Я тебя кормлю

                Памяти папы посвящается

               
Сёмка Калгин запил. Запил крепко, с размахом, будто вдохнул, а выдохнуть не может. Остановиться не может, так и рыщет с утра до ночи, где бы подшибить стакашок. И ведь получается… Получается ведь! Находит. А чего ж не найти: Сёмка в деревне человек нужный. Ещё какой! И на тракторе может, и на комбайне. Кому надо чего привезти – отвезти, к кому идут, а? – к нему. Во-о-о… Шиш к другому подойдёшь: на драной козе не подъедешь. То жлобина какой-нибудь, задарма шагу не сделает,  то бестолковый, как пень, болт с гайкой не скрутит, заблудится. Смотрит глазами своими тупыми, и ничего в них нет, пустота. Мыслей нет. Валенок вон у тётки Дуськи острее.

А Семён, он чувствительный, задумчивый вечно. Едет на тракторе зимой морозным утром, глядит своими голубыми глазами на небо такого же цвета и утопает в его прозрачной радости. И в душе что-то шевелится, перекатывается, такое звенящие, как лёгкие бубенцы. Смотрит на сосны под мохнатыми искристыми снежными шапками – смешно делается.  Какая куда накренилась, того и гляди, повалятся. Да ещё ветерком покачивает, точно  пьяные с гулянки возвращаются. Гармошки не хватает… Красивые сосны, красивый лес. Живо-ой. Всё шепчет, пытается что-то сказать. А может, и говорит, только на своём – природьем – языке? Кто знает?..
Так Семёна иногда заворачивает в его размышлениях, что самому дивно. Усмехнётся: «Впору книгу писать». Только книги пишут писатели, а он –  механизатор. Отвык уже ручку держать. Возьмёт её своими опухшими порой, отбитыми корявыми пальцами, накарябает, что надо, на листке, по делу, чтоб чего не забыть, сложит чумазый листок -  и в карман его. Вот и весь роман. А мог бы – написал. Вывернул бы душу наизнанку. Про всё: и про то, как он лес этот любит, поле золотистое любит, деревню свою тихую с позаброшенными, опустевшими домами, простосердечную благодать её. Пропел бы свои чувства песней, кто-нибудь да понял бы, в ком-то откликнулась эта любовь…
               
Семён хорошо помнил, как отец когда-то давно взял его, совсем ещё маленького, впервые на уборку пшеницы. Как они влезли на кузов бортовой машины и тряслись по кочкам, сидя на деревянных лавках, по пути в полевой стан. Он чуть со страху не умер, когда Газик на кочке подпрыгнул. Семка взлетел вверх, а потом плюхнулся о доску своими костяшками, аж в голову отдало. Как потом он, обнявши лавку обеими ручонками, прильнул к ней, и то и дело приподнимал голову, чтоб посмотреть вокруг: любопытство брало верх, а папка его придерживал…
Машина остановилась, соскочил отец, Сёмка скользнул в его могучие руки. Они пересели в такой же могучий комбайн. Поля, поля кругом. На улице уже около тридцати. Пекло. Кажется, солнце вылилось на огромную золотую тарелку, и от того золота режет глаза. Папка останавливается, прыгает вниз, за ним потихоньку по ступенькам спускается Сёмка. Вокруг  сухота, изредка позванивают птицы. Папка заходит на поле, тяжёлые колосья смыкаются за ним. Сёмка устремляется следом. Усики колосьев неприятно щекочут его маленькое тельце, он отмахивается, они – снова. Какая-то букашка запуталась и нервно жужжит в его светлых кудряшках, он стряхивает её, она, обрадованная, с визгом вырывается из плена. Папка берёт колос в ладонь – колос налитой, лежит и будто сейчас лопнет. Он разминает его, Сёмка повторяет за ним. Но ему больно ладошку, а папке с его мозолями всё нипочём. Он смеётся и говорит многозначительно:
– Вот, сынок, это –хлеб.
