Палата Святой Димфны

«Не оставлю вас сиротами; приду к вам».
Евангелие от Иоанна, 14:18


«В каждом человеке есть тайна».
Фёдор Михайлович Достоевский

«Иногда человеку нужен не новый дом. Ему нужно место,
 где его всё ещё считают своим».



Глава первая. Знакомство

Есть люди, с которыми знакомишься и через пять минут забываешь их имя. А есть такие, после знакомства с которыми через несколько лет начинаешь понимать: вот ведь занесло тебя, братец, не туда.
Евгения Станиславовна Костопуло появилась в жизни Матвея Саввича Коробейникова именно так. Познакомились они в приходе.
Матвей Саввич был певчим на клиросе - басом. Голос у него был такой, что в хоре его не перепутаешь: если Саввич вступил, значит, бас пришёл. Кроме того, у Матвея Саввича было биологическое образование. Он вообще относился к тем людям, которые даже на самые простые вещи смотрят несколько внимательнее, чем требуется окружающим. Растение увяло - он смотрел, почему. Человек странно себя повёл - тоже запоминал. Кто-то что-то сказал -  мог потом через неделю вспомнить дословно. В приходе это иногда было полезно. А иногда нет.
Женя появилась там совершенно спокойно, без всякого предупреждения. Невысокая, худенькая, подвижная, несмотря на возраст. Одесситка. Говорила с характерным акцентом, быстро переходила от одной темы к другой и совершенно не производила впечатления человека, который собирается в ближайшие годы стать центральной фигурой в жизни нескольких совершенно посторонних людей.
В первое время Саввич просто её замечал.
Она сидела, слушала службу, иногда разговаривала с прихожанками.
Потом стала подходить к нему после службы.

- Саввич!

Матвей оборачивался.

- Что?
- А ты сегодня пел?
- Пел.
- А я тебя не слышала.
- Это потому, что я басом пою.
- А-а-а.

Женя подумала.

- А бас -  это который низко?
- Который низко.
- Ну тогда понятно.

И уходила. Через некоторое время возвращалась.

- Саввич!
- Что опять?
- А ты на машине?
- На машине.
- А далеко живёшь?

Матвей посмотрел на неё.

- Женя, зачем тебе?
- Да просто спрашиваю.

Он тогда ещё не знал, что фраза «да просто спрашиваю»в исполнении Евгении Станиславовны впоследствии будет означать всё что угодно, кроме простого вопроса.
Пока же всё было совершенно невинно. Женя приходила в церковь. Саввич пел. После службы люди разговаривали, пили чай, обсуждали свои дела. Жизнь шла своим чередом.
И никто ещё не знал, что однажды этот худенький человек из Одессы заставит Матвея Саввича среди ночи искать шубу, расследовать исчезновение банковской карты, выслушивать сообщения о голоде, возить её по больницам, разбираться с социальными службами и объяснять совершенно посторонним людям, что если Евгения Станиславовна сказала «меня обокрали», это ещё совершенно не означает, что кто-то действительно совершил кражу.
Но тогда до этого было ещё далеко.
Тогда Матвей Саввич видел перед собой просто пожилую прихожанку. А Женя видела перед собой Саввича. Человека на машине. Человека, который пел басом. Человека, который почему-то всегда оказывался рядом. И, кажется, уже тогда сделала для себя какой-то вывод. Какой именно - Саввич узнал значительно позже.
Причём в тот момент, когда выяснилось, что от некоторых людей лучше держаться на расстоянии.
А от некоторых - уже поздно.






Глава вторая. Евгения Станиславовна Костопуло


Евгения Станиславовна Костопуло была женщиной маленькой. Ростом - метр пятьдесят пять. Весом -  килограммов сорок пять. Худенькая, шупленькая, как говорила бы сама Женя, если бы речь зашла о собственной фигуре. Но внешность в её случае была обманчива.
В этом небольшом теле каким-то непостижимым образом помещалось столько энергии, что порой Саввичу казалось: если Евгению Станиславовну подключить к электросети, можно было бы обеспечить электричеством небольшой бельгийский городок.
Родилась она в Одессе. По материнской линии - польские корни, по отцовской - греческие. Отсюда, наверное, и получилось то своеобразное сочетание характера, которое Саввич потом научился распознавать безошибочно. Одесская хватка. Южный темперамент.
И совершенно особенное отношение к обстоятельствам. Обстоятельства могли быть какими угодно. Женя всё равно считала, что с ними сначала надо поговорить,  если не помогло - поговорить ещё раз.
А если и после этого ничего не изменилось -  подключить Саввича.
В молодости Женя занималась акробатикой. И это тоже многое объясняло.
Иногда Матвей Саввич смотрел, как она пытается достать что-нибудь с верхней полки, и думал: когда-то эта женщина, вероятно, могла сделать такое, чего нынешнему поколению даже показывать не стали бы из соображений безопасности.
Позже она окончила медицинское училище.
В Одессе работала с оптическими линзами - шлифовала их.
Работа требовала точности, аккуратности и хорошего зрения. И, как ни странно, именно эта женщина впоследствии могла потерять собственную банковскую карту в тридцати сантиметрах от себя и объявить, что её украли. Но до этого ещё нужно было дожить.
Первое время Саввич не особенно вмешивался в её жизнь. Он вообще не любил вмешиваться в чужие дела без необходимости. У него были свои дела, своя работа, церковь, хор, свои заботы. Да и характер у него был такой: если человек не просит помощи -  не надо лезть.
С Женей это правило постепенно перестало работать. Потому что Женя помощь иногда не просила. Она просто сообщала, что помощь ей необходима. Разница была существенная.

- Саввич, ты завтра в церковь?
- Да.
- А во сколько?
- Как обычно.
- А меня возьмёшь?
- Возьму.
- Хорошо.

Пауза.

- А во сколько заедешь?
- Перед службой.
- А раньше можешь?
- Зачем?
- Ну, пока соберусь.

Саввич тогда ещё не понимал всей глубины вопроса. Позже понял. Если он говорил:

- Женя, я буду у тебя в десять,

это означало вовсе не то, что в десять они поедут. Это означало, что в десять Саввич приедет и начнёт ждать.
Потом Женя начинала искать кофту. Потом сумку. Потом очки. Потом документы. Потом вспоминала, что документы она вчера положила в другое место. Потом начинала искать другое место. Через сорок минут Саввич уже начинал смотреть на часы. Через пятьдесят - на потолок. Через час - на Женю.

- Ты готова?
- Сейчас, Саввич.

Это «сейчас» обладало у Евгении Станиславовны совершенно особым свойством. Оно могло продолжаться бесконечно. Но всё изменилось в тот момент, когда заболела её щека.
Тогда Саввич впервые увидел Женю не просто как пожилую прихожанку с непростым характером. Он увидел человека, которому действительно нужна помощь. И с этого момента их история пошла уже совсем по другой дороге. Только ни Саввич, ни сама Евгения Станиславовна тогда ещё не знали, куда именно эта дорога их приведёт.
И уж точно никто не мог предположить, что однажды в этой истории появится целый приходской спецназ. А пока всё только начиналось.






 Глава третья. Шапокляк


У Евгении Станиславовны было много имён. Для одних она была просто Евгения Станиславовна. Для некоторых -  бабушка Женя. А для Матвея Саввича со временем появилось ещё одно имя -  Шапокляк.
Не потому, что Женя была злой. Как раз наоборот. В ней было что-то совершенно детское, озорное и одновременно совершенно неуправляемое. Она могла сидеть тихо, слушать разговор, кивать, соглашаться, а потом внезапно выдать такую фразу, что окружающие несколько секунд не знали, смеяться им или начинать разбираться в ситуации.
Причём Женя совершенно не считала себя источником проблем. Проблемы, по её мнению, всегда находились где-то снаружи. Это могли быть врачи. Социальные службы. Соседи. Пропавшие вещи. Неправильно положенные документы. Чужие люди, которые почему-то слишком много внимания уделяли её шкафу.
И, конечно же, Саввич. Особенно Саввич.

- Саввич, а ты где?

Этот вопрос мог прозвучать в любое время суток.

- Дома.
- А что делаешь?
- Ничего.
- А можешь приехать?

Матвей Саввич постепенно понял одну закономерность. Если Женя спрашивала, чем он занят, это почти никогда не означало, что ей действительно было интересно. Она просто выясняла, насколько быстро его можно вызвать. Но при этом злиться на неё долго не получалось. Слишком уж своеобразным человеком она была. Маленькая, худенькая, с живыми глазами и каким-то совершенно неиссякаемым внутренним запасом. Даже когда ей было плохо, в ней оставалось это одесское упрямство. Она могла жаловаться на жизнь, врачей, жильё, соседей, еду и всё остальное, а через пять минут уже совершенно уверенно объяснять другому человеку, как именно ему следует поступить.
Иногда Саввич слушал её и думал: «Вот ведь человек. Сама еле стоит, а руководить может целым министерством».
Особенно интересно было наблюдать за тем, как Женя относилась к своим вещам. Выбросить что-нибудь? Ни за что. Отдать? Тоже нет. А вдруг понадобится? Когда-нибудь. Кому-нибудь. Для чего-нибудь.
В результате в её комнате постепенно образовывалась такая система хранения, которую, по мнению Саввича, невозможно было описать никакими научными терминами. Одежда. Сумки. Коробки. Какие-то старые вещи. Ещё какие-то вещи, назначение которых Женя сама иногда не могла объяснить. Но выбрасывать нельзя.

- Женя, зачем тебе это?
- А вдруг пригодится?
- Когда?
- Не знаю.
- Тогда зачем хранить?
- Саввич, ну как ты не понимаешь?

На этом разговор обычно заканчивался. Потому что понять было невозможно. Но Женя понимала. По крайней мере, она так считала. И всё это казалось Саввичу забавным. До определённого момента. Пока однажды он не увидел, как сильно изменилась её жизнь.
Сначала опухла щека. Потом прошёл день. Потом неделя. Потом две. Женя всё ждала, что само пройдёт. Не прошло. Она по-прежнему пыталась жить как раньше. Только теперь ей было трудно.
А потом наступил день, когда стало понятно: это уже не та история, над которой можно посмеяться. И тогда Шапокляк впервые оказалась по-настоящему беззащитной.
Матвей Саввич ещё не знал, что впереди будут больницы, обследования, диагноз, лечение и месяцы, когда вся эта маленькая женщина будет буквально держаться за жизнь. Не знал он и того, что однажды ему придётся стать для неё человеком, которому она будет звонить по любому поводу. И по поводу. И без повода.
Но пока он просто смотрел на Женю и думал: «Ну что же ты, бабушка Женя…».
И впервые ему стало не до смеха.







 Глава четвёртая. Щека



Сначала Женя решила, что ничего страшного. Просто что-то случилось с щекой. Она опухла. С одной стороны лица появилась заметная припухлость, но Евгения Станиславовна не придала этому особого значения.

- Пройдёт, - сказала она.

Матвей Саввич тогда ещё не знал, что у Жени слово «пройдёт» могло означать совершенно разные вещи. Иногда оно означало: действительно скоро пройдёт. Иногда: подождём ещё немного. А иногда: я решила, что ничего делать не буду, и попробуйте меня переубедить.
Прошёл день. Потом несколько дней. Щека не проходила. Прошла неделя. Женя всё ещё надеялась. Через две недели стало уже совершенно очевидно, что что-то не так. Но Женя оставалась Женей. Она не паниковала. По крайней мере, внешне.
Матвей Саввич наблюдал за ней и постепенно начинал беспокоиться.

- Женя, тебе к врачу надо.
- Да зачем?
- Посмотреть надо.
- Посмотрят.
- Так давай съездим.
- Потом.
- Когда потом?
- Когда надо будет.

Саввич посмотрел на неё. Он уже тогда начинал понимать: с Женей существует особая система ведения переговоров. Прямой приказ иногда действовал лучше долгих объяснений. Но пока он ещё пытался быть дипломатичным. В конце концов стало понятно, что ждать больше нельзя.
Женю повезли в больницу. Там начались обследования. Анализы. Снимки. Сканирование. Ожидание.
Так прошёл целый день. К вечеру врачи сказали, что это, вероятно, вирусная инфекция. Должно пройти. Ничего особенного. Лечение не назначили. Никаких особых указаний тоже.
Женя вернулась домой.

-Ну вот, -  сказала она Саввичу. -  Я же говорила.

Но щека не проходила. Дни шли.
Матвей Саввич всё чаще ловил себя на мысли, что врачи, возможно, чего-то не увидели. Он не был врачом. Он был биологом. Но биология научила его одной простой вещи: если наблюдаемое явление не укладывается в первоначальную гипотезу, нельзя бесконечно повторять первоначальную гипотезу. Нужно искать дальше.
И они начали искать. Другие врачи. Другие обследования. Другие больницы. Так прошёл ещё почти месяц. И однажды прозвучало слово, которого они оба сначала словно не услышали.
Лимфома.
Женя молчала. Саввич тоже.
Они сидели рядом, и вдруг все предыдущие недели - опухшая щека, больницы, ожидание, слова про вирусную инфекцию - как будто сложились в одну картину.
До этого момента всё казалось временным. Теперь временным уже ничего не было. Началась другая жизнь. Врачи объясняли ситуацию. Говорили о лечении. О необходимости действовать. О времени.
И тогда Женя сказала:

- Как Господь даст, так и будет.

Саввич посмотрел на неё. Он понимал, что за этими словами может стоять не только вера. Там был и страх. Человеку иногда проще сказать «как Господь даст», чем вслух признать: «Мне страшно».
Но врачи были категоричны. Если не лечить - счёт идёт на недели. Тогда уже не осталось места для ожидания. Началась химио- и иммунотерапия.
Женю положили в больницу. И вот тут выяснилось, что у этой истории есть одна особенность. Женя любила хорошую еду. Не больничную. Не абстрактно «питательную». А нормальную. Пельмени. Вареники. Красную икру. Творожок. Козье молоко. Хорошую домашнюю еду. Матвей Саввич начал привозить ей то, что мог. Морковный сок. Крепкий морс из калины, которую сам когда-то собрал и заморозил. Козье молоко. Домашнюю еду.
К этому постепенно подключились и три женщины из прихода. Кто-то приносил еду. Кто-то покупал бельё. Кто-то занимался вещами. Кто-то просто приезжал. Так постепенно, почти незаметно, вокруг Жени образовалась маленькая команда. Пока ещё никто не называл её приходским спецназом. Но по существу это был именно он.
А Женя лежала в больнице и лечилась.
И однажды одна из прихожанок принесла ей баночку красной икры. Женя попробовала ложку. Посидела. Подумала. И совершенно серьёзно сказала:

- Нет.
- Что такое?
- Икра жёсткая.

Все посмотрели на неё.

- В смысле?

Женя поморщилась:

- Как лягушки хрустит.
- Так не ешьте.
- Не буду.

Она отодвинула баночку.

- Сами ешьте.

Мы и съели. С удовольствием.
Женя посмотрела на нас так, будто мы совершили нечто совершенно непонятное. А потом снова легла. Болезнь продолжалась. Лечение продолжалось. Но жизнь каким-то образом тоже продолжалась.
И рядом с Евгенией Станиславовной уже стояли люди, которые не собирались просто наблюдать. Они ещё не знали, сколько всего им предстоит. И уж тем более не знали, что после больницы будет квартира, терапия, церковь, костыли, памперсы, уральская уха, zorgcentrum - центр по уходу за пожилыми людьми, бельгийская семья... И креветки. Особенно креветки. Но до креветок было ещё далеко.








 Глава пятая. Приходской спецназ


Когда Евгению Станиславовну положили в больницу, стало понятно: одной машиной и одним человеком эту историю уже не вытянуть. Матвей Саввич и раньше помогал Жене, но теперь она находилась на лечении, и забот стало значительно больше. Нужно было привозить еду. Покупать необходимые вещи. Следить, чтобы у неё всё было. Навещать. Разговаривать с врачами. Иногда просто приехать и посидеть рядом.
У Саввича была возможность навещать её почти каждый день, и он этим пользовался.
После больничной еды домашняя казалась Жене почти праздничной.

- Саввич, а ты что привёз?
- Посмотри.
- Ой...

По этому «ой» можно было сразу понять: привёз правильно.

Морковный сок она любила. Морс из калины -  тоже. Козье молоко принимала с особенным удовольствием. А если появлялись пельмени или вареники, настроение у Евгении Станиславовны заметно улучшалось.
Но вскоре стало ясно, что одной еды недостаточно.
Жене понадобились бельё, одежда и другие необходимые вещи. И тут к делу подключились три прихожанки -  Наталья Сергеевна, Ирина Павловна и Ольга Викторовна. Все трое были женщинами примерно пятидесяти лет. У каждой была своя семья, работа, свои заботы. Никто из них не собирался становиться круглосуточной сиделкой. Но когда они увидели, в каком состоянии оказалась Женя, просто не смогли пройти мимо.
Так образовалась команда.
Позже Матвей Саввич назвал её про себя приходским спецназом. Причём совершенно справедливо.
Наталья Сергеевна отвечала за порядок. Если нужно было что-то выяснить, кому-то позвонить, договориться, организовать - Наталья брала телефон и начинала действовать. Она могла разговаривать с социальной службой таким тоном, что даже человек, который минуту назад не собирался ничего делать, после разговора внезапно обнаруживал в себе желание помочь. Ирина Павловна была человеком действия. Она не рассуждала долго. Нужно бельё? Купим. Нужны памперсы? Привезём. Нужна каталка? Будем искать. Нужно приехать и помочь? Во сколько? Ольга Викторовна была мягче. Она умела разговаривать с Женей так, чтобы та переставала нервничать. И, что особенно важно, знала её слабость. Еду. Особенно хорошую.
Если Женя начинала:

- Ой, я ничего не хочу...

Ольга Викторовна могла совершенно спокойно сказать:

- А я тебе творожок принесла.
- Какой?

И всё. Проблема решена.
Матвей Саввич наблюдал за ними и иногда думал, что четыре человека совершенно случайно получили одного общего пациента. Причём пациента с характером.
Однажды Саввич приехал в больницу с очередной порцией еды. Женя посмотрела на него.

- А где девочки?
- Какие девочки?
- Наши.
- У них работа.
- А завтра?
- Не знаю.

Женя задумалась.

- А ты приедешь?
- Приеду.
- Ну тогда хорошо.

Саввич посмотрел на неё. Ему вдруг стало понятно, что для Жени эти люди уже перестали быть просто прихожанами. Они стали частью её жизни. И постепенно для них она тоже перестала быть просто пожилой женщиной из прихода. Она стала их Женей.
Конечно, без комических ситуаций не обходилось. Женя могла позвонить одной. Потом второй. Потом Саввичу. А потом выяснялось, что все четыре человека получили от неё совершенно разные версии одной и той же истории. Но пока никто особенно не сердился. Она действительно была тяжело больна. Все понимали это. И каждый старался помочь.
Матвей Саввич иногда готовил ей еду дома и категорически не подпускал женщин к кастрюле. Особенно когда готовил уральскую уху.

- Саввич, а давай мы...
- Нет.
- Почему?
- Потому что вы будете мешать.
- Мы только поможем.
- Нет.
- А что там?
- Уха.
- Ну покажи.
- Потом.

Женя, когда её уже выписали из больницы, тут же подключалась:

- Саввич, а ну покажи!

Он поворачивался к ней.

- Евгения Станиславовна, у вас есть другие дела.
- Какие?
- Например, выздоравливать.

