — и это нормально. Поэтому я хочу, чтобы мы с тобой.., — и он развёл в недоумении руками — как будто сам не знал, что сказать дальше. — Ну просто… подружились, что ли.
Слово повисло в воздухе. Какое-то… глупое и неуместное. Как будто он сам не расслышал, что сказал.
Она тоже молчала. Долго. Настолько, что он, кажется, успел весь напрячься по-новой, явно готовясь услышать в ответ что-то похожее на пощёчину.
— Подружились, — произнесла она наконец. Голос и правда был странный — тихий, ровный, без всякой злости. — Вы это сейчас сказали держа меня… вот так?
— Ну… да.
— После всей этой жести.
— После всей этой жести, — повторил он, и в его голосе впервые за весь разговор мелькнула неуверенность, явно редкая гостья в его суровой жизни.
— Ну и дурак же вы тогда, — сказала она просто. Без обиды. Без насмешки. Просто как её собственный диагноз.
— Знаю, — он вздохнул, и в этом вздохе действительно была вся тяжесть человека, который только что сам себе выстрелил в ногу. — Само вылетело. Не то хотел сказать.
— А что хотели?
И теперь он замолчал, не разжимая рук и продолжая держать её так же крепко, как и прежде, — будто слово «подружились» было случайной опечаткой, которую можно было исправить, просто не отпуская.
— Не знаю ещё, — признался он честно. — Просто… вынужден признать, что, оказывается, в жизни есть такие вещи, которые… ну реально сильнее моей воли, мозгов… Опыта, наконец. Знаю только, что, — хмыкнул он глухо, — отпускать тебя никуда не собираюсь. А слово я ещё обязательно подберу.
Она тоже хмыкнула — почти беззвучно — и осталась сидеть, прижавшись к нему и слушая, как его сердце медленно, но верно возвращалось к своему обычному, суровому ритму и...
Да, просто сидела. Не двигалась. Даже дышала осторожно, будто боялась нарушить это хрупкое равновесие между ними. Не воспротивилась даже тогда, когда поняла, что её голова и правда просто лежала на его плече — тяжёлая от усталости, эмоций и всего того шторма, что бушевал внутри неё последние полчаса.
Просто сидела и слушала, как бьётся его сердце… как он иногда сглатывает… услышала даже едва уловимый запах машинного масла на нём — наверное, работал в каком-нибудь гараже...
И это было странно.
Уютно. Даже как-то… слишком по-домашнему для двух людей, которые только что пережили такой жёсткий разговор и до сих пор торчали в запертом изнутри казённом «толчке».
А самое главное — никто не извинялся. Никто не целовался. Они просто были рядом — без слов. Без игр…
— Ну что? Ты готова?
Голос опять донёсся откуда-то из дымки.
— Что?..
— Я говорю, нам идти надо. Ты готова?
— А, — встрепенулась она. — Да. Да, я готова.
А он опять лишь глухо хмыкнул.
Избранница. Наваждение 16
© Copyright: Лилл Байкофф, 2026
Свидетельство о публикации №226090902018
Свидетельство о публикации №226090902018
Рецензии