– Хлеб? – неожиданно для себя переспрашивает мальчик, будто никогда и не слышал этого слова и ухмыляется : чудной папка.
– А ты думал, хлеб в печке у бабушки вырастает или в хлебовозке? –
Папка окидывает взглядом поле. – Хлеб, он вот где растёт. Нам с тобой, ещё надо побороться с солнцем, с кочками, с пылью, чтоб он до стола-то добрался. А он – всё для русского человека. Помнишь песню: «Хлеб – всему голова, хлеб – всему голова». Сёмка помнил: папка как на гулянке выпьет, то всё время затягивает эту песню. Да так душевно, что и свербело где-то на сердце, и тоскливо, и одновременно смешно было слушать одно и то же.
Сёмка трясся с ним в комбайне до самого вечера. Ему в какой-то момент надоедало, хотелось уже с мальчишками поиграть, а никуда не денешься: дом далеко. То и дело пить хотелось. Воды в замызганной пластмассовой канистре едва хватало на двоих. Да и водой-то её уже трудно было назвать: брось чабрец – заварится.
Папка припадал к канистре, вытирал мокрый лоб. Пыль, которая неотлучно серым, бесформенным чудищем следовала за комбайном, была везде: на ресницах, в носу, скрипела на зубах, смешивалась с потом на влажной рубахе.
 Мальчишке весело: комбайн, словно гигантский кузнечик, двигает механизмами-лапками туда-сюда, туда-сюда. Того и гляди – запрыгает по полю, сбегает к пруду, на пригорок!
Сёмка никак не дождётся, когда они с папкой завалятся в зелень посадки, в холодок. Папка расстелет газету, достанет хлеб, нарежет сала. Запахнет аппетитно чесночком, а Сёмка шустро маленькими чумазыми пальчиками будет снимать скорлупу с варёного яйца. Захрустят свежие огурчики с огорода. А в полдень машина привезёт обед, и краснощёкая добрая повариха в светлом платочке будет наливать огромным половником пахучий борщ – папка не мог без борща – и ещё что-то на второе. И обязательно – большой кусок мяса, его папка заботливо отдавал Сёмке. Вкуснее этого мяса ничего на свете не было.
И снова в комбайн. Опять тряска, шум мотора, грохот косилки, эскалатора, идущей рядом машины, в кузов которой так красиво, будто золотой дождь на солнце, льётся из бункера сияющий, ослепительный поток зерна. И лица у комбайнеров и у водителей такие счастливые, светлые: кругом жизнь, хлеб, добро, радость.
И вот солнце уже движется к горизонту. И вместо звенящей жары начинают звенеть и носиться туда-сюда шальные птицы над убранными угодьями. Они с отцом возвращаются в полевой стан, и опять та же машина везёт их домой. Папка прижимает усталого Семёна к себе, чтоб тот невзначай не вывалился с кузова. Становится прохладнее, дрожь пробегает по разогретому телу. Потом они оба чумазые, как шахтёры – только одни глаза видно – неторопливо двигаются к дому. Слышно, как брешут собаки, гогочут гуси, скрипит лебёдка колодца. Бабушка громко кричит: «Нинка, готовь воду, мужики идут!» Сёмка еле шевелит ногами, но при слове «мужики» будто второе дыхание появляется. Он гордо выпрямляет спину, подбородок поднимается, шаг его становится шире. Как у папки. Только до кровати – сон мгновенно одолевает. И только сомкнет веки, перед глазами так и падают, падают зрелые колосья, и перебирает лапками гигантский красный кузнечик…
И вот Сёмка пошёл в школу. С гордостью он нёс в руке большой коричневый кожаный портфель, а сердечко трепетало, как у воробьишки. Папка перед работой подошёл, потрепал его по голове и сказал:
– Ну, сынок, ты теперь совсем большой стал. Учись, не ленись, не подводи нас с мамкой, а то по собраниям ходить некогда: работать надо. Пятёрок тебе побольше, только не вверх ногами, а настоящих. И колов нам не надо – печку есть чем топить.