Женя замолкала. На некоторое время. Потом снова начинала спрашивать. Так проходили дни. Лечение продолжалось. Евгения Станиславовна постепенно слабела физически, но держалась. А вокруг неё всё плотнее становился круг людей, которые помогали ей просто потому, что считали это правильным. Без договоров. Без обязанностей. Без оплаты. Просто потому, что она была рядом.
И тогда Саввич впервые подумал: может быть, приход - это не только место, куда приходят на службу. Иногда это ещё и место, где совершенно посторонние люди вдруг становятся друг другу почти родными. Правда, он ещё не знал, что через несколько месяцев этому самому «приходскому спецназу» придётся заниматься уже не больницей. А Жениной жизнью целиком. И тогда выяснится, что лечить лимфому было, пожалуй, проще. Потому что от Жени Костопуло лекарства не существовало.








 Глава шестая. Выписка


Лечение постепенно начало давать результат. Сначала это было заметно только врачам. Потом -  самой Евгении Станиславовне. Потом уже всем.
Та женщина, которую ещё недавно привозили на лечение совсем слабой, понемногу возвращалась к привычной жизни. Болезнь отступала. Но силы возвращались медленнее. После больницы Женю выписали.
Матвей Саввич приехал за ней. Вещей оказалось больше, чем он рассчитывал.
У Жени вообще существовала одна особенность: куда бы она ни ехала, вещей почему-то становилось больше.

- Женя, ты зачем столько набрала?
- А что?
- Мы же сюда не переезжаем.
- Это моё.
- Я вижу.
- А вдруг понадобится?

Саввич ничего не ответил. Он уже знал этот аргумент. «А вдруг понадобится» было главным законом Жениной системы хранения. Он погрузил вещи в машину. Женя села рядом. Домой они ехали молча. После больницы она заметно изменилась. Стала слабее. Медлительнее.  Иногда просто смотрела в окно. Саввич поглядывал на неё, но ничего не спрашивал. Ему казалось, что сейчас лучше просто довезти её домой. Первые дни после выписки прошли относительно спокойно.
Но лечение ещё не закончилось. Два раза Женю нужно было отвозить в больницу на терапию.
Саввич забирал её, отвозил, ждал, потом возвращал домой. Постепенно жизнь снова начала входить в привычный ритм. И вместе с этим к Жене возвращался её характер.
Она снова хотела нормальной еды. Снова интересовалась, кто что принёс. Снова начинала командовать.
Однажды Матвей Саввич приехал к ней с очередным пакетом продуктов.
Женя заглянула внутрь.

- А это что?
- Молоко.
- Козье?
- Да.
- Хорошо.

Потом увидела что-то ещё.

- А это?
- Творожок.
- А пельмени?
- Пельменей нет.

Женя посмотрела на него с укором.

- Почему?
- Потому что вчера были вареники.
- Ну и что?

Саввич усмехнулся.

- Женя, ты только что вышла из больницы.
- И что?
- А уже меню составляешь.
- А что мне, воздухом питаться?

Матвей покачал головой. Вот теперь он понял: Женя возвращалась. Причём возвращалась во всех смыслах. И вместе с аппетитом возвращался характер. А вместе с характером возвращалась её способность превращать любую мелочь событие.
Саввич тогда ещё радовался этому. Потому что после всего пережитого любое её требование - даже требование пельменей -  казалось хорошим признаком. Пусть требует. Пусть капризничает. Пусть спорит. Лишь бы была жива.
И пока Женя восстанавливалась, вокруг неё продолжал работать приходской спецназ. Наталья Сергеевна звонила, узнавала, как дела. Ирина Павловна привозила необходимые вещи. Ольга Викторовна продолжала подкармливать Женю. А Саввич занимался транспортом. Казалось, самое тяжёлое осталось позади. Но именно тогда начали появляться первые вещи, которые Саввич сначала не воспринимал всерьёз.
Женя могла что-то рассказать и через несколько минут повторить то же самое. Могла забыть, куда положила вещь. Иногда путалась в событиях. Иногда говорила совершенно уверенно то, чего, как потом выяснялось, не было. Поначалу все списывали это на болезнь. На лечение. На возраст. На усталость. И, наверное, в этом было что-то разумное.
После тяжёлой терапии человеку действительно нужно время, чтобы прийти в себя. Но постепенно становилось понятно: дело уже не только в физическом восстановлении. Менялось что-то другое. И Саввич пока не знал, что именно. Он просто наблюдал. Как биолог. Как человек, привыкший замечать изменения. И как человек, который уже слишком много вложил в эту маленькую женщину, чтобы теперь сделать вид, будто ничего не происходит.
А Женя тем временем жила дальше. Ела творожок. Пила козье молоко. Требовала пельмени. Собиралась в церковь. И всё чаще звонила Саввичу. Пока ещё по делу. По крайней мере, так ему казалось.







Глава седьмая. Ночь у Саввича


После выписки Евгения Станиславовна некоторое время жила одна. И очень быстро выяснилось, что это создаёт проблему. Нет, Женя могла сама приготовить себе чай. Могла одеться. Могла найти нужные вещи. Правда, последнее получалось не всегда. Главная сложность заключалась в другом. Она была невероятно медлительной. Если Саввич приезжал за ней в больницу, на терапию или в церковь, он заранее знал: нужно закладывать дополнительное время. Много времени.

- Женя, я буду в девять.
- Хорошо.

В девять Саввич приезжал.

- Ты готова?
- Сейчас.

Потом начинались поиски. Сначала одежды. Потом сумки. Потом документов. Потом выяснялось, что документы уже лежат в сумке. Потом Женя вспоминала, что забыла платок. Потом искала платок.
Потом садилась и говорила:

- Что-то я устала.

Саввич смотрел на часы.

- Женя, у нас больница.
- Я знаю.
- У нас время назначено.
- Я собираюсь.

Через час они наконец выходили из дома.
И однажды Саввич понял: так дальше продолжаться не может. Особенно когда речь идёт о лечении. Тогда он предложил Жене пожить у него некоторое время. Чтобы утром не ждать час. Чтобы она нормально позавтракала. Чтобы спокойно сесть в машину и ехать в больницу. Женя согласилась.

Так Евгения Станиславовна Костопуло впервые оказалась у Саввича дома. Комнату ей подготовили заранее. Постель. Одеяло. Всё необходимое. И даже конвектор.
Саввич показал:

- Вот комната.
- Хорошо.
- Если что-то нужно - скажешь.
- Хорошо.
- Ночью желательно спать.

Женя посмотрела на него.

- А что мне ещё делать?

Саввич усмехнулся. Он тогда ещё не знал ответа на этот вопрос.
В три часа ночи из комнаты донёсся голос.

- Саввиииич...

Матвей Саввич открыл глаза. Сначала он подумал, что ему показалось.
Потом голос повторился.

- Саввич...

Он встал.

- Что случилось?

Женя сидела на кровати.

- Мне холодно.

Саввич посмотрел на конвектор. Он работал.

- У тебя конвектор включён.
- Всё равно холодно.
- Одеяло есть.
- Есть.
- Тогда в чём проблема?

Женя подумала.

- Принеси мне шубку.

Матвей несколько секунд молчал.

- Какую шубку?
- Мою.
- Женя.
- Что?
- Три часа ночи.
- Я знаю.
- Шубка тебе зачем?
- Холодно.
- Ты лежишь под одеялом. Конвектор работает.
- Всё равно.

Саввич посмотрел на неё. Потом на часы. Потом снова на неё.

- Ложись.
- А шубка?
- Никакой шубки.

Женя недовольно легла.
Саввич вернулся к себе. Через несколько минут:

- Саввииич...

Он закрыл глаза.

- Что?
- Отвези меня домой.

Саввич медленно сел на кровати.

- Куда?
- Домой.
- Сейчас?
- Сейчас.
- Женя, три часа ночи.
- Я здесь не могу.
- Почему?
- Не знаю.
- Очень содержательное объяснение.

Женя помолчала.

- Всё равно отвези.

Матвей Саввич встал. На этот раз разговор получился коротким.

- Евгения Станиславовна.
- Что?
- Вы никуда не поедете.
- Почему?
- Потому что ночью люди спят.
- А я не хочу.
- А придётся.
- Саввич...
- Всё. Спать.

Он вернулся к себе. Прошло несколько минут.

- Саввииич...

Матвей Саввич медленно выдохнул.

- Что теперь?
- Я кушать хочу.

Вот тут терпение начало подходить к концу. Саввич прекрасно понимал, что Женя после болезни, что ей страшно, непривычно плохо. Он понимал всё. Но он также понимал, что через несколько часов им вставать и ехать на терапию. А вместо этого Евгения Станиславовна решила устроить ночную программу. Он вошёл в комнату. Посмотрел на неё.
И сказал уже совершенно другим голосом:

-Так. Сейчас ложитесь. Укрываетесь. И до утра никто никуда не едет, никого не зовёт и никаких шуб не требует.

Женя молчала.

- Утром встаём, завтракаем и едем в больницу. Всё.

Она посмотрела на него.

- Саввич...
- Спать.

И случилось удивительное. Женя замолчала. Легла. Накрылась одеялом. Саввич постоял ещё несколько секунд. Потом выключил свет.

- Доброй ночи.

Ответа не было. Он ушёл. Больше до утра она не звала. Спала она или лежала с открытыми глазами, Саввич так и не узнал.
Но утром, когда он сказал:

- Женя, подъём.

она встала. Без споров. Без поисков шубы. Без разговоров о возвращении домой. Как солдат.
Саввич посмотрел на неё и усмехнулся.

- Вот видишь. Можешь же.

Женя ничего не ответила. Только посмотрела на него с выражением человека, который всё запомнил. И Саввич почему-то сразу понял: ночной концерт закончился. Но Евгения Станиславовна ещё обязательно возьмёт реванш. Просто позже. И совершенно неожиданно.









 Глава восьмая. Колготы, мяско и костомахи

После больницы Евгения Станиславовна постепенно привыкала к тому, что теперь вокруг неё есть люди, на которых можно рассчитывать. Впрочем, слово «рассчитывать» Женя понимала несколько своеобразно. Если ей что-нибудь требовалось, она могла позвонить Саввичу. Если Саввич не отвечал, она могла позвонить Ирине Павловне. Если Ирина Павловна не отвечала -  Ольге Викторовне. А если не отвечала и Ольга, возникала чрезвычайная ситуация. Тогда снова звонил телефон Саввича.

- Саввич!
- Что?
- А где Ирина?
- Не знаю.
- А почему она мне не отвечает?
- Может, занята.
- А Ольга где?
- Женя, откуда я знаю?
- Ты ей позвони.
- Зачем?
- Мне надо.
- Что тебе надо?

Пауза.

- Колготы.

Саввич знал, что означает это слово. Женя никогда не говорила «колготки». Только «колготы».

- И ради колгот ты решила поднять по тревоге весь спецназ?
- А что мне делать?
- Купить.
- Где?
- В магазине.
- А если там нет?
- Тогда в другом.
- Саввич, ты позвони Ольге.

Матвей тяжело вздыхал.

- Евгения Станиславовна, у человека работа, семья, свои дела.
- Ну и что?

Вот именно это «ну и что?» особенно действовало ему на нервы. Женя искренне не понимала, почему чужие люди могут быть заняты. В её системе координат если человеку позвонили, значит, он должен ответить. А если не ответил -  значит, надо найти другого человека, который его найдёт. И в конце концов всё равно дойти до Саввича. Он иногда после таких разговоров клал телефон на стол и говорил сам себе:

- Вот ведь организатор.

Но сердиться надолго не получалось. Потому что Женя действительно нуждалась в помощи. И Саввич это понимал.
Однажды вечером телефон снова зазвонил.

- Саввич.
- Да?
- Я мяско хочу.
- Какое ещё мяско?
- Говядинки.

Матвей усмехнулся.

- А что, пельмени закончились?
- Я серьёзно.
- Хорошо. Поехали.

Они отправились в арабский магазин, где была мясная лавка. Там можно было купить хороший кусок мяса недорого. Женя внимательно осмотрела прилавок.
Потом показала:

- Вот это.

Выбрали хороший кусок говядины с косточкой. Продавец-араб ловко разделал его и порезал.
Дома Саввич поставил кастрюлю. Добавил овощи, зелень. Укроп. Получился хороший крепкий бульон. Женя ждала. Наконец суп был готов. Она взяла ложку. Попробовала. Потом ещё одну. Сначала молчала. Саввич даже обрадовался. Но рано.
Женя посмотрела в тарелку.

- А тут что?
- Мясо.
- Где?
- Вот.

Она ткнула ложкой.

- Тут одни костомахи плавают!

Матвей посмотрел в тарелку.

Действительно. Косточки. И мясо.

- Женя, ты сама выбрала мясо с косточкой.
- Я мясо хотела.
- Так мясо там есть.
- Где?
- В супе.
- Я костомахи есть не буду.

Саввич несколько секунд смотрел на неё.
Перед ним сидела женщина, которая ещё недавно проходила тяжёлое лечение, которой привозили еду в больницу, за которой ухаживали несколько человек, а теперь она с совершенно серьёзным лицом предъявляла претензию к говяжьему бульону.
Матвей отвернулся, чтобы не рассмеяться. Потом снова посмотрел на Женю.
Она сидела с таким выражением лица, будто её обманули при заключении международного договора.

- Женя, а чего ты хотела?
- Мяско.
- Так вот оно.
- Где?
- Между костомахами.

Женя недовольно покачала головой.

- Нет.

Тут Саввич не выдержал.

- Евгения Станиславовна,
Вы сейчас будете есть то, что есть. Никаких ресторанных требований.

Женя молчала.

- А то я Вас сейчас отправлю в блокадный Ленинград. Там Вы быстро поймёте ценность каждой костомахи.

Женя посмотрела на него. Несколько секунд молчала. Потом снова взяла ложку. И стала есть.
Саввич отвернулся. Уголки его рта дрогнули. Ему было одновременно смешно и немного жалко эту маленькую женщину. Потому что за всеми её капризами он уже видел другое. Она привыкла, что рядом кто-то есть. Кто-то принесёт. Кто-то купит. Кто-то отвезёт. Кто-то позвонит. Кто-то решит.
И постепенно граница между «мне действительно нужна помощь» и «мне просто захотелось» у неё начала стираться. А Женя этого, кажется, даже не замечала. Она просто жила. И требовала своё мяско. Свои колготы. Свои пельмени. Своё козье молоко. И, конечно, внимание. Особенно внимание.
А Саввич всё чаще ловил себя на мысли, что впереди у них ещё очень много всего.
Потому что если одна женщина способна поднять четырёх взрослых людей на ноги из-за колгот и устроить дипломатический кризис из-за косточек в бульоне, то что же будет, когда она окончательно поймёт, что теперь у неё есть целый приходской спецназ?
Он тогда ещё не знал ответа. Ответ появился довольно скоро.








 Глава девятая. Приходской спецназ набирает обороты


Поначалу Матвей Саввич думал, что после больницы всё постепенно вернётся на круги своя. Женя выздоровеет. Вернётся к своей обычной жизни. Будет ходить в церковь. Иногда звонить. Иногда просить помочь. В общем, ничего особенного. Но Матвей Саввич несколько ошибся. Женя действительно возвращалась к жизни. Только вместе с жизнью возвращалась и Евгения Станиславовна во всей своей полноте. А это были две совершенно разные вещи.
Физически она ещё оставалась слабой. После лечения быстро уставала, тяжело ходила, иногда нуждалась в помощи.
Поэтому наш приходской спецназ продолжал работать. Теперь уже на постоянной основе. Наталья Сергеевна следила, чтобы у Жени было всё необходимое. Ирина Павловна занималась бытовыми вопросами. Ольга Викторовна периодически приезжала с продуктами и другими необходимыми вещами. Ну а Саввич отвечал за транспорт. Больница. Дом. Церковь. Снова больница. Снова дом.
Схема была простой.
Только у Жени была одна особенность. Она очень быстро поняла, что если позвонить Саввичу и сказать:

- Мне нужно...

то Саввич, скорее всего, приедет.

Если он не может -  можно позвонить Ирине. Если Ирина занята -  Ольге. А если никто не отвечает, можно снова звонить Саввичу. Система работала. И Женя её быстро освоила.
Однажды вечером телефон Матвея снова зазвонил.

- Саввич.
- Да.
- Позвони Ирине.
- Зачем?
- Она мне не отвечает.
- Может, занята.
- Ты ей позвони.
- Женя, что случилось?
- Мне надо.
- Что тебе надо?

Пауза.

- Я потом скажу.

Саввич закрыл глаза.

- Нет. Сначала скажи, зачем мне звонить человеку.
- Ну Саввич...
- Женя.

Он положил трубку.
Через минуту снова зазвонил телефон.

- Саввич.
- Что?
- Ты Ирине позвонил?
- Нет.
- Почему?
- Потому что она, возможно, работает.
- А Ольге?
- Тоже нет.
- А кому мне звонить?

Матвей посмотрел в потолок.

- Никому.
- Почему?
- Потому что у тебя есть я.

Женя задумалась.

- Ну вот.
- Что «ну вот»?
- Значит, звонила правильно.

И положила трубку.
Матвей Саввич сидел несколько секунд неподвижно. Потом рассмеялся. Пожалуй, именно тогда он окончательно понял: спецназ у Жени уже не просто существовал. Он был поставлен на круглосуточное боевое дежурство. Но никто не сердился. Во всяком случае, пока. Потому что за всеми этими колготами, творожками, молоком и просьбами стоял человек, который совсем недавно лежал под капельницей и боролся с тяжёлой болезнью.
И всем хотелось верить, что теперь самое страшное осталось позади. Женя тоже в это верила. Она снова стала интересоваться жизнью. Что происходит в приходе. Кто пришёл. Кто не пришёл. Кто кому звонил. Кто куда ездил. Кто что сказал.
Иногда она могла позвонить просто потому, что ей было скучно.

- Саввич, ты где?
- Дома.
- А что делаешь?
- Отдыхаю.
- А-а...

Пауза.

- Приезжай.
- Зачем?
- Мне скучно.
- Женя, я только что с работы пришёл.
- Ну и что?
- А что я у тебя буду делать?
- Посидим.
- Зачем?
- Просто посидим.

Саввич уже хотел сказать «нет». Но почему-то иногда всё-таки ехал. И постепенно это стало привычкой. Женя ждала. Саввич приезжал. Женя рассказывала. Саввич слушал. Иногда она повторяла одно и то же по несколько раз. Иногда путалась в событиях. Иногда вдруг начинала говорить о чём-то совершенно другом. Поначалу это казалось обычной рассеянностью после тяжёлого лечения. Но постепенно Саввич начал замечать закономерность. Что-то изменилось. Только понять, что именно, он пока не мог. Ему казалось, что Женя становится не просто слабее физически. Она всё больше начинала жить в каком-то собственном мире. И чем дальше, тем труднее было понять, где в её рассказах заканчивалась реальность и начиналась Женя.
А потом произошло событие, после которого Матвей Саввич впервые всерьёз задумался: одной  в квартире для Евгении Станиславовны уже недостаточно.
Именно тогда в жизни Жени появился новый человек. Социальный работник.
И вместе с ним -  первое серьёзное столкновение с системой, которая должна была позаботиться о ней.
Саввич тогда ещё не знал, что система и Женя друг другу совершенно не понравятся.







