Стул Родины...

Время сейчас — это не стрелка, а лезвие. Оно рассекает воздух, и по ту сторону разреза уже не перешагнуть, не переползти, не перелететь. Раньше можно было стоять одной ногой на причале, другой — в лодке, отталкиваясь и притягиваясь, чувствуя упругость обоих берегов. Можно было дышать здешней пылью и тамошним ветром, считать себя гражданином мира... Но нас слишком долго учили ровняться на Запад. Смотреть туда, где, казалось, свет. Многие смотрели так долго, что шея затекла, а глаза привыкли к чужому горизонту.
Если смотреть на плоскую карту, то Запад — где-то левее... А ходить налево — это такое дело, можно, конечно, но проблем не обобраться. Потому что шагаешь ты вроде бы по карте, а сердце бьётся не там, где стрелка компаса, а там, где центр. Где не лево и не право. Где просто — твоя земля.
Теперь карта, считай, сгорела. Остались только два неподвижных берега, и между ними не река, а пока что трещина в земной коре. Двух стульев больше нет. Иллюзия, что можно сидеть между, раскинув руки, лопнула. Ты либо сидишь на жёстком, скрипящем стуле Родины, где доски пахнут полынью, горьким табаком и слезами, которые не пролиты, а впитались в дерево. Либо на холодном металлическом каркасе другого берега, где свет слишком ровный, а тени отбрасывают только чужие предметы — чужие.
И здесь самое важное. Родину можно пытаться судить — как судят близких, зная их слабости. Но любят её не за отсутствие слабостей. Любят потому, что по-другому нельзя. Потому что если ты не будешь любить — никто не будет. Больше Родину никто не любит. У Запада своя земля, своя боль, свои утраты. А наша — наша. И она делает правильно. Не по учебнику, не по инструкции, а по-своему — как та самая крыша, которую кто-то чинит в пять утра, не спрашивая зачем. Потому что никто другой не выйдет в это утро, никто не вспомнит, как пахнет хлеб из печи, которую топили дровами. Никто не будет делать для неё даже самого малого — просто потому что она для них чужая.
Попытка усидеть на двух стульях сейчас — это не просто неловкость. Это падение в бездну, где нет ни времени, ни пространства. Потому что эти стулья разъезжаются с ускорением, и расстояние между ними уже не измерить в километрах. Оно измеряется в принятых решениях, в непрочитанных сообщениях, в молчании в трубке, в том, как ты смотришь на небо — пытаясь увидеть в нём свои звёзды или чужие спутники.
Это время — время тишины в переполненной комнате. Время, когда «свои» и «чужие» — не географические понятия. Здесь выбирают не страну, а способ чувствовать. Выбирают, чей запах дождя для тебя настоящий. Чей хлеб — хлеб, а не химически взращенная копия.
Каждый раз, уходя на войну, наши деды и отцы выбирали не между хорошим и лучшим, а между бытием и небытием. Этот выбор уже оплачен их кровью — и переигрывать его не нужно. Ни одна чужая держава не прольёт слезу над твоим пеплом...
Раньше можно было быть двуязычным. Теперь нужно быть единодушными — то есть с одной душой. Потому что Родина — она как человек, который не говорит, но всегда ждёт. И если ты ушёл — она просто замолкает... И никто не заговорит за неё. И в этом есть странная, обжигающая ясность. Когда ты, наконец, выбираешь один стул, ты перестаёшь слышать эхо шагов на другом. Мир перестаёт быть многоголосым гулом и становится мелодией. Но это твоя мелодия. Твой воздух. Твоя тяжесть, от которой кружится голова, но это не дурнота, а родное.
Не надо объяснять. Не надо оправдываться. Ты просто встаёшь на свою землю и больше никуда не смотришь. Не влево, не вправо — прямо. Потому что иначе не удержаться. Потому что если не ты, то никто. Есть только земля под ногами — жёсткая, но своя. Ты садишься, выпрямляешь спину и больше не оглядываешься. Просто. Без двойного дна. С одним — своим: страной, президентом, людьми...