Пока я жив. Глава 20. Елена

Я шла домой, не помня дороги. Ноги несли меня сами, как будто тело знало, куда идти, а я — нет. В голове было пусто, только стучало одно: что я наделала? Что я наделала? Что я наделала? Какая же я тварь.

Я видела его глаза. Когда я кричала на Светлану, когда я оскорбляла её, я не видела его лица. Но когда я выходила из квартиры, он стоял в прихожей, и в его глаза было столько боли, что я не могла встретиться с ним взглядом. Я знала: я убила его. Не кулаками, не ножом. Словами. Своими грязными, ядовитыми словами, которые выплёскивала, не думая о последствиях.

Я не знала, зачем я это сделала. Не знала, зачем я вообще туда пришла. Может быть, я хотела просто увидеть, как он страдает. Может быть, я хотела, чтобы он почувствовал ту боль, которую я чувствую каждый день после смерти Лёши. Но я не хотела, чтобы пострадала Светлана. Она была ни при чём. Она просто любила его. А я... я разрушила всё.

Но наверное причина вмё же не в этом. А в самой банальной зависти. Лёши нет уже четыре года. А я всё ношусь со своим горем как курица с яйцом. Паша успешный, обеспеченный, у него всё хорошо в личной жизни. А я... Старая одинокая баба,у которой ничего нет впереди. Завод окончательно развалился и я, инженер с высшим образованием, стою на рынке и торгую нижним бельём, которое скупаю в Лужниках по дешёвке.  Озлобленная, мерзкая курица. Да, я до сих пор не понимаю и не принимаю Пашин образ жизни, мне не нравится то, чем он занимается, но зачем надо было рушить чужую любовь?

Дома я упала на диван, не раздеваясь. В квартире было темно, пусто. Я смотрела в потолок и не могла ни плакать, ни думать. Просто лежала, как кукла, которую бросили. Телефон молчал. Но я не ждала звонка. Я знала, что он не позвонит. Я знала, что он никогда больше не заговорит со мной. Я потеряла брата. Навсегда.

Часы тянулись бесконечно. Я лежала и думала о маме. Она была там, в квартире, когда я кричала. Она видела всё. Она слышала, как я унижала Светлану, как я называла её шлюхой. И она ничего не сказала. Просто стояла в дверях, бледная, и смотрела на меня, как на чужую. Я боялась даже представить, что она подумала. Я боялась даже представить, что она чувствует. Когда я выходила из квартиры, она даже не повернулась в мою сторону.

Ночь была бесконечной. Я не спала. Я лежала, смотрела в темноту, и в голове крутились одни и те же слова: «Что я наделала? Что я наделала? Что я наделала?» Они стучали, как молоток, и я не могла их остановить.

А под утро зазвонил телефон.

Звонок был резким, пронзительным, как выстрел. Я вздрогнула, подняла трубку.

— Алло?

— Елена Анатольевна Кабанова? — голос был незнакомый, казённый. — Это больница имени Склифосовского, приёмный покой. Ваш брат, Павел Анатольевич Чупахин, попал в аварию. Он в тяжёлом состоянии, в реанимации. Приезжайте немедленно.

Я не слышала остального. Слова падали на меня, как тяжёлые камни, и я не могла их осознать. Авария. Больница. Тяжёлое состояние. Павел. Мой брат. Мой маленький брат, который когда-то бегал за мной по квартире, которому я когда-то пела колыбельные, делала с ним уроки, который всегда был рядом.

Телефон выпал из моих рук. Я упала на пол. И тут меня прорвало.

Я кричала. Я рыдала. Я билась о пол, не слыша собственного крика, потому что в голове было только одно: я убила его. Я убила его! Не кулаками, не ножом, а словами. Своими грязными, ядовитыми словами, которые я выплёскивала, не думая о последствиях. Я убила своего брата.

— Боже, за что? — кричала я, задыхаясь от слёз. — Боже, за что ты меня наказываешь? Я же не хотела! Я не хотела!