 Глава десятая. Когда ноги перестали слушаться



После лечения Женя вроде бы пошла на поправку. По крайней мере, анализы говорили именно об этом. Врачи были довольны результатами. С онкологией стало значительно спокойнее. Но организм Евгении Станиславовны почему-то не спешил возвращаться к прежнему состоянию. Она слабела. Сначала это было почти незаметно. Потом стало заметно всем. Ходить ей становилось всё труднее.
Однажды Женя вообще перестала нормально вставать. Сначала ещё пыталась передвигаться по комнате. Потом стало понятно, что самостоятельно она уже не может. А через некоторое время она практически перестала ходить.
Две недели Женя передвигалась по квартире на четвереньках.Матвей Саввич сначала не верил собственным глазам.

- Женя, ну ты чего?
- А как мне ещё ходить?
- А ногами?
- А что ногами?
- Ну... вставай.
- Не могу.

И она совершенно спокойно продолжала ползти туда, куда ей было нужно.
Для Саввича это было одновременно страшно и совершенно абсурдно.
Ещё недавно эта женщина выбирала икру по степени мягкости, требовала мяско и устраивала переговоры из-за колгот. А теперь она ползала по комнате. Женщины из спецназа приехали почти сразу. Наталья Сергеевна стала выяснять, что можно сделать. Ирина Павловна начала искать необходимые вещи.Ольга Викторовна помогала Жене чем только могла.
Привезли костыли. Потом каталку. Начали приезжать чаще. Помогали мыться. Меняли бельё. Покупали памперсы. Привозили еду. А Саввич по-прежнему хозяйничал на кухне. У него была своя зона ответственности.
Если в доме была Женя, значит, должна была быть еда. И желательно нормальная. Он готовил. Особенно любил варить уху. Уральскую. С рыбой, овощами, зеленью.
И всякий раз, когда на кухне начинал пахнуть укропом и крепким бульоном, Женя тут же оживлялась.

- Саввич, а что там?
- Уха.
- Рыбка есть?
- Есть.
- А покажи.
- Потом.
- Почему потом?
- Потому что я готовлю.
- Ну и что?

Саввич покачивал головой. Он уже понял: Женю нельзя оставлять без присмотра около кухни. Она обязательно должна была узнать, что происходит в кастрюле. Но самое тяжёлое было не это. С физической слабостью ещё можно было что-то делать. С ней можно было работать. Костыли. Каталка. Помощь. Время. Терпение.
А вот с тем, что происходило у Жени в голове, становилось всё сложнее. Она всё чаще забывала простые вещи. Могла что-то рассказать, а через несколько минут рассказать то же самое снова. Иногда путалась. Иногда начинала подозревать людей. Иногда говорила вещи, которые совершенно не соответствовали действительности.
И всё чаще требовала, чтобы кто-нибудь был рядом. Постоянно.
Если Саввич уезжал, через какое-то время звонил телефон.

- Саввич, ты где?
- Дома.
- А почему не у меня?
- Потому что я только что уехал.
- Приезжай.
- Зачем?
- Мне скучно.
- Женя...
- Приезжай, Саввич.

Он иногда приезжал. Иногда объяснял, что не может. Но постепенно стало понятно: четырёх человек на такую нагрузку недостаточно. У Натальи Сергеевны была работа. У Ирины Павловны была семья. У Ольги Викторовны тоже были свои дела. У Саввича была работа, которая после долгого больничного снова забирала большую часть жизни. Он сам ещё только привыкал к тому, что после восьми месяцев больничного снова нужно каждое утро вставать, ехать на работу, отрабатывать день и возвращаться домой.
Ему хотелось просто тишины. Хотелось иметь немного времени для себя. Для близких. Для друзей. Для творчества.
Но Женя жила в совершенно другом ритме. Ей было нужно сейчас. Не завтра. Не когда-нибудь. Сейчас.
И тогда женщины начали искать решение. Не потому, что Женя стала им безразлична. Как раз наоборот. Они поняли: если оставить всё как есть, однажды кто-нибудь просто не справится. Нужна была профессиональная помощь. Нужно было место, где за Женей смогут следить постоянно. Где ей помогут встать. Помоют. Накормят. Дадут лекарства. Будут рядом ночью. И где она не будет одна.
Так в разговорах впервые появился  zorgcentrum - центр по уходу за пожилыми людьми.
Женя этого не хотела. Конечно, не хотела. Она вообще не любила, когда кто-то принимал решения за неё. Но на этот раз решение было уже не о том, чего хочется. Оно было о том, что необходимо.
Наталья Сергеевна начала звонить. Ирина Павловна -  выяснять. Ольга Викторовна - помогать с документами. А Саввич, как обычно, оказался человеком, который в нужный момент должен был всё это собрать в одну машину и куда-нибудь отвезти.
Так постепенно четыре человека, которые когда-то просто решили помочь больной женщине из своего прихода, подошли к первой действительно серьёзной границе.
Женю уже нельзя было просто навещать. Ей нужно было  устроить жизнь заново. И никто ещё не представлял, насколько непростым окажется следующий этап.







Глава одиннадцатая. Гериатрия


Решение о гериатрическом отделении далось нелегко. Для Жени это звучало почти как приговор.

- Я туда не пойду.
- Женя, это временно.
- Не хочу.
- Тебе сейчас нужна помощь.
- Я сама могу.

Саввич посмотрел на неё.
Она в этот момент сидела на кровати и совершенно серьёзно пыталась доказать, что вполне самостоятельна.
Матвей ничего не ответил. Он уже научился различать у Жени два состояния. Когда она действительно могла что-то сделать сама. И когда она просто считала,  что может.
Разница между этими двумя состояниями становилась всё больше.
В конце концов Женю всё-таки определили в отделение гериатрии. Там за ней могли наблюдать круглосуточно. Для приходского спецназа это тоже стало своеобразной передышкой. Не потому, что Женю бросили. Наоборот. Теперь можно было хотя бы на несколько часов перестать думать о том, встала она или нет, поела ли, приняла ли лекарства, не упала ли. Но навещать её продолжали.
Саввич приезжал. Наталья Сергеевна приезжала. Ирина Павловна. Ольга Викторовна. Женя уже не оставалась одна.
А однажды в гериатрию приехал батюшка.
Он пришёл причастить Женю.
Матвей Саввич наблюдал за ними со стороны и неожиданно поймал себя на мысли, насколько всё изменилось.
Ещё совсем недавно Женя ходила в Храм своими ногами. Сидела среди прихожан. Разговаривала. Иногда спорила. Иногда жаловалась. Иногда смешила всех вокруг. А теперь лежала в больничной палате.
И к ней приезжал священник.
После причастия Женя стала заметно спокойнее.
Саввич потом спросил:

- Ну как?
- Хорошо.

И немного помолчав, добавила:

- А домой когда?

Матвей улыбнулся.

- Скоро.

Он не стал говорить, что сначала нужно дождаться решения по zorgcentrum. Жене хватало своих тревог. Тем временем женщины продолжали заниматься документами. Место в zorgcentrum найти было непросто. Нужно было всё оформить. Обосновать необходимость постоянного ухода. Дождаться решения.
И наконец место нашлось.
Когда Саввич сказал Жене, что её переводят, она сначала ничего не ответила.
Потом спросила:

- А там кормят?
- Должны.
- А что дают?
- Женя, я не знаю.
- А творожок есть?

Саввич усмехнулся.

- Думаю, найдём.
- А молоко?
- Какое?

Женя посмотрела на него так, будто вопрос был совершенно бессмысленным.

- Козье.
- Женя, ты едешь в zorgcentrum, а не на козью ферму.

Она промолчала. Но по выражению её лица Саввич понял: вопрос ещё не закрыт. В день перевода женщины помогали собрать вещи. И тут проявилась ещё одна проблема. Вещей было слишком много. Гораздо больше, чем нужно человеку, который переезжает в комнату с ограниченным пространством.

- Женя, это зачем?
- Моё.
- Я вижу, что твоё. Зачем тебе это?
- А вдруг понадобится?

Саввич посмотрел на Наталью Сергеевну. Наталья посмотрела на Ирину. Ирина - на Ольгу.
Ольга тихо сказала:

- Не спрашивай.

Все засмеялись. Но часть вещей всё-таки пришлось оставить. Женя долго не хотела соглашаться. Каждая старая кофта имела свою историю. Каждая сумка была «ещё хорошая». Каждая коробка могла когда-нибудь пригодиться. Наконец вещи собрали.
 Женю перевезли.Когда она впервые оказалась в новой комнате, долго осматривалась. Посмотрела на кровать. На шкаф. На окно. На соседние комнаты.
Потом спросила:

- А Саввич будет приезжать?
- Конечно, -  ответил он.

Женя кивнула.
И почему-то именно тогда Саввич понял: для неё это место было страшным не потому, что оно было плохим. А потому, что это было место, где её жизнь теперь зависела от других людей.
Она привыкла командовать. Привыкла сама решать. Привыкла говорить: «Саввич, сделай».
А теперь нужно было ждать, когда придут другие. Когда принесут еду. Когда помогут. Когда откроют дверь. Когда позовут.
И Женя ещё не знала, что очень скоро научится находить способы влиять на эту новую систему. Поначалу -  жалобами. Потом -  звонками. А потом и настоящими маленькими спектаклями.
И первым спектаклем будет тот, в котором Евгения Станиславовна объявит всему миру: её три дня не кормят.







 Глава двенадцатая. Три дня без еды


В первое время после переезда в zorgcentrum Женя держалась вполне прилично.
Она освоилась. Познакомилась с соседями. Разобралась, где столовая, где её комната и кто из персонала за что отвечает.
Но очень скоро выяснилось, что одна проблема всё-таки осталась. Жене не нравилось питание. То есть сказать, что ей совсем нечего было есть, было бы неправильно. Еда была. Хлеб был. Молоко было. Творог был. В холодильнике у неё лежали продукты.
Но Евгения Станиславовна смотрела на всё это с совершенно особой точки зрения.
Ей хотелось нормально поесть.  А ещё ей хотелось, чтобы окружающие знали, что она голодная. Поэтому телефон постепенно стал главным инструментом борьбы за справедливость.
Она звонила Саввичу. Звонила женщинам из спецназа. Звонила знакомым из прихода.

- Я кушать хочу.
- Женя, а что тебе дают?
- Ничего.
- Как ничего?
- Не кормят.
- Совсем?
- Совсем.

Иногда после таких разговоров кто-нибудь звонил Саввичу.

- Саввич, Женя говорит, что её не кормят.

Матвей вздыхал.

- Сейчас разберёмся.

И действительно разбирался. Потому что если Женя сказала, что её не кормят, это нельзя было просто проигнорировать.
Но чем дальше, тем страннее становились её рассказы.

Однажды утром Матвею Саввичу позвонили.

- Саввич, завтра ты меня в церковь забираешь?
- Конечно.
- Хорошо.
- Как дела?

Женя помолчала.

- Я тебе такое расскажу, что ты упадёшь.

Матвей насторожился.

- Что случилось?
- Потом все узнают.
- Кто все?
- Все.
- Женя, к тебе кто-нибудь приезжал?
- Да.
- Кто?
- Одна женщина.
- Какая?
- Из нашего прихода.

Саввич уже понял.

- Что она тебе сказала?
- Не знаю.
- Как это -  не знаешь?
- Я не знаю, где она сейчас.

Матвей прикрыл глаза.

- А зачем она тебе?
- Ты можешь ей позвонить?
- Зачем?

И тут прозвучало главное:

- Нас три дня не кормят.

Саввич несколько секунд молчал.

- Женя, тебя действительно три дня не кормят?
- Да.
- Совсем?
- Совсем.
- А другие люди там что делают?
- Они сами ходят в магазин.
- То есть у них есть еда?
- Есть.

- А у тебя?
- Нет.
- А в холодильнике что?

Пауза.

- Не знаю.

Матвей уже начинал чувствовать, что разговор движется по хорошо знакомой траектории.
Но в этот момент Женя добавила:

- И шкаф у меня закрыли.
- Какой шкаф?
- С одеждой.
- Зачем?
- Не знаю.

А потом вдруг спросила:

- Саввич, ты знаешь, где я?

Матвей усмехнулся.

- Знаю.
- Где?
- Под присмотром и заботой.
- А ты знаешь, зачем меня в этот детский сад отправили?

- Знаю.
- Они думают, что я дура.
- Никто так не думает.
- Они думают!
- Женя...
- Я всё вижу.
- Что ты видишь?
- Кто они такие.
- Кто?
- Все.

Саввич замолчал. В этот момент он уже почти физически чувствовал, как разговор уходит куда-то далеко от первоначальной темы. А первоначальная тема была, напомнил он себе, еда.
И всё же он решил не спорить.

- Хорошо. Завтра я тебя заберу.
- В церковь?
- В церковь.
- Хорошо.

Разговор закончился.
Но вечером началось продолжение. Женя стала звонить знакомым. Одному. Другому. Третьему. И всем говорила одно и то же:

- Я кушать хочу.

Через некоторое время телефон Саввича снова зазвонил.

- Саввич, что с Женей?
- А что?
- Она говорит, что её не кормят.
- У неё есть еда.
- Какая?
- В холодильнике хлеб, творог, молоко, ягоды.

На другом конце провода наступила пауза.

- То есть еда есть?
- Конечно.
- А она говорит, что три дня ничего не ела.

Матвей тяжело вздохнул.

- Вот именно.

Он позвонил Жене.

- Женя.
- Что?
- Ты говоришь людям, что тебя три дня не кормят.
- Потому что не кормят.
- А холодильник?
- Закрыт. На ключ.
- А кто его закрыл?
- Они.
- Кто «они»?

Женя замолчала.
Матвей уже понял, что дальше можно продолжать бесконечно.
Он сказал:

- Всё.
- Что всё?
- Представление окончено, Евгения Станиславовна.

Женя обиделась.

- Я кушать хочу.
- Поешь.
- Нечего.
- Есть.
- Нет.
- Есть.
- Нет.

Матвей выдохнул.

- Всё. В ближайшее время никаких воскресений.

Тишина.

- Что?
- Никаких поездок в церковь.
- Саввич!
- Всё.

И положил трубку.
Он сидел дома и несколько секунд смотрел на телефон. Потом покачал головой. С одной стороны, ему было смешно. С другой - уже не очень. Потому что за этими рассказами про голод начиналось что-то другое.
Женя всё чаще путала действительное с предполагаемым. Видела заговор там, где его, скорее всего, не было. Ей казалось, что люди что-то от неё скрывают. Что-то забирают. Что-то замышляют. И всё это она рассказывала совершенно уверенно.
Саввич пока не знал, что с этим делать. Он мог накормить её. Мог отвезти. Мог купить продукты. Мог поругать. Но он не мог просто приказать её голове перестать придумывать то, чего не происходило.
А Женя тем временем уже готовилась к следующему этапу своей жизни. Потому что вскоре у неё появилась возможность выйти из zorgcentrum.
И тогда в истории возникло слово, которое Саввич сначала даже не воспринял всерьёз.

Интеграция.

Женя должна была попасть в бельгийскую семью. И вот тут началось самое интересное. Потому что семья ещё не знала, кого именно она собирается принять. А Женя ещё не знала, что её ждут люди, которые рассчитывают на спокойную, благодарную пожилую женщину.
Очень скоро они узнают друг друга поближе. И первым делом Женя займётся бельём.









 Глава тринадцатая. Последний день


О том, что дом будут сносить, социальные службы говорили давно. Сначала никто особенно не торопился. Было время. Потом времени стало меньше. Потом осталось совсем немного. А потом наступил последний день августа. И оказалось, что вместе с домом должна была исчезнуть и последняя возможность забрать оттуда вещи Евгении Станиславовны.
Жени там уже не было. Она давно жила в центре по уходу за больными людьми.
Но вещи остались. Много вещей. Очень много. Одежда. Сумки. Коробки. Какие-то предметы, назначение которых Евгения Станиславовна, вероятно, могла бы объяснить. А какие-то - уже никто.
Всё это время приходской спецназ потихоньку разбирал Женин запас на чёрный день. Наталья Сергеевна что-то забрала. Ирина Павловна что-то взяла на хранение. Ольга Викторовна тоже что-то вывезла.
Не потому, что кому-то особенно нужны были эти вещи. Просто их нужно было куда-то деть. Однажды вечером Саввичу пришло сообщение. «Добрый день. Вот ещё осталось, что я не смогла вывезти. Возьмите, пожалуйста, на хранение. Я потом заберу. Важно просто вывезти, сегодня конец августа, последний день, который нам дали управляющие этим жильём».
Матвей Саввич прочитал сообщение ещё раз. Потом посмотрел на часы. Последний день. Значит, всё. Завтра этот дом уже будет не Женин. А вскоре его вообще не будет. Он вспомнил её комнату. Те самые шкафы. Кучи одежды. Коробки. Пакеты. Вещи, которые она годами складывала по принципу: «А вдруг понадобится?»
Теперь стало понятно, что понадобится это уже не Жене. Понадобятся только люди, которые всё это вынесут.
Саввич усмехнулся. Вот ведь парадокс.
Женя всю жизнь боялась выбросить вещь, потому что она когда-нибудь могла пригодиться. А теперь пришёл момент, когда выяснилось: иногда вещь перестаёт быть вещью и становится грузом.
Он ничего не стал ей рассказывать. Зачем? Женя всё равно начала бы переживать. Спросила бы, куда дели её вещи. Кто взял. Почему взял. Что именно выбросили. И, скорее всего, через пять минут потребовала бы вернуть то, о существовании чего сама уже не помнила.
А потому спецназ молча продолжал работу. Кто что мог - вывез. Что-то забрали на хранение. Что-то пришлось оставить. А что-то так и осталось внутри.
Старый дом готовился исчезнуть вместе со всем, что в нём накопилось.
Матвей Саввич подумал о Жене. Когда-то она была женщиной, которая сама решала, что ей нужно. Теперь она жила в месте, где за неё решали гораздо больше. И, пожалуй, самое главное уже произошло. У неё больше не было той квартиры.
Не было возможности вернуться туда и сказать:

- Вот это моё.
- И это моё.
- А это не трогайте.

Дом исчезал. Вещи исчезали. Прежняя жизнь заканчивалась. А Женя оставалась в zorgcentrum. И впервые стало понятно, что это уже не временная остановка. Это, скорее всего, её новый дом. Только сама Евгения Станиславовна пока ещё об этом не знала. А если бы знала -  наверняка устроила бы отдельное собрание. С повесткой дня. С претензиями. И, скорее всего, с требованием вернуть ей половину того, что уже успели выбросить.
Матвей Саввич усмехнулся. Шапокляк уходила из старой жизни. Но, судя по всему, сдавать позиции она не собиралась. И впереди её ждала бельгийская семья. Которая пока ещё совершенно не представляла, кого именно собирается взять к себе.








