Фрик Аделька, или Питерский синдром

            Аделька была не то чтобы фриком в классическом понимании этого слова. Она не красила волосы в цвет сигнальной ракеты и не носила ботинки на платформе высотой с Останкинскую телебашню. Фриковость Адельки заключалась в ее абсолютной, дистиллированной питерскости. Не понятно??? А я объясню…
           Она родилась ровно в ту минуту, когда над Невой столкнулись два циклона — скандинавский депрессант и атлантический невротик. С тех пор она так и жила: меланхолия снаружи, экзистенциальная паника внутри. Работала Аделька куратором метафизических выставок в котельной на улице Решетникова, которая по документам числилась «пространством современного искусства "Фрик-Аделька"», а по факту торговала хот-догами с маринованным имбирем и вела платные лекции о том, как правильно страдать под музыку группы «Кино».
          В это утро сердитый серый пух петербургского неба давил на город особенно усердно. Прямо-таки нагнетал атмосферу. Аделька вышла из своей парадной во двор-колодец на Петроградской стороне, задрала голову вверх и привычно поздоровалась с небом. Небо ответило мелкой, занудной моросью прямо в левый глаз.
          — И тебе привет, перфекционист несчастный, — буркнула Аделька, раскрывая зонт-трость.
           Ее путь лежал через знаковые места силы, где грань между реальностью и бредом истончается до состояния  бумаги для суши.
      
           Остановка первая: Ротонда на Гороховой

           Ротонду Аделька называла «прачечной коллективного бессознательного». Здесь всегда пахло мокрыми валенками, ладаном и несбывшимися надеждами 1905 и 1993 года. На верхней площадке, там, где стены закручиваются в невозможную спираль, сидел местный философ Гриша-Статор. Он был одет в фольгу от сигаретных пачек и держал в руках банку из-под килек в томате, наполненную дождевой водой. Он был подозрительно похож на Серегу Шнура. Но как Вы понимаете, это был не Шнур…
         — Присаживайся, душа моя, — проскрипел Гриша, указывая на ступеньку рядом. — Я тут доказываю теорему Грефа-Набиуллиной о недостижимости нирваны при наличии ипотеки. Смотри: если вектор твоего духовного роста направлен строго вверх, к свету, а гравитация кредитного договора тянет тебя вниз, в бездну банковской системы, то точка пересечения неизбежно окажется в отделе готовой кулинарии и алкогольного отдела «Пятерочки»...
             Аделька села. Из стен Ротонды, как обычно, сочилась чужая боль. Сегодня это была тоска молодого Гоголя, который никак не мог дописать второй том «Мертвых душ», потому что у него закончились черные чернила, а синие казались ему слишком жизнерадостными.
            — Гриш, — тихо сказала Аделька, глядя, как у него вода в банке из-под килек начинает медленно вращаться против часовой стрелки. — Как думаешь, мы существуем?
             Гриша-Статор тяжело вздохнул, отчего его головной убор из фольги издал звук расстроенного баяна.
            — Адя, ну вот смотри. Ты сейчас сидишь в центре аномальной зоны, пьешь мой настой пустырника из крышки термоса, слушаешь призрак Гоголя, и спрашиваешь меня, существуем ли мы? Да мы настолько существуем, что нас уже пора штрафовать за незаконное уплотнение эфира и повышенное потребление кислорода! Твое существование имеет массу покоя примерно в три неоплаченных кредита  и одну глубокую душевную травму. Вот это и есть материя!
            Дождь усилился. Вода в банке Гриши поднялась маленьким смерчем и выплеснулась прямо на кеды проходящего мимо туриста в панаме. Турист икнул, перекрестился, помянул всуе Господа Бога и исчез в портале ближайшей арки.


              Остановка вторая: Семимостье и канал Грибоедова

             От Ротонды Аделька двинулась пешком, срезая углы через такие дворы, где время, судя по запаху кошек, остановилось еще при Брежневе. Ее целью было Семимостье. Место, где исполняются желания, но только те, которые ты забыл загадать.
           Она встала на Пикаловом мосту, спиной к Никольскому собору. По правилам питерской магии, нужно было закрыть левый глаз, задержать дыхание и попытаться сосчитать все видимые мосты. Но Аделька правила игнорировала. Она просто смотрела на воду канала Грибоедова.
             Вода здесь никогда не была просто водой. Это был жидкий архив всех пролитых в городе слез, недопитого кофе и дешевого портвейна. 300 с лишним лет – это Вам не шутки. В мутной ряби отражалось не небо, а потолок коммунальной квартиры на Васильевском острове, где в 1987 году один непризнанный гений объяснял другому, почему Достоевский был неправ насчет слезинки ребенка.
           — Слезинка-то высохла, а паркет скрипеть остался, — задумчиво произнесла Аделька вслух.
           Из воды высунулась голова местной русалки. Русалка была интеллигентной, поэтому вместо чешуи на ней был махровый халат бордового цвета.
           — Адька, зараза, опять мою гладь тревожишь своим когнитивным диссонансом? — булькнула она. — Чего надо? Могу плеснуть пару кубометров первородного греха, недорого отдам, самовывоз со дна.
          — Плыви, Глафира, — отмахнулась Аделька. — У меня своих грехов тонна, я их в рюкзаке таскаю, спину сорвала намедни. Скажи лучше, зачем мы ищем смыслы, если финал у всех один — сырость и старость ?
          Русалка Глафира поправила тину на голове, имитирующую каре:
           — Смыслы нужны, деточка, чтобы было чем занять руки, пока ноги несут тебя в сторону крематория. Без смысла человек становится прозрачным, как пакет из «Дикси». Его ветер носит. А смысл — он как скотч. Обмотался им, вроде и форму какую-никакую имеешь. Правда, воняет потом одинаково безнадежно.
          Глафира нырнула, оставив на поверхности круги, которые сложились в схему идеального метрополитена Санкт-Петербурга, включающего станции «Светлая Печаль» и «Выход-в-Никуда».