Я билась о пол, но не могла остановиться. Боль была невыносимой. Она вылилась из меня вся, сразу, как вода из прорванной плотины. Я понимала: я не просто потеряла брата. Я убила его. И мать. Если Павел умрёт, мама не переживёт. Я знала это. Она не переживёт. Она любила его больше жизни. Она держалась только ради него. И если он уйдёт, она уйдёт следом. А потом останусь я. Одна. С этим грузом, который будет давить на меня до конца жизни. А у меня останется только один вариант. Уйти за ними. Потому что жить с этой виной я не смогу.

— Боже, за что? — снова кричала я, не в силах остановиться.

Но я должна была взять себя в руки. Я должна была доехать до больницы. Я должна была увидеть его. Я должна была сказать ему, что я прошу прощения. Что я люблю его. Что я не хотела.

Я вскочила, схватила сумку, дрожащими руками накинула пальто. Ключи. Где ключи? Они были на тумбочке. Я схватила их, выбежала из квартиры. Я бежала по лестнице, не дожидаясь лифта, и, выскочив на улицу, побежала на стоянку такси.

В больнице меня встретили врачи. Они что-то говорили, но я не слышала. Я видела только двери, за которых был Павел. Я хотела пройти сквозь них, но меня не пустили.

— Елена Анатольевна, он в реанимации, — сказал врач. — Вам нельзя.

— Я должна его видеть! — кричала я. — Пожалуйста! Я должна его видеть!

Я почувствовала, как кто-то взял меня за руку. Обернулась. Мама.

Она стояла рядом, бледная, с опухшими от слёз глазами. Я не знала, как она сюда попала. Но она была здесь. И она смотрела на меня, и в её глазах не было злости. Только боль. И что-то ещё, что я не могла узнать.

— Мамочка, — прошептала я, и слёзы хлынули снова. — Мамочка, прости! Прости меня! Я не хотела! Я не хотела!

Я бросилась к ней, обняла, прижалась к её плечу. Она не отстранилась. Она обняла меня в ответ, и мы стояли так, обе плакали, обе сломленные, обе без сил. И в этом объятии, в этих слезах, что-то начало происходить. Что-то, что я не могла объяснить, но что чувствовала всем телом. Успокоение. Прощение.

— Прости меня, мамочка, — повторяла я. — Прости. Я не хотела. Я не знаю, что на меня нашло.

— Всё будет хорошо, — сказала она тихо, но её голос дрожал. — Всё будет хорошо, дочка. Он выживет. Он сильный. Он всегда был сильным.

Я прижалась к ней и плакала. Я не знала, сколько мы так стояли. Минуту. Час. Вечность. Я не помню. Я слышала только её голос, который повторял: «Всё будет хорошо». И я хотела в это верить. Я должна была в это верить.

Ночь тянулась бесконечно. Мама осталась у дверей реанимации. Я сидела рядом, держа её за руку. Врачи периодически выходили, что-то говорили, но я не слышала. Я только смотрела на дверь, за которой лежал Павел. Мой брат. Мой единственный брат.

К утру врач вышел и сказал, что кризис миновал. Состояние стабилизировалось. Он будет жить.

Я почувствовала, как из меня выходит воздух, который я держала всю ночь. Мама заплакала. Я обняла её, и мы снова стояли, плача, уже от облегчения.

Когда я вернулась домой, было уже светло. Я сидела в пустой квартире и думала о том, что произошло. Я чуть не убила брата. Я чуть не убила маму. Я чуть не потеряла всё. И теперь у меня остался только один выход.

Я не могла жить с этим грузом. Я не могла жить с этой виной. Если я не исправлю то, что натворила, я умру. Не физически, а морально. Я задохнусь.

У меня был только один выход — найти Светлану. Попросить у неё прощения. И уговорить её вернуться к Павлу. Потому что он нуждался в ней. Он любил её. И она любила его. Я видела это в её глазах, когда она смотрела на него.

Я должна была это сделать.