Глава четырнадцатая. Интеграция


К тому времени Евгения Станиславовна уже окончательно освоилась в центре ухода за пожилыми людьми. Настолько, насколько вообще могла освоиться там Евгения Станиславовна. Она знала персонал. Знала соседей. Знала, где что находится. Знала, когда обычно приносят еду. И, что было особенно важно, прекрасно знала, кому и в какой последовательности звонить, если её что-нибудь не устраивало.
Но постепенно стало ясно: в доме престарелых Женя останется надолго. Старую квартиру уже готовили к сносу. Вещи потихоньку вывозили. Что-то удалось забрать женщинам из приходского спецназа. Что-то отправилось на хранение. Что-то пришлось оставить. С частью вещей Женя расставаться категорически не хотела.
Но теперь решала уже не она. И в её жизни появился новый термин - интеграция в бельгийскую семью.
Смысл был простой.
Пожилой человек, который нуждается в помощи и постоянном внимании, мог жить не в учреждении, а в семье, где за ним будут присматривать. Звучало неплохо. Даже очень неплохо.
Для Жени это означало бы другое жильё, семейную обстановку и возможность чувствовать себя не пациенткой учреждения, а человеком, который живёт среди людей.
Для бельгийской семьи это тоже выглядело благородно. По крайней мере, на первый взгляд. Семья получала возможность помочь пожилому человеку. А вместе с этим - определённую финансовую компенсацию и поддержку со стороны соответствующих служб.
Все были довольны. По крайней мере, пока.
Семья казалась вполне приличной. Муж и жена. Спокойные. Улыбчивые. Говорящие правильные слова. Они рассказывали, что хотят помочь. Что готовы принять Женю. Что будут относиться к ней хорошо.
Матвей Саввич слушал. Он не возражал. Но и особого восторга не испытывал. За свою жизнь он давно научился одному простому правилу: людей лучше оценивать не по тому, что они говорят, а по тому, как они ведут себя, когда никто не смотрит. А вот этого пока никто не видел.
Зато Женя была довольна. Она вообще относилась к самой идее довольно спокойно. Ей хотелось другого. Чтобы её не бросали. Чтобы рядом были люди. Чтобы можно было нормально поесть. Чтобы к ней относились по-человечески. Ну и чтобы никто не трогал её вещи без разрешения. Последнее условие было особенно важным.
Перед переездом Саввич ещё раз объяснил:

- Женя, там будет другая семья.
- Знаю.
- Нужно будет с ними считаться.
- А они со мной?
- Конечно.
- Тогда хорошо.

Саввич посмотрел на неё. Он уже начинал подозревать, что это будет интересное соседство. И оказался прав. Первые дни прошли удивительно спокойно. Семья старалась. Женя старалась тоже. Перед социальными работниками она становилась почти образцовой. Спокойная. Вежливая. Уравновешенная. Могла даже улыбаться.

- Как вам здесь?
- Хорошо.
- Всё устраивает?
- Да.
- Вам помогают?
- Да.

Социальный работник уходил. Дверь закрывалась. И через некоторое время происходило чудо.
Евгения Станиславовна снова становилась Евгенией Станиславовной.

- А почему это здесь?
- А куда это положить?
- А где моя вещь?
- А почему мне это нельзя?
- А почему меня не спросили?

Бельгийская семья постепенно начинала понимать, что вместе с Евгенией Станиславовной они получили не просто пожилого человека. Они получили характер. Очень самостоятельный. Очень требовательный. И совершенно не собирающийся растворяться в чужом быту.
Но настоящее знакомство произошло немного позже. Сначала Женя решила проверить кухню. Потом холодильник. Потом шкаф. Потом продукты.
А затем спросила:

-А креветки у вас бывают?

Муж переглянулся с женой.

- Креветки?
- Да.
- Иногда.

Женя кивнула.

- Крупные?
- Наверное.

Она помолчала.

- Я давно крупных не ела.

Бельгийка улыбнулась. Ей, вероятно, показалось, что разговор идёт совершенно нормально.
Но Женя ещё немного подумала и добавила:

- С пивом.

Муж посмотрел на жену. Жена посмотрела на мужа. И оба, кажется, впервые задумались: а во что именно они ввязались? А Женя совершенно спокойно сидела напротив них. И ждала. Потому что если уж интеграция началась, то интеграция должна была быть полноценной. С креветками. И желательно крупными.







 Глава пятнадцатая. Креветки с пивом


Первые дни в бельгийской семье прошли подозрительно спокойно. Женя осматривалась. Семья тоже осматривалась. Они присматривались друг к другу, словно две стороны, заключившие соглашение, но ещё не прочитавшие все мелкие пункты договора.
Перед социальным работником Евгения Станиславовна вела себя безукоризненно.

- Вам здесь нравится?
- Да.
- Вас хорошо принимают?
- Конечно.
- Вам помогают?
- Помогают.

Семья довольно улыбалась. Социальный работник записывал что-то в блокнот. Все выглядело прекрасно.
Но стоило двери за ним закрыться, как выражение лица Жени постепенно менялось.

- А это зачем здесь стоит?
- Это моё место.
- А почему моё платье сюда повесили?
- Потому что здесь шкаф.
- Я сама знаю, где шкаф.

Бельгийка терпеливо объясняла. Женя терпеливо не соглашалась. Пока всё ограничивалось бытовыми мелочами.
Но однажды вечером Евгения Станиславовна неожиданно спросила:

- А креветки вы любите?

Муж и жена переглянулись.

- Да, - ответила женщина. - Иногда.

Женя кивнула.

- Я давно крупных не ела.
- Можно купить.
- Крупных.
- Хорошо.

Женя немного подумала. И добавила:

- С пивом.

Наступила пауза. Муж посмотрел на жену. Жена посмотрела на мужа.

- С пивом? - переспросила она.
- А что?
- Ничего.
- Креветки без пива -  это не то.

Бельгиец кивнул.

- Хорошо.

Для него это, вероятно, был обычный бытовой разговор. Для Жени -  утверждение важного пункта программы.
Через несколько дней крупные креветки действительно появились. Женя посмотрела на них с удовлетворением.

- Вот.
- Нравятся?
- Нормальные.

Это было высшей формой одобрения. Потом она посмотрела на бутылку.

-  А пиво?

Муж на секунду замер.

- Вы действительно хотите пиво?

Женя посмотрела на него так, будто он задал страннейший вопрос.

- А я зачем сказала?

Саввич узнал об этой истории позже. Женя сама ему рассказала по телефону.

- Саввич, мне креветки купили.
- Хорошо.
- Большие.
- Ешь.
- С пивом.

Матвей усмехнулся.

- Ну вот. Интеграция идёт полным ходом.
- Что?
- Ничего.

Он положил телефон и рассмеялся.
Ему почему-то представилось, как бельгийская семья ещё недавно обсуждала, какую пожилую женщину они смогут принять. Наверняка они представляли себе тихую бабушку. Спокойную. Благодарную. Неприхотливую. А получили Евгению Станиславовну Костопуло. Женщину, которая могла совершенно спокойно объяснить принимающей семье, какие креветки ей нравятся и с чем их следует подавать.
И это было только начало. Потому что настоящий характер Жени проявлялся не за столом. А тогда, когда она чувствовала, что кто-то пытается распоряжаться её вещами.
Именно здесь у бельгийской семьи впервые появилась возможность познакомиться с Шапокляк по-настоящему.







 Глава шестнадцатая. Пропавшие трусы


Первый настоящий скандал случился из-за совершенно невинной вещи. Трусов. Точнее, из-за новых хлопчатобумажных трусов, которые одна из прихожанок приходского спецназа купила Евгении Станиславовне.
Женя бельё получила. Посмотрела. Осталась довольна. Вечером всё было спокойно. А утром началось.
Первым позвонил Саввич.

- Доброе утро, Женя.

Вместо ответа он услышал:

- Саввич! У меня трусы украли!

Матвей несколько секунд молчал.

- Какие ещё трусы?
- Новые!
- Какие новые?
- Которые мне Ирина купила!
- И кто украл?
- Эта!
- Какая «эта»?
- Бельгийка!

Саввич сел на кровати.

- Зачем ей твои трусы?
- А я откуда знаю?!

В голосе Жени звучало настоящее возмущение.

- Может, ты их куда-нибудь положила?
- Я знаю, куда я положила!
- Хорошо. Куда?
- Вот туда!
- А там нет?
- Нет!
-Тогда ищи.
- Уже искала!

Саввич почувствовал, что разговор приобретает опасное направление.

- Женя, не обвиняй человека без доказательств.
- Я не обвиняю! Я знаю!
- Откуда?
- Потому что больше некому!

На этом аргументе, по мнению Евгении Станиславовны, вопрос был окончательно закрыт.
Саввич попытался объяснить, что у бельгийской женщины, вероятно, имеются собственные трусы и красть чужие ей совершенно незачем.
Женя не согласилась.

- Саввич, мне Ирина хорошие купила. Хлопчатобумажные.
- Я понял.

- А эта их забрала.
- Зачем?
- Не знаю!
- Вот именно.
- Может, ей понравились!

Матвей прикрыл глаза.

- Женя, давай спокойно.

Но спокойно уже не получалось.
Через некоторое время в дело включился весь приходской спецназ. Наталья Сергеевна стала выяснять, что произошло. Ирина Павловна, которая эти самые трусы и покупала, пыталась понять, куда они могли исчезнуть. Ольга Викторовна осторожно предложила Жене ещё раз посмотреть в шкафу.
Женя была непреклонна.

- Нету!

И тут же добавляла:

- Я знаю, кто взял.

Кто именно -  она уже не сомневалась. Бельгийская семья.
История постепенно разрасталась. Сначала речь шла об одних трусах. Потом выяснилось, что, возможно, пропало ещё что-то.
А затем Женя вдруг произнесла:

- Теперь я знаю, кто мои деньги украл.

Вот тут Саввич понял, что дело пошло уже совсем в другую сторону.

- Какие деньги?
- Мои.
- Какие именно?
- Деньги.
- Женя, сколько?
- Не знаю.
- Тогда откуда ты знаешь, что их украли?

Она замолчала. На несколько секунд. Потом ответила:

- Потому что их нет.

Саввич тяжело вздохнул.
Это был тот момент, когда обычный бытовой разговор окончательно переставал быть обычным. Потому что Женя действительно могла потерять вещь. Могла забыть, куда положила деньги. Могла перепутать. Но для неё это уже становилось доказательством. Кто-то взял. Кто-то украл. Кто-то что-то замышляет.
И если бы рядом находился социальный работник, Женя, скорее всего, рассказывала бы всё совершенно спокойно.
Но без посторонних она уже была совершенно другой. Она могла часами доказывать свою правоту.
Бельгийская семья постепенно начинала понимать, что обычными методами с Евгенией Станиславовной не справиться.
А Саввич тем временем наблюдал за происходящим со стороны. Ему было одновременно смешно и тревожно. Смешно - потому что обвинение в краже трусов выглядело настолько абсурдно, что становилось почти сценой из комедии.
Тревожно - потому что за комедией уже явно проступала другая проблема.
Женя всё чаще теряла связь между предположением и фактом. И всё чаще была уверена в том, что сама только что придумала. Но одно Саввич знал точно. Хлопчатобумажные трусы были только началом.
Потому что если бельгийская семья переживёт эту историю, впереди их ждёт гораздо более серьёзное испытание -  Евгения Станиславовна Костопуло.








 Глава семнадцатая. Савишна


Из всех людей, которые окружали Евгению Станиславовну после болезни, особое место она почему-то отводила Глафире. Глафира была дочерью Саввича. Сам Матвей Саввич обычно называл её Савишной - немного шутливо, по-своему ласково. И Женя это прозвище давно знала.

- Савишна сегодня будет? -  могла спросить она.
- Не знаю.
- А где она?
- Работает.
- Позвони ей.
- Зачем?
- Просто позвони.

Саввич вздыхал.
У Савишны была своя жизнь: работа, дела, плотный график. Она не могла крутиться вокруг Жени так, как хотелось самой Евгении Станиславовне. Но Женя всё равно относилась к ней с какой-то совершенно особенной теплотой.
Если звонила Савишна, Женя сразу менялась.

- Савишечка!

Голос становился мягким, почти девичьим.

- Как ты, родная?
- Работаешь?
- Не устала?
- Покушала?

Саввич, если случайно слышал этот разговор, только усмехался.
С ним Женя могла разговаривать совсем иначе.

- Саввич, приезжай.
- Не могу.
- Почему?
- Работа.
- Ну и что?

С Савишной такого тона почти не было. Её Женя действительно любила. Почему - Саввич объяснить не мог. Возможно, дело было в том, что Глафира никогда не пыталась командовать Женей. Не спорила с ней по мелочам. Не заставляла её делать то, чего та не хотела. Просто разговаривала.
И, наверное, Евгении Станиславовне этого было достаточно.

Самое удивительное происходило после церкви.
Когда Саввич привозил Женю на службу, она могла приехать в центр ухода за пожилыми людьми уставшей, раздражённой, недовольной всем на свете. А после службы становилась другой. Особенно если рядом была Савишна. Женя могла сидеть после службы за столом, пить чай, разговаривать и вдруг совершенно искренне сказать:

- Какая Савишна хорошая.
- Да, - отвечал Саввич.
- Умная.
- Есть такое.
- И красивая.
- Ну, это ты уже мне как отцу льстишь.

Женя смотрела на него с полным недоумением.

- А что?
- Ничего.

И Саввич улыбался.
Он видел, что Женя действительно привязалась к его дочери. Настолько, что иногда могла сама ей позвонить.

- Савишна, ты где?
- Работаешь?
- А когда освободишься?
- Приезжай как-нибудь.

А потом, уже после разговора, могла позвонить Саввичу:

- Саввич, Савишна хорошая.
- Я в курсе.
- Очень хорошая.
- Я её сам воспитал.
- Вот поэтому и хорошая.

Матвей хмыкал.

- Значит, всё-таки есть от меня польза.

Для Саввича это было особенно дорого.
Потому что Женя за последние годы стала для него почти родным человеком -  хотя начиналось всё совершенно случайно.
Он познакомился с ней в приходе, где сам был певчим на клиросе, басом в церковном хоре. По образованию Саввич был биологом. Никакой специальной подготовки по уходу за пожилыми людьми у него не было. Просто однажды рядом оказался человек, которому понадобилась помощь. Потом помощь понадобилась ещё раз. Потом ещё.
Потом появилась Наталья. Потом Ирина. Потом Ольга.
А потом оказалось, что они уже целой компанией таскают продукты, бельё, лекарства, памперсы, возят Женю по врачам и пытаются разобраться с её бесконечными бытовыми чрезвычайными происшествиями.
Так появился приходской спецназ.
А Савишна оказалась для Жени не просто дочерью Саввича. Она стала человеком, которого Евгения Станиславовна действительно ждала.

Иногда Саввич смотрел на них со стороны и думал, что в этой истории вообще всё получилось каким-то неправильным образом.
У Жени был собственный сын. Он жил в Германии. У него была жена и дочь. С матерью он созванивался практически каждый день. Разговоры были короткими.

-Привет, мама.
- Привет, сыночек.
- Как дела?
- Нормально.
- Хорошо.
- Пока.
- Пока, целую.

И всё.
А рядом с Женей оказался совершенно чужой когда-то человек - Саввич. Он возил её по больницам. Готовил ей еду. Навещал. Разбирался с врачами. Забирал в церковь. Ругал. Мирил. Выслушивал. И иногда просто сидел рядом. А потом в её жизни появилась ещё и его дочь. И к ней Женя почему-то прикипела особенно.
Саввич иногда шутил:

- Женя, это вообще-то моя дочь.
- Я знаю.
- А ты её себе уже присвоила.

Женя улыбалась.

- Хорошая девочка.
- Савишна уже давно не девочка.
- Для меня девочка.

На этом спорить было бессмысленно. Матвей только махал рукой. Пусть. В конце концов, после всего, что Женя пережила, пусть у неё будет человек, к которому она относится с такой нежностью. Даже если этот человек - его собственная дочь.
А Савишна тем временем продолжала жить своей жизнью. Работать. Заниматься своими делами. Иногда звонить Жене. Иногда приезжать.
И каждый раз, когда Женя слышала её голос, в её глазах появлялся тот самый живой блеск. Тот, который Саввич особенно хорошо замечал после церкви.
Он вообще часто думал об этом блеске.
Потому что среди многих пожилых людей в центре ухода за пожилыми людьми лица казались ему усталыми, неподвижными, словно человек постепенно отступал куда-то внутрь себя.
А Женя -  маленькая, худая, упрямая, со своими подозрениями, разговорами и бесконечными требованиями -  всё ещё цеплялась за жизнь.И, может быть, именно поэтому она так любила церковь. И именно поэтому особенно любила Савишну.
Потому что рядом с ней Женя чувствовала себя не больной старухой из учреждения. А просто Женей.
И это, пожалуй, было для неё важнее любых креветок, колгот и даже пропавших трусов.







 Глава восемнадцатая. Вежливая Евгения Станиславовна


С бельгийской семьёй произошло то, чего Саввич и ожидал. Сначала они радовались. Женя была спокойной. Вежливой. Даже благодарной.
Если приходил социальный работник, Евгения Станиславовна превращалась почти в образцовую постоялицу.

- Вам здесь хорошо?
- Да.
- Семья хорошо к вам относится?
- Конечно.
- Всё необходимое у Вас есть?
- Есть.

Бельгийская пара при этом довольно улыбалась. Социальный работник тоже улыбался. Все выглядели довольными.
Саввич однажды спросил Женю:

- Ну как тебе здесь?
- Нормально.
- Не обижают?
- Нет.
- Кормят?

Женя посмотрела на него.

- Кормят.

Матвей даже обрадовался. Наконец-то. Может, действительно всё получилось. Но он слишком хорошо знал Евгению Станиславовну, чтобы радоваться раньше времени. Потому что существовала одна закономерность.
Пока рядом находился социальный работник - всё было прекрасно. Как только дверь за ним закрывалась, начиналась другая жизнь.

- А почему я должна это есть?
- А где мои вещи?
- Почему шкаф закрыт?
- Кто трогал мою одежду?
- А это куда делось?

Бельгийцы сначала пытались объяснять. Потом убеждать. Потом успокаивать. Потом просто молчать.
Но Женя не собиралась сдаваться. Она была уверена, что в её новом доме всё должно быть устроено так, как удобно ей. И постепенно бельгийская семья начала понимать простую вещь: они приняли к себе не беспомощную старушку, которой можно спокойно руководить. Они приняли человека с характером. Причём характер этот был одесский. С польской кровью по матери. С греческой -  по отцу.И с таким жизненным опытом, что спорить с Евгенией Станиславовной было занятием неблагодарным. Особенно если спор касался её вещей.
Первые серьёзные недоразумения возникли именно из-за порядка. Бельгийская семья любила, чтобы в доме всё было аккуратно. У каждой вещи - своё место. Ничего лишнего. Чисто. Организованно.
Женя относилась к этому философски. У неё был собственный порядок. Просто постороннему человеку он казался хаосом. Если лежала старая кофта -  значит, она была нужна. Если стояла коробка -  значит, выбрасывать её нельзя. Если пакет лежал на полу - значит, он ещё пригодится. Если три одинаковые вещи были сложены одна на другую, это тоже имело смысл. По крайней мере, в Жениной голове.
Бельгийка однажды осторожно сказала:

- Евгения, нам нужно немного освободить место.

Женя насторожилась.

- Зачем?
- Здесь слишком много вещей.
- Моих?
- Да.
- Ну и что?
- Они занимают много места.

Женя посмотрела на неё.

- А Вам жалко?

Бельгийка замолчала.
Женя отвернулась. Вопрос был исчерпан. По крайней мере, для неё.

А потом пришёл очередной социальный работник. Молодая женщина. Спокойная. Внимательная. Она задавала вопросы семье. Потом Жене.

- Как Вы себя здесь чувствуете?
- Хорошо.
- Есть ли какие-то проблемы?

Женя посмотрела на бельгийцев. Они посмотрели на Женю. Несколько секунд никто не говорил.

- Нет, - сказала наконец Евгения Станиславовна.

Социальный работник кивнула. Записала что-то. Поговорила ещё немного. Потом попрощалась и ушла.
Дверь закрылась.
Женя посмотрела ей вслед. И сказала:

- А теперь я вам расскажу.