          Остров Новая Голландия (философское дно)

          К вечеру Аделька добралась до Новой Голландии. Остров встретил ее запахом денег, крафтового пива и тщеславия. Но стоило зайти за отреставрированные фасады, ближе к воде, где гранитные стены покрыты настоящим, неподдельным мхом, как лоск сползал, обнажая истинную суть Петербурга — величественную разруху.
            Здесь, на деревянных ступенях амфитеатра, сидел главный мистик города — бомж Аристарх, бывший доцент кафедры теоретической физики ЛГУ. Рядом с ним стояла тележка из супермаркета, доверху набитая книгами Канта в твердых обложках.
         — Адель! — помахал он рукой в рваной перчатке без пальцев. — Садись. Докладываю диспозицию. Пространство сегодня искривлено сильнее обычного. Смольный собор отбрасывает тень не на землю, а на завтрашнее утро. Будь осторожна, можешь проснуться вчера. Когнитивный диссонанс, туды ее в качель….
         Аделька плюхнулась  рядом. Достала из рюкзака заветную бутылочку. Не водки, нет. Настойки боярышника на чистейшем спирту — эликсир правды для сильных духом.
        — Аристарх Платонович, — начала она, делая глоток. — Вот вы умный. Вы же знаете, что Бога нет, Вселенная расширяется, а человечество — это плесень на камешке. Зачем тогда эта ваша тележка с Кантом? Зачем этот город, который методично сводит людей с ума своей красотой? Зачем мне утром приснился Виктор Цой, который просил передать вам, что группа крови на рукаве — это на самом деле кетчуп из столовой на Литейном?
          Аристарх снял шапку-петушок, обнажив идеально круглую лысину, блестящую от дождя. Посмотрел куда-то сквозь Исаакиевский купол.
        — Девочка моя, солнце ты мое— сказал он голосом, которым читают некрологи великим поэтам. — Ты путаешь причину и следствие. Петербург никого не сводит с ума. Мы все изначально были сумасшедшими, просто бродили по другим городам и притворялись нормальными. А Питер... Питер — это гигантская линза. Капля дегтя, опущенная в стакан с дождевой водой. Город концентрирует безумие, делает его густым, осязаемым, эстетичным. Чтобы можно было любоваться. Бывают у нас, конечно, и трагические случаи, не без этого. Но тем не менее…
           Он кивнул на бутылку в руках Адельки:
          — Вот твой страх смерти. Он похож на этот боярышник. Горький, дешевый, выжигает внутренности. Но если разлить его по хрустальным бокалам, включить Шостаковича и смотреть на разведенный Дворцовый мост — получается высокая трагедия. Красиво же?
         Аделька посмотрела на свои руки. Они слегка светились синим — побочный эффект посещения Ротонды.
             — Красиво, — согласилась она. — Но холодно.
             — Так в этом и соль! — оживился Аристарх, жестикулируя пустой кружкой. — Тепло — это банально. Тепло — это Сочи. Там неинтересно.  А подлинная трансцендентность достигается исключительно при температуре плюс восемь и влажности девяносто процентов. Когда зуб на зуб не попадает, душа легче отделяется от тела. Начинаешь слышать, как дрожит штукатурка доходного дома. В ней замурованы голоса всех, кто здесь плакал. Миллиарды гигабайт чистой скорби. Идеальный сервер для загробного мира.
 
            Эпилог: Возвращение на Решетникова
           Домой, в свою котельную-хотдожную «Фрик-Аделька», она вернулась заполночь. Мокрая, просветленная, пропахшая каналом и экзистенцией. И вроде как просветленная. Но это, вроде, не точно…
          За прилавком стоял ее единственный бариста — андроид старой модели Витя, собранный местным Кулибиным, Славой из Физтеха, из запчастей пылесоса «Вихрь», Айфона и кофемашины. Вместо сердца у Вити тикал метроном.
          — Хозяин, — прохрипел Витя, протирая и без того чистую стойку. — Ваш внутренний демон требует шаверму или обойдется чаем с лимоном? Ваши биоритмы упали ниже уровня грунтовых вод Васильевского острова.
           — Витя, заваривай самый черный чай, какой найдешь, — Аделька стянула с себя насквозь промокший плащ. — И включи вытяжку на максимум. Мне кажется, я принесла на подошвах немного Апокалипсиса с Семимостья. Пахнет тревожно.
            Витя щелкнул тумблером. Зашумели лопасти. Аделька села на ящик из-под сгущенки, достала блокнот и открыла чистую страницу.
            Философия закончилась. Началась проза жизни. Нужно было придумать новый соус для хот-догов. Что-нибудь этакое, отвечающее запросу времени. Что-нибудь, объединяющее соленый огурец, тягучее одиночество спальных районов и легкий привкус болотной тоски.
            Она взяла ручку. За окном кухни мерцал фонарь, бросая на стену тени решетки Летнего сада. Где-то далеко, на другом конце города, Гриша-Статор пытался продать туристу душу за жетон на метро, а русалка Глафира ругалась с бобрами из-за несанкционированной постройки плотины.
          Аделька макнула перо в чернильницу. Чернила, конечно же, оказались синими.
        «Ну и черт с тобой, Николай Васильевич», — подумала она и крупно вывела заголовок нового рецепта: «Маринованная безысходность». Кажется, это будет хит сезона.