Бельгийский муж тяжело вздохнул. Его жена закрыла глаза.
А Саввич, если бы оказался в этот момент рядом, наверняка сказал бы:

- Ну всё. Началось.

И действительно началось. Потому что Евгения Станиславовна постепенно обнаружила главное преимущество нового положения. У неё появился зритель. А где есть зритель, там обязательно будет представление. И чем больше бельгийская семья пыталась показать социальным службам, что всё идёт нормально, тем сильнее Женя чувствовала желание доказать обратное.
Она не кричала постоянно. Не скандалила без причины. Она делала гораздо интереснее. Она рассказывала. Подробно. Уверенно. С таким выражением лица, будто только она одна знала правду.
А бельгийцы постепенно начинали понимать, что каждый визит социальной службы для них теперь превращается в маленький экзамен. Причём экзамен, к которому они никогда не знали вопросов.
А вопросы, как правило, придумывала Евгения Станиславовна.
И однажды молодые женщины из социальной службы после очередного такого визита вышли из дома, переглянулись и едва заметно улыбнулись.
Они уже начинали понимать, кто в этой семье действительно кого интегрирует.
Потому что формально бельгийская семья интегрировала Женю.
А фактически Женя потихоньку интегрировала бельгийскую семью в собственную систему правил.
И, судя по всему, делала это весьма успешно.







 Глава девятнадцатая. Интеграция по-одесски


Постепенно бельгийская семья начала понимать: Евгения Станиславовна не собирается становиться удобной. Она не собиралась растворяться в новом доме. Не собиралась молча принимать чужие решения. И уж тем более не собиралась забывать, что у неё есть собственное мнение.
Впрочем, мнение у Жени имелось практически обо всём. О еде. Об одежде. О температуре в комнате. О том, где должны лежать вещи. О том, когда ей звонить. О том, кому звонить. И, разумеется, о том, как правильно за ней ухаживать.
Бельгийская семья постепенно обнаружила ещё одну особенность. Если Женя чего-то хотела, она могла не говорить об этом прямо. Сначала появлялся намёк. Потом жалоба. Потом телефонный звонок кому-нибудь из прихода.
А потом, если вопрос не решался, возникал Саввич.

- Саввич, ты мне помоги.
- Что случилось?
- Тут такое...
- Что такое?
- Я тебе потом расскажу.

Матвей уже знал эту формулу. После неё обычно следовало какое-нибудь совершенно невероятное известие.
Однажды Женя позвонила ему вечером.

- Саввич, мне плохо.
- Что случилось?
- Мне есть нечего.
- Как это нечего?
- Не дают.
- Кто не даёт?
- Здесь.

- Женя, ты где живёшь?
- Здесь.
- Я понимаю. А еда?
- Нету.
- А что ты сегодня ела?

Женя назвала несколько блюд.
Матвей помолчал.

- И после этого ты говоришь, что тебя не кормят?
- Мало.
- Так это уже другой разговор.
- Я кушать хочу.

Саввич усмехнулся.

- Женя, ты ведь действительно можешь съесть слона.
- Не надо мне слона.
- А что надо?
- Креветки.
- Опять?
- Крупные.

Матвей засмеялся. Вот тут он окончательно понял: Женя не просто адаптировалась к новой жизни. Она осваивала территорию.

Впрочем, были вещи, над которыми Саввич уже не смеялся. Иногда ему звонили женщины из прихода.

- Саввич, Женя опять говорит, что её не кормят.
- Опять?
- Да.
- А что произошло?
- Не знаю.

И Саввич начинал выяснять. Порой оказывалось, что Женя действительно чем-то недовольна. Порой - что она просто не захотела есть то, что ей предложили. А иногда выяснялось, что она вообще забыла, что ела. Саввич всё чаще замечал: память у Жени становилась ненадёжной. И это уже было не смешно. Потому что человек мог быть совершенно искренним и при этом совершенно неправым.
Женя не притворялась. В её голове всё происходило именно так, как она рассказывала. И от этого ситуация становилась сложнее.
Саввич мог спорить с ней до хрипоты.
Но если человек действительно уверен, что у него украли вещь, бесполезно просто сказать:

- Ты придумала.

Она не придумала.

Она видела это именно так  И всё же оставалась другая Женя. Та, которая любила хорошую еду. Та, которая могла вдруг начать смеяться. Та, которая после церкви становилась живее. Та, которая особенно радовалась звонкам Савишны. И та самая одесская женщина, которая, несмотря на возраст и пережитую болезнь, продолжала сражаться за своё право жить по-своему.
А социальные работники тем временем всё чаще сталкивались с последствиями этой интеграции. Они приходили. Задавали вопросы. Выслушивали обе стороны. Иногда очень серьёзно. А иногда вопросы становились всё более каверзными.
Особенно молодые сотрудницы. Они уже понимали характер бельгийской пары. И понимали характер Жени.
Поэтому могли совершенно невозмутимо спросить:

- А где сейчас находится та самая вещь, которую, по словам Евгении, вы у неё забрали?

Бельгийцы начинали объяснять. Социальная работница слушала. Кивала. Потом задавала следующий вопрос. И ещё один. Совершенно спокойным голосом. Без обвинений. Без повышения тона.
Но после пятого или шестого вопроса бельгийская пара уже начинала чувствовать себя так, будто сама оказалась на допросе.
А Женя сидела рядом. Молчала. И внимательно наблюдала. Иногда даже улыбалась.
Когда социальная работница уходила, молодые сотрудницы могли переглянуться уже за дверью.

- Ну что, Евгения Станиславовна опять победила?
- Похоже на то.

И тихо посмеяться. Не над Женей. Над ситуацией. Над этой странной интеграцией.
Над тем, как благородная идея совместного проживания постепенно превращалась в ежедневный спектакль.
А Женя тем временем возвращалась к своим делам. Ей нужно было жить дальше. И, как выяснилось, жить она собиралась весьма насыщенно. Потому что впереди была история с закрытым шкафом. Потом -  история с деньгами. Потом -  ещё одна история.
А где-то на горизонте уже маячил тот самый вопрос, который рано или поздно должен был прозвучать: «А зачем мне вообще жить здесь?».
И тогда бельгийской семье предстояло услышать ещё одну Женину идею:

- Найдите мне другое жильё.

Саввич, когда впервые услышал об этом, только покачал головой. Он уже представлял себе продолжение.
Женя переехала к бельгийцам. Бельгийцы приняли Женю. А теперь Женя решила, что бельгийцы должны найти ей квартиру.
Интеграция шла полным ходом.






 Глава двадцатая. Под яблоней


У Евгении Станиславовны был один талант, которому невозможно было научиться. Она умела из совершенно обыкновенного события сделать такое представление, что потом об этом рассказывали ещё несколько дней.
В тот день всё начиналось совершенно мирно. Был хороший день. Сад. Трава. Яблоня. Женя вышла во двор, посмотрела на всё это хозяйство и решила, что специальная лежанка ей сегодня совершенно ни к чему. Она просто легла под яблоней. И уснула.
Патрик с женой занимались своими делами, потом заметили её. Подошли. Женя лежит. Спит.

- Евгения?

Женя открыла глаза. Патрик показал на лежанку.

- Может, лучше туда? Там удобнее.

Женя посмотрела на лежанку. Потом на Патрика. И протянула ему руку. Поднимайте, мол.
Патрик взял её за руку. Жена подошла с другой стороны. И только они начали поднимать Женю с травы, как на весь сад раздалось:

- Ой! Ой! Что вы делаете?!

Патрик тут же остановился.

- Что случилось?!
- Вы мне руку сломаете!
- Мы вас только поднимаем!
- Ой-ой-ой!
- Но вы сами дали руку!
- А вы мне её сейчас сломаете!

Крик был такой, что его услышали соседи. Одно окно открылось. Потом второе. Где-то за забором кто-то остановился.
Патрик стоял и смотрел на Женю с выражением полного непонимания. Жена тоже смотрела на него.

- Вам больно? -  спросила его жена.
- Конечно больно! -  ответила Женя.
- Очень?
- Очень!
- Врача вызвать?
- Не надо.
- Тогда что случилось?

Женя немного подумала.

- Вы меня неправильно поднимаете.

Патрик посмотрел на жену. Жена посмотрела на Патрика. Оба, кажется, одновременно поняли, что спорить бесполезно.
Женя снова легла под яблоней. Как будто ничего не произошло.
Соседи ещё некоторое время выглядывали из окон. А потом сад снова погрузился в тишину.

Когда Саввич узнал эту историю, его просто прорвало. Он смеялся так, что женщины из приходского спецназа сначала даже не могли понять, что именно его так развеселило.

- Вы представляете?! -  говорил он сквозь смех. - Она сама руку протянула!

И снова начинал хохотать.

- Сама!

Он уже видел перед глазами всю картину. Женя лежит под яблоней. Патрик подходит. Женя протягивает руку. Патрик её берёт.
И тут: «Ой! Вы мне руку сломаете».

- Вот это Женя! -  выговорил наконец Саввич, вытирая выступившие от смеха слёзы.

Он вообще не был человеком сентиментальным. Саввичу шестьдесят один. Длинные тёмно-русые волосы , окладистая седая борода. Тяжёлый, основательный вид. Уральская закваска. И совершенно не тот человек, который станет умиляться каждому Жениному капризу.
Но здесь он действительно не мог остановиться.

- Вот ведь артистка, -  сказал он, наконец успокоившись.
- А бельгийцы перепугались.
- Ещё бы!

Саввич снова засмеялся.

- Они, наверное, думали, что сейчас её поднимут, посадят на лежанку -  и всё.

Он махнул рукой.

- Ага. Подняли.

Пауза.

- Теперь, наверное, вообще боятся к ней прикасаться.

И снова рассмеялся.


Позже Саввич всё-таки поговорил с Женей.

- Ну что, Женя, руку тебе бельгийцы сломали?
- Нет.
- А чего орала?
- Они неправильно меня подняли.
- Ты сама руку протянула?
- Ну да.
- И они тебя за руку взяли?
- Да.
- И?

Женя посмотрела на него.

- А мне показалось, что сейчас сломают.

Саввич покачал головой.

- Евгения Станиславовна, ну ты даёшь.
- А что?
- Ничего.

Он хотел ещё что-то сказать, но снова вспомнил её крик. И опять начал смеяться.
Женя сначала смотрела на него с недовольством. Потом сама не выдержала и улыбнулась. Потому что, в конце концов, рука была цела. И яблоня тоже стояла на месте.
А значит, чрезвычайное происшествие можно было считать успешно завершённым.
Только после этого случая Патрик и его жена стали гораздо осторожнее подходить к Евгении Станиславовне. Мало ли. Вдруг она снова сама протянет руку. А потом решит, что её чуть не отправили в травматологию.
И Саввич, узнав об этом, уже заранее представлял себе очередной спектакль. С Женей скучно не было никогда.







 Глава двадцать первая. Свидетели

После истории под яблоней Саввич окончательно убедился: бельгийская семья ещё не поняла, с кем имеет дело.
Хотя, если быть справедливым, понять Женю с первого раза вообще было невозможно. У неё существовало несколько режимов. Один - для Саввича. Другой -  для прихожанок. Третий - для Савишны. И совершенно особый -  когда в доме появлялся кто-нибудь из социальной службы.
Тогда Евгения Станиславовна становилась почти образцовой. Сидит спокойно. Отвечает вежливо. Не спорит. Не возмущается. Может даже улыбнуться.

- Вам здесь хорошо?
- Хорошо.
- Семья о вас заботится?
- Заботится.
- Есть всё необходимое?
- Есть.

Социальная работница записывает ответы. Бельгийская пара расслабляется. Патрик даже начинает выглядеть человеком, у которого наконец всё под контролем. Саввич, если бы видел это со стороны, только усмехнулся бы. Он-то знал: пока идёт проверка, Евгения Станиславовна играет по правилам.
Но стоило социальной работнице подняться со стула и попрощаться, как дверь закрывалась -  и вместе с ней закрывался короткий спектакль.
Женя возвращалась в обычное состояние.

- А почему это здесь?
- А кто это взял?
- А куда дели?
- А почему мне нельзя?

И бельгийская пара постепенно начинала понимать: самое трудное в этой истории - даже не Женины требования. Самое трудное - понять, какая именно Женя сейчас перед ними.

Особенно интересовали Саввича визиты молодых сотрудниц социальной службы.
Он замечал одну любопытную вещь. Они довольно быстро научились читать ситуацию.Не вступали в прямой конфликт. Не принимали всё Жениной версии на веру. Но и бельгийцев заранее оправдывать не спешили. Задавали вопросы. Спокойно. Последовательно. Иногда -  один и тот же вопрос разными словами.

- А когда это произошло?
- Кто именно был рядом?
- Что было до этого?
- А что произошло потом?
- А Евгения говорит иначе. Как вы это объясните?

Патрик начинал объяснять. Его жена подключалась. Разговор становился всё длиннее. А социальная работница сидела совершенно невозмутимо.
Иногда ей приходилось буквально вытягивать из бельгийской пары подробности, которые они предпочли бы оставить при себе.
Саввичу нравилось именно это. Не потому, что он считал Женю всегда правой. Он прекрасно знал, что это далеко не так. Но ему нравилось, что эти женщины не позволяли красивой картинке заменить реальность.
Иной раз после визита они могли выйти на улицу и тихо переглянуться.

- Ну что?
- Опять Евгения устроила представление.
- Зато скучно не было.

И обе едва заметно улыбались. Не Жене. Бельгийской паре. Потому что Женина непосредственность уже начинала работать против тех, кто рассчитывал, что пожилая женщина просто тихо встроится в их домашний уклад. Не встроилась. Даже не собиралась.
Саввич однажды сказал:

- Они думали, что интегрируют Женю.

Потом усмехнулся.

- А получилось наоборот.

Именно это и происходило. Женя постепенно заставляла всю семью приспосабливаться к ней.  К её привычкам. К её характеру. К её внезапным требованиям. К её обидам. К её звонкам. К её представлениям о том, каким должен быть нормальный дом. И даже к её театральным выступлениям.
А ведь всё только начиналось.
Потому что однажды Евгения Станиславовна снова взяла телефон. Набрала Саввича.

- Саввич?
- Ну?
- Ты мне помоги.
- Что ещё?
- Мне надо кое-что узнать.
- Что?
- Я тебе сейчас расскажу.

Саввич откинулся на спинку стула. Он уже улыбался. Он знал эту интонацию.
За ней никогда не следовало ничего простого.

- Давай, Женя. Рассказывай.

И Евгения Станиславовна начала. А Саввич слушал. И чем дальше она говорила, тем шире становилась его улыбка. Потому что следующая история обещала быть ещё лучше предыдущей.







 Глава двадцать вторая. Саввич, ты знаешь, где я?


Телефон у Саввича мог зазвонить в любое время. Утром - пожалуйста. Днём -  пожалуйста. Вечером - тем более.
Иногда Евгения Станиславовна начинала разговор издалека.

- Саввич?
- Что?
- Ты занят?
- Был занят.
- А сейчас?
- Сейчас уже разговариваю с тобой. Что случилось?
- Я тебе кое-что расскажу.

Матвей Саввич сразу настораживался.

- Давай.
- Только ты не падай.
- Не упаду.
- У меня тут такое происходит...

И дальше могла последовать история, от которой у человека с нормальной психикой возникал один естественный вопрос: как это вообще произошло?
Саввич не спешил соглашаться с Жениной версией. Он давно научился отделять то, что действительно случилось, от того, как это событие выглядело в голове Евгении Станиславовны.

- Женя, спокойно. Давай сначала по порядку.
- Я и говорю по порядку!

- Нет. Ты сейчас рассказываешь всё сразу. Сначала: что произошло?
- Они...
- Кто «они»?
- Ну они!
- Патрик?
- Да.
- Его жена?
- Да.
- Хорошо. Что они сделали?

Женя начинала объяснять. Саввич слушал. Иногда перебивал. Иногда задавал один и тот же вопрос несколько раз.

- Ты сама это видела?
- Да.
- Точно?
- Конечно.
- А может, тебе показалось?
- Саввич, я не дура!
- Я этого не говорил.
- А звучит именно так.
- Женя, я пытаюсь разобраться.

Это была его обычная манера. Без долгих дипломатических реверансов. Если Евгения Станиславовна начинала разгонять очередную чрезвычайную ситуацию, Саввич её не подхватывал. Наоборот. Он притормаживал. Разбирал по кускам. Проверял. И только после этого решал, нужно ли вообще что-нибудь делать.
Потому что если каждый Женин звонок воспринимать как сигнал тревоги, приходскому спецназу пришлось бы круглосуточно дежурить у телефона.

Иногда Женя звонила не Саввичу, а кому-нибудь из женщин. Если Ирина не отвечала - звонила Ольге. Если Ольга не отвечала -  звонила Саввичу.

- Позвони Ирине.
- Зачем?
- Она мне нужна.
- А сама почему не звонишь?
- Не отвечает.
- Значит, занята.
- Ну позвони ты.

Саввич уже знал эту схему. Сначала просьба. Потом объяснение. Потом срочность. А потом выясняется, что речь идёт о какой-нибудь совершенно бытовой вещи.
Но бывало и иначе. Женя могла позвонить просто потому, что ей хотелось услышать знакомый голос.

- Саввич?
- Ну?
- Ты где?
- Дома.
- А Глафира?
- Тоже своими делами занимается.
- Передай ей, что я её люблю.

Саввич усмехался.

- Лично передам.

И тут же слышал:

- Савишна хорошая.
- Знаю.
- Очень хорошая.
- Женя, ты мне это уже двадцать раз говорила.
- Ну и что?
- Ничего.

На этом он обычно смягчался. Потому что с Савишной всё было иначе. Женя действительно к ней тянулась. И Саввич это видел.

Но однажды Женя позвонила совсем с другой интонацией.

- Саввич...
- Что?
- Ты знаешь, где я?

Матвей нахмурился.

- Конечно знаю.
- А где?
- У Патрика.
-  Нет.
- В центре?
- Нет.
- А где?

Женя помолчала.

- Я сама не знаю.

Саввич выпрямился. Вот теперь уже было не до смеха. Он стал задавать вопросы. Спокойно. Коротко. Постепенно выяснилось, что Женя находилась там же, где и должна была находиться. Она просто на какое-то время потеряла ориентировку и начала спрашивать, где она вообще находится.
Саввич выслушал её. Потом сказал:

- Женя. Слушай меня внимательно. Ты дома у семьи. Ты в безопасности. Не накручивай себя.
- Они меня сюда зачем-то привезли.
- Тебя приняли в семью.
- Я знаю.
- Тогда успокойся.
- А зачем?
- Чтобы тебе было где жить.

Женя замолчала. Потом вдруг спросила:

- А Савишна где?

Саввич невольно улыбнулся.

- Опять Савишна.
- А что?
- Ничего.

И он почувствовал, как напряжение постепенно уходит. Иногда Матвей думал, что во всей этой истории есть странная закономерность. Чем сильнее менялась жизнь Жени, тем больше она цеплялась за людей, которых знала раньше. За приход. За женщин из спецназа. За Савишну. За него самого. За привычные разговоры. За церковь. За знакомые голоса.
А новый дом, каким бы благополучным он ни выглядел со стороны, всё равно оставался для неё чужим. И, возможно, поэтому Женя так яростно защищала там каждую мелочь. Свои вещи. Свою еду. Своё место. Своё право лежать под яблоней. Своё право самой решать, что ей нужно. Потому что когда человек теряет привычный дом, он начинает особенно крепко держаться за то немногое, что ещё считает своим. Даже если этим «своим» оказываются новые хлопчатобумажные трусы. Или банка творожка. Или пачка колготок. Или шкаф, который кто-то решил закрыть.
Саввич понимал это. Но понимание не означало, что он собирался позволять Жене устраивать из каждого пустяка мировой кризис. Поэтому, когда очередной звонок заканчивался словами:

- Саввич, ты должен срочно приехать!

Он обычно отвечал:

- Сначала успокойся.
- Но...
- Успокойся, я сказал.
- Но Саввич...
- Евгения Станиславовна.

Пауза.

- Слушаю.
- Сейчас ты спокойно рассказываешь мне всё с самого начала.

И удивительным образом это часто помогало. Потому что за бурей слов постепенно обнаруживалось простое человеческое: Жене было страшно. И она звонила тому, кому доверяла. Саввич это понимал. Поэтому мог быть жёстким. Мог оборвать. Мог сказать «хватит». Но трубку никогда не бросал первым. По крайней мере, когда чувствовал, что за очередным Женином спектаклем действительно стоит страх. А вот если спектакль был чистой самодеятельностью - тогда Евгения Станиславовна вполне могла услышать от Саввича:

- Всё. Представление окончено. Отбой. Иди отдыхай.

И в этом доме, где бельгийцы пытались интегрировать Женю, постепенно появлялось ещё одно неписаное правило: если Евгения Станиславовна звонит Саввичу - лучше сначала выяснить, что произошло на самом деле.
Потому что иногда за её криком скрывалась беда. А иногда -  всего лишь очередная серия. И отличить одно от другого мог, пожалуй, только Саввич.


.



Глава двадцать третья. Домой


После нескольких недель у бельгийской семьи Евгения Станиславовна окончательно поняла одну вещь. Ей там не нравилось. Не потому, что её не кормили. Не потому, что не было кровати. Не потому, что за ней никто не смотрел. Всё это было. Но это был не её дом.  И чем дольше она там жила, тем сильнее ей хотелось обратно.
Иногда она говорила об этом спокойно.

- Саввич, я домой хочу.
- Знаю.
- Забери меня.
- Куда?

Женя замолкала. Потому что с этим было сложнее. Дом, который она хотела, уже не совсем существовал в том виде, в каком она его помнила. Но желание было настоящим. Домой.

А иногда терпение у неё заканчивалось. Тогда начинался настоящий кардебалет.

- Я здесь больше жить не буду!

Бельгийская семья смотрела на неё.

- Я домой поеду!
- Куда, Евгения?
- Домой!
- К Вам домой?
- Да!
- Но...
- Всё! Надоело!

Она могла ходить по комнате, возмущаться, что всё не так, что люди не такие, еда не такая, порядок не такой, разговоры не такие.
И в какой-то момент выдавать:

- Всё! Уеду на Украину!

Вот тут информация моментально попадала туда, куда надо. В приход. К Саввичу. К женщинам из спецназа. И тогда уже начиналась другая операция.

— Что значит «на Украину»? - спрашивала Наталья Сергеевна.
- А что?
- Ты куда собралась?
- На Украину.
- Зачем?
- Домой.

Ирина Павловна сразу подключалась:

- Какая Украина, Женя?
- Обыкновенная.
- Нет. Никакой Украины.
- Почему?
- Потому что мы тебя туда не отпустим.

Ольга Викторовна смотрела на Женю совершенно серьёзно:

- Даже не думай.

Женя возмущалась:

- А что я здесь должна делать?
- Жить.
- Где?
- Здесь.
- С бельгийцами?
- Пока здесь.
- Не хочу!
- Хотеть будешь потом.

И Женя понимала, что против приходского спецназа у неё шансов нет.


Когда об этом рассказали Саввичу, он сначала помолчал.

- Она действительно сказала, что на Украину уедет?
- Да.
- Вот ведь...

Матвей потёр бороду.

- И что вы ей сказали?
- Что никуда не поедет.

Саввич кивнул.

- Правильно.
- А если действительно соберётся?
- Не соберётся.
- Откуда ты знаешь?
- Знаю.

Он немного подумал.

- Она сейчас не на Украину хочет.
- А куда?
- Домой.

Все замолчали. Потому что это была большая разница.
Саввич потом сам позвонил Жене.

- Ну?
- Что «ну»?
- Мне сказали, ты на Украину собралась.
- Собралась.
- И что ты там будешь делать?
- Жить.
- Где?
- Не знаю.
- С кем?
- Не знаю.
- А деньги?

Женя замолчала.

- Не знаю.
- А где будешь жить?
- Найду.
- Что найдёшь?
- Квартиру.
- Ага.

Саввич помолчал.

- Евгения Станиславовна.
- Что?
- Ты сейчас не на Украину собралась.
- А куда?
- Ты просто домой хочешь.

Женя ничего не ответила.
Матвей продолжил:

- А поскольку прежний дом у тебя уже не тот, ты начинаешь искать любой выход.
- Мне здесь не нравится.
- Я знаю.
- Я хочу домой.
- Я знаю.
- А ты меня не заберёшь?
- Заберу.

Женя оживилась:

- Когда?
- Когда будет куда.

Она снова замолчала.

- Понятно.
- И пока никаких самостоятельных путешествий.
- Почему?
- Потому что ещё не хватало мне потом искать тебя по Европе.

Женя обиделась:

- Я сама себя найду.
- Вот именно этого я и боюсь.


Но главное было даже не в Украине. Главное было в том, что Женя начала отчаянно тосковать по привычной жизни.  Она могла посреди обычного разговора вдруг сказать:

- А я раньше дома сама решала.

Или:

- А у меня дома было по-другому.

Или:

- Я хочу к себе.

И после этого могла уже через пять минут ругаться с бельгийцами из-за какой-нибудь мелочи. Потому что мелочь была не мелочью. Она напоминала ей, что теперь она живёт по чужим правилам. И Женя начинала сопротивляться. Иногда громко. Иногда с обидой. Иногда совершенно бессмысленно. Но сопротивлялась.

Бельгийская семья постепенно уставала. Они хотели одного: чтобы всё было спокойно. А Женя спокойствия им не обещала. Она могла утром быть совершенно нормальной. Днём - недовольной. Вечером - заявить, что хочет домой.
На следующий день снова разговаривать как ни в чём не бывало.
А потом вдруг сообщить:

- Я здесь долго не останусь.
- Почему?
- Потому что не хочу.

И всё. Аргументация закончена.

Молодые женщины из социальной службы всё это видели. И уже хорошо понимали, что происходит. Когда приходили к Жене, она могла сидеть спокойно. Отвечала. Разговаривала. Иногда жаловалась. Но стоило им уйти - начиналась жизнь без свидетелей.
Однажды после очередного визита одна из сотрудниц спросила:

- Евгения действительно хочет уехать?

Наталья Сергеевна ответила:

- Иногда очень.
- А куда?
- Куда угодно, лишь бы не здесь.

Социальная работница задумалась.

- Она понимает, что ей будет трудно одной?

Ирина Павловна вздохнула:

-Понимает.

Пауза.

- Только когда ей плохо, она об этом не думает.

Женщины переглянулись. Это было похоже на правду.
А потом Женя снова устроила бельгийцам вечер. Не трагедию. Не скандал. Именно вечер. Сначала она пожаловалась на ужин. Потом на комнату. Потом на погоду. Потом на то, что ей скучно.
Потом заявила:

- Я домой хочу!

Патрик что-то ответил. Женя не поняла. И тут окончательно завелась:

- Ничего я здесь больше не хочу! Уеду!

Патрик попытался успокоить её.

- Куда?
- На Украину!

Жена Патрика закрыла глаза. Патрик посмотрел в потолок.
А Женя уже набирала номер Саввича.

- Саввич!
- Ну?
- Я уезжаю.
- Куда?
- На Украину.
- Опять?
- Да!
- Хорошо.

Женя замолчала.

- Что «хорошо»?
- Собирай чемодан.
- Правда?
- Нет.
- Саввич!
- Что?
- Ты издеваешься?
- А ты?

Женя фыркнула.
Матвей продолжил:

- Никуда ты не едешь. Завтра поговорим.
- А я хочу домой.
- Я знаю.

И после короткой паузы добавил:

- Потерпи.

Женя тяжело вздохнула.

- Ладно.
- Вот и всё.
- Но я всё равно хочу домой.
- Это я тебе запрещать не буду.

И положил трубку.

На следующий день приходской спецназ снова собрался вокруг Жени. Не для того, чтобы её уговаривать любить Бельгию. Этого никто и не собирался делать. И не для того, чтобы убеждать её, какие прекрасные бельгийцы. Тем более. Они просто объяснили ей очевидное:

- Женя, куда ты сейчас поедешь?
- Домой.
- А где твой дом?

Она замолчала.

- Вот именно, - сказала Ольга Викторовна. - Поэтому пока живи здесь.
- А если я не хочу?

Наталья Сергеевна посмотрела на неё:

- Хотеть можешь что угодно.

Ирина Павловна добавила:

- А делать будем то, что тебе действительно полезно.

Женя посмотрела на всех троих.

Потом сказала:

- Вы сговорились.
- Конечно, - ответили ей.

Женя недовольно фыркнула. Но спорить больше не стала.

Саввич потом сказал женщинам:

- Правильно делаете.
- А ты думаешь, она правда может уехать?

Матвей покачал головой.

- Одна - нет.
- А если найдётся кто-нибудь, кто поможет?
- Вот этого я и не хочу.

Он помолчал.

- Потому что одно дело - Женин спектакль.
- А другое?
- А другое -  если человек в отчаянии действительно решит всё бросить.

И тут Саввич стал совершенно серьёзным. Потому что Женю ему было жалко. Не за её капризы. Не за её бесконечные жалобы.
А за то, что человек иногда может оказаться в таком месте, где вроде бы всё устроено, а внутри всё равно хочется только одного: вернуться туда, где когда-то было своё.
И если для Жени этим «своим» теперь оставалось только слово «домой», то Саввич прекрасно понимал, почему она цепляется за него.
А бельгийцам... Бельгийцам предстояло ещё немало узнать о характере Евгении Станиславовны. Потому что Женя никуда пока не уезжала. И пока она оставалась в их доме, тихой жизни им не обещал никто.







Глава двадцать четвертая. Домой - это куда?


Слово «домой» у Евгении Станиславовны постепенно стало каким-то особенным. Раньше оно означало просто квартиру. Теперь -  всё, чего ей не хватало.

- Я домой хочу.

Это могло прозвучать утром. Могло днём. Могло вечером, когда вроде бы всё спокойно, ужин на столе, лекарства приняты, никто её не трогает.

- Я домой хочу.

И однажды Женя, уже совсем измученная своей бельгийской жизнью, выдала:

- А я на Украину уеду.

Вот тут приходской спецназ напрягся. Наталья Сергеевна даже переспросила:

- Куда?
- На Украину.
- Евгения Станиславовна, Вы чего?
- А что? Там люди.

Ирина Павловна посмотрела на неё так, будто Женя только что объявила, что собирается пешком через Альпы.

- Так. На Украину мы вас не отправляем.
- Почему?
- Потому что нечего вам там делать одной.

- Я не одна буду.
- А с кем?

Женя задумалась. И ничего не ответила.
Ольга Викторовна вздохнула:

- Вот именно.

Но Женя уже завелась:

- Мне здесь надоело! Я домой хочу!
- Так домой -  это куда? - спросила Наталья Сергеевна.
- Домой!
- Мы поняли. А адрес?

Женя замолчала. Потому что с адресом было сложнее. Там, куда она хотела, уже не было той жизни, которую она помнила. А здесь была жизнь, которой она совершенно не хотела. Вот и получался замкнутый круг.
Саввич, когда ему рассказали про Украину, только хмыкнул.

- Нет.
- Что «нет»? — спросила Ирина Павловна.
- Всё. Нет.
- Она говорит, что хочет.
- Мало ли что она говорит.
- А если серьёзно?

Саввич посмотрел на них поверх очков.

- А если серьёзно -  тем более нет.

Он прекрасно понимал Женю. Она не собиралась совершать какое-то тщательно продуманное путешествие. Она хотела вырваться из места, где ей было чужо. Хотела туда, где не надо было каждый раз объяснять, чего ей хочется. Хотела знакомых голосов, знакомой речи, привычной еды, привычного порядка вещей. Но между «хочу домой» и «можно ехать» была огромная пропасть.
И Саввич это прекрасно видел.

- Женя, -  сказал он ей по телефону, - слушай меня внимательно.
- Я слушаю.
- На Украину ты не едешь.
- Почему?
- Потому что я сказал.
- А кто ты мне такой?
- Саввич.
- Ну и что?
- А то, что ты мне сама потом скажешь спасибо.
- Не скажу.
- Тогда тем более не поедешь.

Женя сопела в трубку.

-Мне здесь плохо.

И вот тут Саввич уже не стал спорить.

- Это я услышал.
- Я домой хочу.
- Это тоже услышал.

- А здесь я больше не хочу.
- И это услышал.

Несколько секунд было тихо.
Потом Женя сказала:

- А что мне делать?

Саввич ответил совершенно спокойно:

- Жить дальше.
- Где?
- Пока здесь.
- Не хочу.
- Женя, ты не в ресторане. Меню тебе никто не принесёт.

Она неожиданно рассмеялась.

- Вот ты вредный.
- Какой есть.

После этого разговора Женя ещё несколько раз заявляла, что уедет.
Но теперь приходской спецназ уже знал порядок действий. Сначала выслушать. Потом выяснить, что именно её достало. Потом -  разложить всё по полочкам. А потом очень твёрдо объяснить:

- Никакой Украины.
- Никаких самостоятельных поездок.
- Никаких решений в состоянии отчаяния.
- И вообще, Евгения Станиславовна, вы сначала нормально поешьте, а потом уже страны меняйте.

Женя возмущалась. Обещала всем устроить. Говорила, что её никто не понимает.
Но каждый раз оставалась. И постепенно стало понятно: за её «я уеду» чаще всего скрывалось совсем другое. «Мне здесь тяжело». «Я не понимаю, зачем я здесь». «Я хочу туда, где мне всё знакомо». И самое главное: «Я хочу, чтобы меня забрали».
А вот этого она вслух почти никогда не говорила. Потому что Евгения Станиславовна была Евгенией Станиславовной. Просить прямо она не любила. Гораздо привычнее было сначала устроить небольшой переполох. А уже потом ждать, кто первый приедет.
И Саввич прекрасно понимал эту систему.

- Ну что, - говорил он, заканчивая очередной разговор, - опять карьера международного путешественника не состоялась?
- Не состоялась.
- И правильно.
- Почему?
- Потому что спецназ не разрешил.
- А если я всё-таки уеду?
- Не уедешь.
- Откуда ты знаешь?

Саввич усмехался:

- Знаю.

И Женя, как ни странно, после этого успокаивалась.
Потому что за этим коротким «знаю» она слышала главное: её не бросили.
И пока она могла позвонить Саввичу, Наталье Сергеевне, Ирине Павловне или Ольге Викторовне и получить в ответ привычное:

- Женя, прекращай выдумывать.
- Сиди спокойно.
- Мы разберёмся.
- И никуда ты одна не поедешь.
- Украина отменяется.

…она ещё держалась.
А бельгийской семье тем временем становилось всё понятнее, что Евгения Станиславовна - человек с очень самостоятельной системой внутреннего управления.
И если ей хотелось домой, никакие красивые рассказы об интеграции уже не работали. Она могла быть тихой. Могла быть вежливой. Могла улыбаться.
А потом совершенно неожиданно объявить:

- Всё. Я уезжаю.

И начинался очередной раунд. Потому что Женя могла забыть, где лежат её вещи. Могла перепутать день недели. Могла не понять, что ей говорят. Но одно она понимала совершенно точно: если ей плохо - об этом должны узнать все.
И узнавали, конечно. Прежде всего приходской спецназ.








Глава 25. Спецназ не дремлет

После истории с Украиной приходской спецназ понял главное: оставлять Евгению Станиславовну надолго без внимания - плохая идея.
Не потому, что она обязательно что-нибудь натворит. Наоборот. Иногда она могла несколько часов сидеть совершенно спокойно. А потом вдруг решить, что всё. Хватит. Домой. Куда именно -  это уже второй вопрос.
Поэтому Наталья Сергеевна однажды позвонила Саввичу:

- Ты с Женей разговаривал?
- А что?
- Опять говорит, что ей надо уезжать.
- Куда?
- Пока не решила.

Саввич помолчал.

- Ну, значит, всё нормально.
- В смысле?
- Если не решила, куда, значит, ещё не уехала.

Ирина Павловна, которая в этот момент была рядом, не выдержала:

- Саввич, ты невозможный человек.
- А что я должен сказать?
- Хоть немного серьёзнее.
- Я серьёзный.
- У тебя по голосу не слышно.
- Это потому что я уже знаю Женю.

Вот тут никто спорить не стал. Потому что знали её все. Евгения Станиславовна могла объявить о намерении изменить всю свою жизнь таким выражением лица, будто решение было принято ещё месяц назад. Но через полчаса могла совершенно спокойно обсуждать, какие вареники ей лучше купить. В этом и заключалась её особенность.
Она не играла. Но и полностью доверять каждому её заявлению тоже было нельзя.
Граница между отчаянием, обидой и театром у неё проходила где-то внутри, и сама Женя, возможно, не всегда знала, где именно.
Однажды Саввич приехал к ней.
Женя сидела недовольная.

- Я больше здесь жить не буду.
- Хорошо.

Она посмотрела на него.

-  Как это -  хорошо?
- А что мне говорить?
- Ты должен сказать: «Женя, оставайся».
- Не должен.
- Почему?
- Потому что если ты хочешь куда-то уехать, сначала надо понять куда.
- Домой.
- Это не адрес.

Женя нахмурилась.

- Ты опять начинаешь.
-А я ещё не начинал.

Она посмотрела на него с подозрением.

- И что ты будешь делать?
- Ничего.
- Как ничего?
- Сядем. Чай выпьем. Ты расскажешь, почему тебе опять всё надоело.
- Потому что здесь всё не так.
- Что именно?

Женя начала перечислять. Ей не нравилось одно. Не устраивало другое. Третье было вообще непонятно. Четвёртое - «они делают всё не так».
Саввич слушал. Не перебивал. Только иногда задавал короткие вопросы.
И постепенно за всеми этими претензиями снова проступало одно и то же:
- Я домой хочу.
- Я понял.
- Там всё своё.
- Понимаю.
- А здесь…

Она махнула рукой.

- Здесь всё чужое.

Саввич кивнул. Вот теперь разговор был честный. Без Украины. Без переездов. Без грандиозных планов. Просто пожилая женщина сидела в чужом месте и хотела туда, где когда-то была её нормальная жизнь.
Но Саввич не собирался превращать это в красивую трагедию.
Он сказал:

- Женя, слушай сюда. Хотеть домой можешь сколько угодно. Но делать глупости не будешь.
- Я не глупая.
- Я знаю. Поэтому и говорю.
- А если я всё равно решу?
- Тогда позвонишь мне.
- Зачем?
- Чтобы я тебе объяснил ещё раз.

Женя усмехнулась.

- И что ты объяснишь?
- Что Украина отменяется.

Она засмеялась. И напряжение ушло. На какое-то время. Но спецназ уже работал системно.
Наталья Сергеевна держала связь. Ирина Павловна знала, что происходит. Ольга Викторовна тоже не выпадала из общей картины.
Никто не устраивал вокруг Жени круглосуточную охрану.
Просто теперь все понимали: если Евгения Станиславовна начинает слишком часто говорить «домой», надо не ждать следующего спектакля, а выяснять, что случилось.
И иногда после этого выяснялось, что случилось самое простое. Она устала.
 Ей было одиноко. Ей не нравился очередной ужин. Она не поняла, что ей сказали.
Её раздражало, что кто-то переставил её вещи. Или просто с утра проснулась с таким настроением, что весь мир был неправ.
Тогда спецназ включал обычную программу. Накормить. Выслушать. Поругать. Успокоить.
И объяснить, что никаких самостоятельных путешествий по Европе и тем более на Украину не будет.
Женя могла сердиться. Могла обижаться. Могла заявлять:

- Вы меня совсем не слушаете!

Но на самом деле слушали. Просто не всегда соглашались.

А Саввич особенно.

- Женя, — сказал он однажды, -  тебе не надо, чтобы с тобой во всём соглашались.
- А что мне надо?
- Чтобы тебя не бросили.

Женя замолчала. И впервые за весь разговор ничего не возразила. Потом только сказала:

- Ну да.

И всё. Без спектакля. Без крика. Без Украины. Просто:

-Ну да.

А через пять минут она уже спросила:

- Саввич, а ты мне можешь нормального творога достать?

Он посмотрел на неё.

- Вот теперь узнаю человека.

И пошёл за творогом.








Глава двадцать шестая. Ещё немного интеграции


После истории с Украиной Женя некоторое время держалась спокойно.
Настолько спокойно, что приходской спецназ даже начал подозревать неладное.

- Что-то она давно ничего не требует, -  заметила Ольга Викторовна.
- Не сглазь, - ответила Ирина Павловна.

Наталья Сергеевна только улыбнулась:

- Подождём.

И действительно, ждать пришлось недолго. Через несколько дней раздался звонок. Женя.

- Наташа, я больше не могу.
- Что случилось?
- Ничего.
- А тогда почему не можешь?
- Потому что всё не так.
- Что именно?
- Всё.

Наталья Сергеевна уже знала этот ответ.

- Хорошо. Давай по порядку.
- Они опять…

Женя замолчала.

- Кто -  они?
- Ну… бельгийцы.
- А что они сделали?
- Ничего.
- Тогда что случилось?
- Я хочу домой.

И всё снова начиналось с начала. Только теперь Женя уже не кричала про Украину. Теперь она говорила гораздо тише.

- Мне здесь не нравится.
- Мы знаем.
- Я не привыкла.
- Знаем.
- И не хочу привыкать.

Вот тут Наталья Сергеевна ненадолго замолчала. Потому что это уже было не капризом. Человек может привыкнуть почти ко всему. Но совсем не обязательно, что он этого хочет. Тем временем бельгийская семья продолжала свою воспитательную работу. Они старались объяснять Жене местные правила. Женя слушала. Иногда соглашалась. Иногда даже кивала. А потом делала по-своему.
Не из злости. Просто потому, что у неё уже был собственный порядок вещей. И менять его в преклонном возрасте она особенно не собиралась.
Если ей хотелось открыть шкаф - она открывала шкаф. Если ей хотелось спросить, почему что-то лежит не там, где вчера, -  спрашивала. Если ей не нравилось блюдо -  сообщала об этом прямо.
Если она хотела позвонить Саввичу -  звонила Саввичу. А если Саввич не отвечал сразу, она могла позвонить ещё раз. Потом Наталье Сергеевне. Потом Ирине Павловне. Потом снова Саввичу.
Приходской спецназ постепенно получил полное представление о том, как работает Женя в режиме повышенной тревожности.

- Она нас всех по списку обзванивает, -  сказала однажды Ирина Павловна.
- Значит, живая, -  ответил Саввич.
- Саввич!
- А что? Если человек звонит и требует внимания -  значит, силы ещё есть.
- А если ей действительно плохо?

Саввич сразу стал серьёзным:

- Тогда другое дело.

И это было главное. Никто из них не хотел превращать Женю в комическую фигуру. Смеяться можно было над её неожиданными выходками. Над тем, как она могла за пять минут устроить международный конфликт из-за какой-нибудь мелочи. Но если за этим стоял настоящий страх или отчаяние -  тут уже было не до смеха. И Саввич это различал. Не всегда сразу. Но различал.
Однажды вечером Женя снова позвонила.

- Саввич.
- Да.
- Я устала.
- От чего?
- От всего этого.

Он помолчал.

- Хорошо. Рассказывай.

И она начала. Медленно. С паузами. Не ругалась. Не требовала. Просто рассказывала, как прошёл день.
И вдруг посреди разговора спросила:

- А ты знаешь, кто такая святая Димфна?

Саввич усмехнулся.

- Знаю.
- А я нет.
- Значит, узнаешь.
- А почему её именем это место называют?

Вот тут Саввич уже не стал отшучиваться.

- Потому что история у неё такая.
- Какая?
- Потом расскажу.
- Почему потом?
- Потому что сейчас ты устала.
- А ты всё знаешь.
- Не всё.
- А что знаешь?
- Что тебе сейчас надо спать.

Женя недовольно засопела.

- Опять командуешь.
- Конечно.
- Ладно.

И отключилась.
Саввич положил телефон. А потом некоторое время сидел молча. Имя святой Димфны он знал давно. История была непростая. Димфна - святая, которую особенно почитают в бельгийском Геле. С её именем связана многовековая традиция помощи людям, страдающим от душевных расстройств и тяжёлых состояний.
И в этом было что-то удивительное. Женя оказалась в Бельгии, в стране, которая ей совершенно не нравилась. Оказалась среди чужих людей. Оказалась в ситуации, где сама не всегда понимала, что с ней происходит. И при этом жила буквально в тени имени святой, чья история была связана с теми, кому особенно трудно справляться с душевной болью.
Саввичу такие совпадения нравились. Не потому, что он видел в каждом событии особый знак. Просто иногда жизнь сама выстраивала рядом вещи, которые человек специально никогда бы не придумал.
Он снова посмотрел на телефон. Женя больше не звонила. Пока. Но Саввич уже понимал: история подходила к тому моменту, когда вопрос будет стоять не о том, как заставить Женю привыкнуть к чужому дому, а о том, где ей действительно лучше быть дальше.
И ответ на этот вопрос постепенно становился всё очевиднее.








Глава двадцать седьмая. Савишна приехала


У Саввича дочь была человеком занятым.
Глафира - Савишна, как он её называл, - работала много, жила своим ритмом и появлялась у отца не тогда, когда было удобно, а тогда, когда действительно могла вырваться.
И вот однажды позвонила:

- Пап, я сегодня к тебе приеду.
- Хорошо.
- И к Жене хочу заехать.
- Заезжай.
- Она как?

Саввич немного подумал.

- Сейчас нормально.
- А вообще?
- А вообще -  Женя.

Глафира рассмеялась.

- Это я поняла.
- Сегодня она никуда не уезжает.
- А завтра?
- Завтра не знаю. Может, на Украину.
- Опять?!
- Опять.
- И что ты ей говоришь?

- Что Украина отменяется.
- И она слушается?
- А куда она денется?

Глафира ещё немного поговорила с отцом и приехала. Когда Женя увидела её, лицо у неё сразу изменилось.

- Савишна!
- Здравствуйте, Евгения Станиславовна.
- Ты приехала!
- Приехала.

Женя улыбнулась так, как давно уже не улыбалась.

- А я тебя ждала.
- Правда?
- Конечно. Я всё время спрашиваю, когда ты приедешь.

Саввич, стоявший рядом, хмыкнул:

- Неправда. Вчера она спрашивала, когда я приеду.
- А сегодня тебя не спрашивала, — тут же ответила Женя.
- Вот видишь, - сказал Саввич Глафире. -  Сразу началось.

Глафира засмеялась. Женя посмотрела на неё:

- Савишна, ты бы меня забрала.

Глафира на секунду замолчала.

- Куда?
- Домой.
- А где дом?

Женя посмотрела на неё с некоторым недоумением.

- Ну как где?

Саввич вмешался:

- Не задавай ей сложных вопросов.
- Почему?
- Потому что сейчас будет география.

Глафира снова рассмеялась.

- Хорошо. Тогда без географии.

Она села рядом с Женей.
И тут произошло то, что Саввич замечал уже не первый раз. Женя рядом с Савишной становилась другой. Не исчезали её требования. Не исчезала привычка жаловаться. Но в ней становилось меньше напряжения. Она начинала рассказывать. Про то, как прошёл день. Про то, что ей понравилось. Про то, что не понравилось. Про людей. Про еду. Про дом. Про то, как ей хочется домой.
Глафира слушала. Не спорила. Иногда задавала вопросы. Иногда просто улыбалась. Саввич сидел рядом и молчал. Он видел, что Жене это нужно. Не лекарства. Не объяснения. Не очередные разговоры о том, как ей надо приспосабливаться. Просто человек, которому она рада.
Через некоторое время Женя сказала:

- Савишна, ты совсем на папу не похожа.

Саввич поднял голову.

- А на кого я похож?
- Не знаю.

Глафира засмеялась:

- Пап, тебя только что похвалили.
- Я понял.

- А ты на меня похожа, -  сказала Женя Глафире.
- Вот это уже хорошо, -  заметил Саввич.
- Почему?
- Потому что если она на тебя похожа, значит, у неё есть шанс.
- На что?
- Выжить.

Глафира посмотрела на отца:
- Ты невозможный.
- Зато честный.

Женя опять засмеялась. Потом вдруг стала серьёзной.

- Савишна, а ты ко мне ещё приедешь?

- Конечно.
- Обещаешь?
- Обещаю.
- Скоро?
- Постараюсь.

Женя кивнула. И будто бы успокоилась. Для неё оказалось достаточно самого простого: Глафира приехала, посидела рядом, поговорила и сказала, что приедет ещё. Когда они уже собирались уходить, Женя вдруг спросила:

- А ты папу слушаешься?

Глафира посмотрела на Саввича.

- Не всегда.
- Вот и правильно, - сказала Женя.

Саввич поднялся:

- Всё. Разговор окончен.
- Почему?
- Потому что я сейчас понял, что привёз тебя не к дочери, а к сообщнице.

Глафира улыбнулась. Женя тоже. А Саввич, уже надевая куртку, посмотрел на них и сказал:

- Ладно. Сидите.

И вышел на минуту из комнаты. Ему было совершенно понятно, почему Женя так любит Савишну. Глафира не пыталась её исправить. Не объясняла ей, как правильно жить. Не спорила с каждым её словом. Она просто была рядом.
А иногда для человека, который оказался далеко от привычной жизни, это значило больше любых разговоров.
Когда Глафира уехала, Женя ещё долго была спокойной.
А потом позвонила Саввичу.

- Саввич.
- Что?
- Савишна хорошая.
- Знаю.
- Она ко мне ещё приедет?
- Приедет.
- Хорошо.

Пауза.

- Саввич…
- Ну?
- А домой я всё равно хочу.

Он усмехнулся.

- Я так и понял.
- И что делать?
- Ждать.
- Чего?
- Пока спецназ решит.

Женя засмеялась. И впервые за долгое время разговор закончился без слов про Украину.









 Глава двадцать восьмая . Имя, которое Женя не знала

После приезда Глафиры Женя несколько дней была заметно спокойнее. Словно ей напомнили, что её не забыли. Но спокойствие оказалось непрочным. Она всё равно время от времени говорила:

- Я хочу обратно.

Теперь уже никто не переспрашивал, куда именно. Все знали. В центр по уходу за пожилыми людьми. Туда, где она уже успела привыкнуть к людям, к порядку, к знакомым лицам.
И однажды Женя снова позвонила Саввичу.

- Саввич.
- Да.
- А почему это место называется zorgcentrum ?
- Потому что так называется.
- Очень умно.
- Я старался.
- А святая Димфна тут при чём?

Саввич улыбнулся. Наконец-то она сама спросила.

- Вот это уже хороший вопрос.
- Так рассказывай.

- Святая Димфна - покровительница людей с душевными страданиями и психическими расстройствами. Её особенно почитают здесь, в Геле.

Женя помолчала.

- А почему?
- История старая. Очень старая.

И Саввич рассказал ей то, что знал.
По преданию, Димфна была молодой девушкой, жившей много веков назад. Она бежала из Ирландии от своего отца, который после смерти жены потерял разум и захотел жениться на собственной дочери. Димфна отказалась и скрылась в Геле. Там её настиг отец и убил.
История страшная.
Но именно вокруг памяти о Димфне в Геле постепенно возникло особое отношение к людям, которых общество часто не понимало и боялось.
И со временем город стал известен своим особым подходом к помощи людям с психическими заболеваниями.
Женя долго молчала.

- Вот оно как…
- Вот так.
- А я и не знала.
- Ты много чего здесь не знала.
- А ты знал?
- Я интересовался.
- Конечно. Ты же Саввич.
- А кто ещё?

Женя тихо засмеялась. Потом спросила:

- А почему именно здесь?
- Потому что здесь её почитают.
- И людям помогают?
- Да.

Женя задумалась.

- А мне помогают?

Саввич не ответил сразу.

- Помогают.
- Кто?
- Все понемногу.
- А ты?
- Я тоже.
- И спецназ?
- Особенно спецназ.

Женя улыбнулась.

- Они хорошие.
- Конечно хорошие.
- Только ругаются.
- Потому что ты без этого не понимаешь.
- Я всё понимаю.
- Тогда почему опять говоришь, что на Украину уедешь?

Женя возмутилась:

- А что?!

- Ничего. Просто проверяю.

Она опять засмеялась.
Но потом разговор неожиданно стал серьёзнее.

- Саввич, а почему мне здесь так трудно?

Он ответил не сразу.

-Потому что ты попала в чужую жизнь.
- Но они меня приняли.
- Приняли.
- А я всё равно не могу.
- Потому что принять человека -  ещё не значит сделать ему родным весь окружающий мир.

Женя долго молчала. Потом тихо сказала:

- Я хочу туда, где меня знают.

Саввич кивнул, хотя она этого не видела.

- Вот.
- Вот что?
- Вот это ты наконец сказала правильно.
- Что?
- Не «я хочу на Украину».
- А что?

- Ты хочешь туда, где тебя знают.

Женя вздохнула.

- Да.

После этого разговора Саввич ещё долго сидел с телефоном в руке. Ему всё чаще приходила в голову одна мысль. История с бельгийской семьёй, которая сначала казалась временным решением, уже дала Жене всё, что могла. Она получила крышу. Уход. Еду. Внимание. Но своего места там так и не почувствовала. И в этом не было ничего удивительного. Человеку можно дать хорошие условия. Можно поставить перед ним тарелку. Можно помочь одеться. Можно спросить, как он себя чувствует.
Но нельзя приказать ему считать чужое место своим домом. А Женя домом его не считала.

Она всё чаще говорила о zorgcentrum. О знакомых. О тех, кто её понимал. О привычном распорядке. О том, что там она знает, к кому обратиться. И постепенно вопрос перестал звучать: «Как заставить Женю привыкнуть?».

Теперь вопрос был другой: «Когда её возвращать?» А Саввич уже знал ответ. Скоро. Потому что иногда забота заключается не в том, чтобы заставить человека остаться. Иногда забота - вовремя понять, что ему пора обратно.







Глава двадцать девятая. Пора обратно

Решение созрело не за один день. Женя ещё некоторое время оставалась у бельгийской семьи. Иногда всё проходило спокойно. Иногда начиналось обычное:

- Я хочу домой.

Но теперь это уже не звучало как угроза. Не было ни Украины, ни громких заявлений. Просто:

- Я хочу обратно в zorgcentrum.

И это «обратно» постепенно стало звучать всё увереннее. Однажды Наталья Сергеевна поговорила с Женей по телефону.

- Евгения Станиславовна, Вы действительно хотите вернуться?
- Да.
- Точно?
- Точно.
- Не передумаете через два дня?

Женя подумала.

- Может быть, передумаю.

Наталья Сергеевна засмеялась:

- Вот за это я Вас и люблю.
-  А что?
- Вы хотя бы честно предупреждаете.

Потом поговорили Ирина Павловна и Ольга Викторовна. И наконец позвонили Саввичу.

-  Ну что? - спросил он.
- Надо возвращать.
- Я тоже так думаю.
- Тогда решаем.

Саввич не стал устраивать из этого большого совещания.

- Хорошо. Возвращаем.

Вопрос был решён. Когда бельгийской семье сообщили, что Женя возвращается в центр по уходу за пожилыми людьми, они сначала отнеслись к этому спокойно.
Потом стали задавать вопросы. Почему? Что случилось? Неужели она не хочет остаться? Но ответ был простой. Женя не хотела. Она не чувствовала себя там дома. И чем дольше она жила у них, тем яснее это становилось.
Женя сама сказала:

- Я благодарна, что меня приняли. Но я хочу обратно.

Без скандала. Без обвинений. Без длинных объяснений. Просто обратно.
Саввич, когда услышал это, только сказал:

- Вот и всё.
- Что «всё»? - спросила Глафира по телефону.
- Решила сама.
-  И ты доволен?
- Конечно.
- Почему?
- Потому что наконец говорит не «я на Украину уеду», а «я хочу туда, где мне лучше».

Глафира помолчала.

- Это большая разница.
- Вот именно.

Для Жени возвращение было не поражением. Она не проиграла бельгийской семье. Не проиграла Бельгии. Да и вообще никакого соревнования не было. Просто однажды человек понял, что место, которое казалось временным пристанищем, временным и осталось. И тогда надо было возвращаться.
В день отъезда Женя была непривычно тихой. Собрала свои вещи. Проверила сумку. Потом ещё раз проверила.
И вдруг сказала:

- Я домой еду.

Наталья Сергеевна, которая была рядом, улыбнулась:

- Да.
- В zorgcentrum.
- Да.

Женя кивнула.

- Хорошо.

И больше ничего не сказала.
Когда приехал Саввич, она встретила его уже совсем другим лицом.

Не тем, которое бывало у неё в дни, когда хотелось всё бросить. Спокойным.
Уставшим. Но спокойным.
Саввич посмотрел на неё:

- Ну что?
- Едем.
- Куда?

Женя посмотрела на него с укором.

- Саввич!
- Проверяю.
- В zorgcentrum
- Вот теперь правильно.

Она села в машину.
Перед тем как закрыть дверь, обернулась и посмотрела на дом. Постояла несколько секунд.
Потом сказала:

- Спасибо им.

Саввич ничего не ответил. Не потому, что хотел что-то добавить.
Просто здесь не требовалось комментариев.
Женя попрощалась и села. Машина тронулась. Некоторое время они ехали молча.

Потом Женя спросила:

- А там меня ждут?

Саввич ответил

- Конечно.
- А кто?
- Все, кому ты успела надоесть.

Женя рассмеялась.

- Дурак.
- Зато честно.

Она снова посмотрела в окно. И впервые за долгое время не сказала, что хочет куда-нибудь уехать. Потому что теперь она ехала именно туда, куда хотела. Обратно.

В центр по уходу за пожилыми людьми.  Туда, где её уже знали. Туда, где её не надо было объяснять. Туда, где Евгения Станиславовна могла снова быть просто Евгенией Станиславовной.
А Саввич вёл машину и думал только об одном: иногда человеку надо дать возможность самому понять, где его место.
Даже если для этого сначала приходится пережить несколько раундов интеграции, пару звонков про Украину и полноценный приходской спецназ.







 Глава тридцатая. Обратно

Когда машина подъехала к центру по уходу за пожилыми людьми, Женя сначала ничего не сказала. Просто смотрела в окно.
Потом узнала знакомое место.

- Уже приехали?
- Уже.
- Быстро.

Саввич усмехнулся:

- Ты же сама хотела обратно.
- Хотела.

Она немного помолчала.

- А теперь волнуюсь.
- Это нормально.

Саввич остановил машину. Женя не спешила выходить. Сидела и держалась рукой за сумку.

- Ну? -  сказал Саввич.
- Сейчас.
- Что «сейчас»?
- Посижу немного.
- Сиди.

Он не торопил её. Наконец Женя открыла дверь и вышла. Навстречу ей уже шли знакомые люди. Кто-то поздоровался. Кто-то улыбнулся. Кто-то сразу спросил:

- Ну что, Евгения Станиславовна, вернулись?

Женя посмотрела на них и неожиданно рассмеялась.

- Вернулась.
- Ну и как там?

Женя махнула рукой.

- Потом расскажу.

Саввич стоял чуть поодаль. Ему было интересно наблюдать. Там, у бельгийской семьи, Женя всё время словно присматривалась к окружающей жизни. Здесь она не присматривалась. Она уже знала. Кто где сидит. К кому обратиться. Где её вещи. Когда обед. Когда процедуры. Кто её встретит. И даже кто обязательно скажет ей что-нибудь неприятное, если она начнёт опять командовать. Это тоже было частью дома.

- Саввич!

Он обернулся.

- Что?
- Иди сюда.
- Зачем?
- Просто иди.

Он подошёл. Женя посмотрела на него:

- Спасибо.

Саввич пожал плечами.

- За что?
- За то, что привёз.
- Ты сама хотела.
- Всё равно.

Он кивнул.

- Ладно.

И больше ничего не сказал. Потому что Женя не любила длинных благодарностей. Да и он тоже.
Через некоторое время она уже сидела в своей комнате. Разбирала вещи. Перекладывала их с места на место. Потом остановилась. Посмотрела вокруг.

- Всё моё.

Эти два слова она сказала почти шёпотом. И Саввич, стоявший в дверях, их услышал. Он ничего не ответил. Просто закрыл дверь и вышел.

Позже, когда они снова разговаривали, Женя вспомнила про Святую Димфну.

- Саввич.
- Ну?
- А почему ты мне про неё раньше не рассказывал?
- А раньше ты не спрашивала.
- Теперь спрашиваю.
- Хорошо.
- И что, действительно здесь всё из-за неё?
- Не совсем.

Саввич объяснил, что имя святой Димфны стало для города Гел частью многовековой истории помощи людям с тяжёлыми душевными состояниями. Сам zorgcentrum - не просто место, где человек получает крышу и уход. За такими местами стоит представление о том, что человек, даже когда ему трудно справляться с собой и окружающим миром, не перестаёт быть человеком.
Женя слушала внимательно.

- Значит, она помогала таким людям?
- По преданию и по той традиции, которая сложилась вокруг её имени, да.
- А мне помогает кто?

Саввич посмотрел на неё.

- Тебе?
- Мне.
- Тебе весь приход помогает.
- А ты?
- И я.
- И Савишна?
- И Савишна.

Женя кивнула.

- Хорошо.

Потом подумала и добавила:

- Значит, я правильно вернулась.
- Вот это уже сама решила.
- Да.
- И без Украины?

Женя посмотрела на него сердито.

- Ну вот зачем ты опять?
- Проверяю.
- Никуда я не еду.
- Молодец.
- Но если мне здесь опять надоест…

Саввич поднял палец:

- Даже не начинай.

Женя засмеялась.

- Хорошо.

И вдруг добавила:

- Здесь всё-таки лучше.

Саввич кивнул. Вот теперь можно было ничего больше не объяснять. Женя вернулась туда, где её знали. А иногда это и есть самое важное место на свете. Не самое красивое. Не самое удобное. Не обязательно то место, которое человек когда-то называл своим домом.
Просто место, где, когда ты входишь в дверь, никто не спрашивает: «А Вы кто?». Потому что тебя уже знают.






Глава тридцать первая. Своя палата

Первые дни после возвращения Женя была необычно тихой. Никто не обольщался. Приходской спецназ прекрасно знал: если Евгения Станиславовна молчит, это ещё ничего не значит. Она просто осматривается. Привыкает. Проверяет, всё ли на месте.
И действительно -  через несколько дней прежняя Женя начала возвращаться. Сначала она поинтересовалась, почему ей поставили именно эту кружку. Потом сообщила, что ей не нравится, как лежит покрывало. Потом попросила одно, через десять минут передумала и попросила другое.
Наталья Сергеевна посмотрела на неё и сказала:

- Ну всё. Вернулась.
- Куда вернулась?
- Вы сами знаете.

Женя улыбнулась.

- Я никуда и не уходила.
- Ещё как уходили.
- Ненадолго.

Ирина Павловна, услышав это, рассмеялась:

- Слава Богу, характер на месте.

Женя посмотрела на неё:

- А что с характером?
- Ничего. Работает исправно.


Саввич приехал через несколько дней. Женя встретила его уже в совершенно привычном настроении.

- Саввич, ты почему вчера не приехал?
- Потому что вчера был занят.
- А сегодня?
- Сегодня приехал.
- Поздно.
- А раньше нельзя было.
- Почему?
- Потому что у меня, Женя, кроме тебя ещё жизнь существует.

Она посмотрела на него с укором.

- Вот ты какой.
- Какой есть.
- А я тебя ждала.
- Пережила?
- Пережила.
- Значит, всё нормально.

Женя помолчала. Потом вдруг сказала:

- Мне здесь лучше.

Саввич кивнул.

- Я знаю.
- Откуда?
- Вижу.

Она оглянулась вокруг.

- Здесь всё знакомое.
- Вот именно.
- И люди знакомые.
- Тоже хорошо.
- И ты приезжаешь.
- Иногда.
- И Савишна приедет.
- Приедет.

Женя улыбнулась. Потом неожиданно спросила:

- А ты на меня не сердишься?

Саввич посмотрел на неё.

- За что?
- За то, что я всё время говорила, что уеду.
- Нет.
- Совсем?
- Совсем.
- Почему?

Он пожал плечами.

- Потому что я знал: ты хочешь не уехать. Ты хочешь, чтобы тебя услышали.

Женя ничего не ответила.
Саввич добавил:

- А теперь услышали.

Она кивнула.

Постепенно жизнь снова пошла своим чередом. И это, наверное, было самым хорошим признаком. Не произошло никакого чуда. Женя не стала вдруг совершенно спокойной. Не перестала жаловаться. Не перестала требовать. Не превратилась в образцовую постоялицу. Она просто вернулась туда, где могла быть собой. И, пожалуй, именно этого ей и не хватало всё то время, пока она жила у бельгийской семьи.
Там от неё ждали, что она станет частью их уклада. А здесь уже знали её уклад. Со всеми его странностями. Со всеми требованиями. Со всеми неожиданными звонками. Со всеми:

- Саввич, приезжай.
- Наташа, мне надо.
- Ирина, а почему…
- Оля, скажи им…

И каждый раз кто-нибудь отвечал. Иногда спокойно. Иногда с раздражением. Иногда очень коротко. Но отвечал.
А для человека в возрасте это иногда значило больше, чем кажется. Не быть оставленным наедине со своей бедой. Не быть забытым. Знать, что если ты позвонишь -  трубку возьмут.

Однажды Саввич сидел рядом с Женей, и она снова заговорила о святой Димфне.

- Знаешь, Саввич, я раньше даже не знала, кто она.
- Теперь знаешь.
- Странно всё.
- Что именно?
- Я столько лет живу, столько всего видела, а про неё ничего не знала.

Саввич усмехнулся:

- На то и жизнь.
- И почему именно здесь?
- Ты опять начинаешь.
- Мне интересно.
- Значит, хорошо.

Женя посмотрела на него.

- А может, не случайно я сюда попала?

Саввич не стал спорить.

- Может.
- Вот видишь.
- Только не начинай теперь искать во всём знаки.
- А что?
- А то я тебя знаю.

Женя улыбнулась. За окном был обычный день. Люди ходили по своим делам. Кто-то разговаривал. Кто-то торопился. Кто-то ждал помощи. Обычная жизнь.

И только теперь Саввич подумал, насколько странно иногда складывается человеческая дорога.
Женя приехала в чужую страну. Попала в чужую семью. Пыталась привыкнуть. Не смогла. Устроила им такую интеграцию, которую они ещё долго будут вспоминать. Потом захотела на Украину.
Приходской спецназ дружно сказал:

- Даже не думай.

А в итоге вернулась туда, где ей действительно было спокойнее.
И всё это произошло рядом с именем святой Димфны -  женщины, память о которой веками связывали с заботой о тех, чья душевная жизнь становилась особенно трудной.
Саввич посмотрел на Женю. Она сидела спокойно.
И вдруг сказала:

- Саввич.
- Что?
- Мне кушать хочется.

Он рассмеялся.

- Ну вот. Теперь точно всё нормально.
- А что смешного?
- Ничего.

Он поднялся.

- Сейчас будем искать, чем тебя кормить.
- Только нормальным.
- Конечно.
- И чтобы вкусно.
- Женя…
- Что?
- Ты неисправима.
- Зато своя.

Саввич посмотрел на неё и усмехнулся.

- Вот это верно.







 Глава тридцать вторая. Всё возвращается на круги своя

После возвращения в zorgcentrum жизнь Евгении Станиславовны постепенно вошла в привычную колею. А вместе с жизнью вернулись и её привычки. Она снова могла среди дня позвонить кому-нибудь из приходского спецназа и начать разговор с фразы:

- Мне надо.

Без объяснений. Без предисловий. Просто:

- Мне надо.

И дальше уже приходилось выяснять, что именно. Иногда выяснялось, что действительно надо. А иногда - что Евгении Станиславовне просто хотелось поговорить.
Но говорить прямо она этого не признавала.

- Женя, ты чего звонишь?
- Ничего.
- А зачем звонишь?
- Просто так.
- Ну тогда просто так и разговаривай.
- А ты занят?
- Был занят.
- Ну ладно.

И после этого она могла ещё минут десять рассказывать о своих делах. Саввич к таким разговорам привык. Он вообще заметил одну вещь: после возвращения Женя стала меньше говорить «я хочу домой». Потому что она уже была дома. Не в том смысле, в каком когда-то представляла себе дом. Не обязательно в своей старой квартире. Не там, где всё осталось точно таким же, как много лет назад.А там, где её знали.
Где её характер не требовал инструкции. Где её странности воспринимались не как чрезвычайное происшествие.
Где после очередного:

- Я больше не могу!

ей могли спокойно ответить:

- Можешь. Давай рассказывай.

И она рассказывала.


Как-то раз Саввич приехал к ней и застал Женю в задумчивости.

- Чего сидишь?
- Думаю.
- Опасное занятие.
- О тебе думаю.
- Ещё опаснее.

Женя посмотрела на него.

- А ведь я тебе много хлопот доставила.
- Было дело.
- И ты не сердился?
- Сердился.
-  А сейчас?
- Сейчас уже забыл.
- А бельгийцы?

Саввич посмотрел на неё.

- А что бельгийцы?
- Они, наверное, меня тоже помнят.
- Уверен.

Женя улыбнулась.

- Я им жару дала.
- Это точно.
- Я ведь не хотела им ничего плохого.
- Знаю.
- Просто мне там было плохо.
- Знаю.

Она немного помолчала.

- А ты меня поэтому забрал?

Саввич ответил:

- Поэтому.

И больше ничего не добавил. Ему не хотелось превращать всё это в длинные разговоры о доброте, благодарности и правильности.
Он просто увидел, что человеку плохо. И сделал то, что считал нужным.


Позже они снова заговорили о святой Димфне. На этот раз Женя сама вспомнила её имя.

- Саввич, а ведь странно получается.
- Что?
- Я жила в Бельгии и ничего про неё не знала.
- Теперь знаешь.
- А ведь место хорошее.

Саввич посмотрел на неё.

- В каком смысле?
- Zorgcentrum
-  Вот именно.
- Здесь про таких людей заботятся.
- Да.
- И святую Димфну поэтому помнят.
- Да.

Женя задумалась.

- Значит, не зря её имя здесь.
- Не зря.

Она немного посидела молча.

- А знаешь, что я поняла?
- Что?
- Когда человеку плохо, ему не всегда надо новое место.

Саввич посмотрел на неё внимательнее.

- А что надо?
- Чтобы рядом были свои.

Вот теперь он ничего не сказал. Потому что ответ был правильный. Очень простой. И, может быть, именно поэтому такой трудный.


За годы жизни человек может привыкнуть к чужой стране. К чужому языку. К чужим правилам. К чужой еде. К чужому распорядку. Но привыкнуть -  ещё не значит принять. А принять -  ещё не значит полюбить.
Женя этого не сделала. И никто не стал её заставлять. Она пожила у бельгийской семьи. Посмотрела, как живут другие. Попыталась встроиться. Не получилось. Пошумела. Покапризничала. Позвонила всем, кому могла. Несколько раз собралась мысленно уехать неизвестно куда.
Потом вернулась.
И оказалось, что это вовсе не поражение. Просто человек нашёл место, где ему спокойнее.
Саввич иногда думал о том, как странно всё это переплелось. Женя. Бельгия. Zorgcentrum. Приходской спецназ. Глафира.
Его собственная жизнь, в которую Евгения Станиславовна когда-то просто вошла - сначала почти случайно, а потом уже надолго.
И над всем этим -  имя святой Димфны. Девушки, чья история началась много веков назад и чья память в Геле стала связана с милосердием и заботой о людях, которым особенно трудно справляться с душевной болью.
В этом имени было что-то очень точное.
Не потому, что Женю надо было куда-то записывать или кому-то ставить диагноз. Нет. Просто жизнь иногда ломает человека не одним большим ударом. Иногда она медленно отнимает привычное. Дом. Силы. Самостоятельность. Знакомые лица. Уверенность в завтрашнем дне.
И тогда особенно важно, чтобы рядом оказался кто-то, кто скажет:

- Ничего. Давай разберёмся.

Для Жени такими людьми оказались очень разные люди. И у каждого была своя роль. У Глафиры -  одна. У приходского спецназа - другая. У Саввича - третья. Но всё это складывалось в одно. Её не бросили.

В тот день Саввич уже собирался уходить. Женя вдруг сказала:

- Приходи ещё.
- Приду.
- Скоро.
- Посмотрим.
- Ты всегда так говоришь.
- Потому что я не люблю обещать то, чего не знаю.

Женя улыбнулась.

- А Савишна приедет?
- Приедет.
- Хорошо.

Он уже вышел за дверь, но услышал вслед:

- Саввич!
- Что ещё?
- Спасибо тебе.

Он остановился. Обернулся. Женя сидела на кровати и смотрела на него совершенно спокойно. Без привычной театральности. Без требования.
Просто сказала:

- Спасибо.

Саввич кивнул.

- Ладно.

И вышел.

На улице он постоял немного. Потом пошёл дальше.

История Жени ещё не закончилась. Но теперь в ней уже не было той тревоги, которая заставляла её бесконечно повторять: «Я хочу домой».

Она вернулась. И, может быть, самое главное было не то, куда именно она вернулась.
А то, что её там ждали.








 Глава тридцать третья. Слава Богу за всё!


Время после возвращения Жени в центр по уходу за пожилыми людьми пошло своим обычным чередом. Без громких событий. Без поездок. Без разговоров об Украине. Без попыток снова устроить международную интеграцию.
Женя просто жила. Иногда жаловалась. Иногда требовала.
Иногда могла позвонить Саввичу и сообщить какую-нибудь совершенно неотложную новость, которая через пять минут уже переставала быть неотложной.
Приходской спецназ был на связи.
 Глафира звонила. Иногда приезжала.
Саввич наведывался.
И всё постепенно становилось обычным. А ведь именно обычности Жене и не хватало. Она побывала в больнице. Потом какое-то время жила у Саввича. Были лекарства, процедуры, заботы, звонки.
Потом бельгийская семья. Новая обстановка. Чужой уклад. Попытка привыкнуть.
Её бесконечные:

- Я хочу домой!

Потом:

- Я на Украину уеду!

И дружное, совершенно категорическое:

- Какая Украина?! Даже не думай!

Были звонки. Были переполохи. Были смешные истории. Были моменты, когда всем становилось совсем не смешно. А потом всё закончилось просто.
Женя вернулась туда, где её уже знали.

Однажды Саввич пришёл к ней днём. Она сидела у окна.

- Ну что? -  спросил он.
- Ничего.
- Значит, хорошо.
- Хорошо.

Он сел рядом. Некоторое время они молчали. Женя смотрела в окно.
Потом сказала:

- Знаешь, Саввич…
- Что?
- Я ведь много чего натворила.
- Было дело.
- И ты всё равно не бросил.
- А куда я денусь?
- Мог бы.
- Мог бы.
- Но не бросил.
- Нет.

Она помолчала.

- И женщины эти…
- Спецназ?
- Да.
- Тоже не бросили.

- И Савишна.
- Савишна тоже.

Женя улыбнулась.

- Хорошие вы.

Саввич пожал плечами.

- Обычные.
- Нет.
- Почему?
- Потому что обычные бы давно от меня убежали.

Саввич усмехнулся.

- Мы просто тебя знаем.

Женя засмеялась. И снова посмотрела в окно.
За окном шла обычная жизнь. Кто-то куда-то спешил. Кто-то разговаривал. Кто-то ждал своей очереди. Кто-то нуждался в помощи.
А здесь, в этом доме, просто жила пожилая женщина. Со своим характером. Со своими страхами. Со своими требованиями. Со своей памятью. Со своими странностями.
Но теперь она была там, где ей было спокойнее.


Перед уходом Саввич сказал:

- Ну, я пошёл.
- Приходи.
- Приду.
- И Савишне скажи, чтобы приехала.
- Скажу.
- И Наташе позвони.
- Позвоню.
- И Ирине.
- Позвоню.
- И Ольге.
- Женя.
- Что?
- Ты меня сейчас до вечера списком загрузишь.

Она улыбнулась.

- А что?
- Ничего.

Он надел куртку.
Женя вдруг остановила его:

- Саввич.
- Ну?
- Спасибо.

Он посмотрел на неё.

- Ладно.
- За всё.

Саввич ничего не сказал. Только кивнул. И вышел.
А потом произошло то, чего никто специально не ждал.
Женя осталась одна. Посидела немного. Посмотрела вокруг. На знакомую комнату. На свои вещи. На окно. На дверь. На место, где она снова оказалась после всей этой длинной дороги.
И вдруг тихо сказала:

- Слава Богу за всё!

И в этих словах уже было всё. Больница. Бельгия. Чужой дом. Её капризы. Её страх. Её желание домой. Украина, которая так и осталась только угрозой. Саввич. Савишна. Наталья Сергеевна. Ирина Павловна. Ольга Викторовна.
Все те, кто не дал ей потеряться.
И zorgcentrum. Место, куда она в конце концов вернулась.
Может быть, человек далеко не всегда понимает, зачем его жизнь ведёт именно такой дорогой. Иногда понимает только потом.
А иногда - и вовсе не понимает.
Но если в конце этой дороги находятся знакомые лица, человеческое участие и место, где тебя ждут, значит, дорога была пройдена не зря.
Женя снова посмотрела в окно. И больше ничего не сказала.

Слава Богу за всё!