Мальчишка, не поняв шутки, взволнованно захлопал ресницами, а папка рассмеялся, прижал его к себе и добавил:
 – Выучишься, будешь тоже комбайн водить.
– Лучше, чем ты? – Сёмка наивно уставился на отца.
– Конечно, лучше, тут даже и спору нет, – и тот прижал его к себе.
Полетели шумные, бесшабашные денёчки. Семёну в школе нравилось: весело, столько интересных занятий появилось. Носились с товарищами по коридору, дрались, стояли по углам, потом снова летели куда-то. Всё было бы ещё лучше, если б домашнего задания не было, да и не спрашивали на уроках потом. Пробегаешь на улице дотемна, а потом сидишь трясёшься – вдруг спросят! вдруг спросят! Ну, а уж если спросят, то – держись! Тут-то все твои побегушки налицо выворачиваются.
– Учил, Калгин? – Марья Петровна как меч заносит ручку с красной пастой над дневником.
– Уч-чил!
– Рассказывай. – Учительница, приподняв брови, вопрошающе смотрит на ученика.
Сёмка стоит, раскрыв рот, ловит воздух, как рыбка.
– Ну-у-у?
Откуда-то с задней парты волной идёт тихий шёпоток: «У лукоморья дуб зелёный…». Егор Золотов пытается выручить друга.
– Золотов, ещё одна подсказка, твой дневник будет у меня на столе, с двойкой.
Волна стихает. У Егора отец очень строгий, ремешка даст точно, не пожалеет. И Семён начинает радостно:
– А –а – а! – бьёт себя ладошкой по лбу. –«У Лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том, и днём, и ночью кот учёный всё ходит по цепи кругом…»
Опять будто воздуха не хватает, он вдыхает. Марья Петровна глаз с него не сводит:
–Ну-у? «Идёт…»
– Идёт…
–Налево…
– Налево, – повторяет мальчишка.
– Чего «налево»?
– Идёт.
.– Кто идёт?
– Кот.
В классе раздаётся гогот.
 – Учёный, – хлопает глазами побагровевший от стыда Семён.
– Да кот-то учёный, – вздыхая, произносит учительница, – а вот ты у нас так, наверное, неучем и останешься. Садись, два, – и взведённая вверх ручка, как приговор, витиеватым росчерком опускается на лист дневника. – Если к завтрашнему уроку не выучишь, то поставлю единицу.
Вот и весь набор, о котором предупреждал отец. Как домой идти?
Друг Егорка, с которым вчера так заигрались, что забыли про всё на свете, успокаивает:
– Ну, ты приди, чего-нибудь прямо сделай полезное дома, может, ничего и не будет тебе, пронесёт.
– Не поможет, – бурчит Семён.
– Поможет-поможет, – лопочет Егорка, – Мне помогает… Правда, не всегда…
Сёмка движется домой, будто шар огненный катится. Жаром охватывает с ног до головы. Сердечко сжимается. Вот уже и сад. Дедушка хлопочет в огороде, жуков в баночку собирает. Весело прыгает Волчок на цепи, завидев хозяина. Мальчишка потрепал его за уши, стало чуть полегче.
– Дедушка, много жуков?
– Много, внучёк.
–Давай, помогу.
– Давай, – добродушно произносит дедушка. – Бери банку.
Сёмка старается, шустро переворачивает лохматые кусты, банка полнится красными шевелящимися бусинками. Жуки пытаются вылезти, но у Семёна – не забалуешь .
– Дедушка, глянь, сколько набрал.
 – Больше меня. Молодец, – улыбаясь, нахваливает старик.
– Пошёл я, дедушка, уроки делать.
Бабушка наливает ему борща. Семён быстро мелькает ложкой, жуёт хлебушек вприкуску. Вот уже миска пуста.
– Молодец! – произносит бабушка, а Семён демонстративно сгребает крошки в ладошку и запихивает в рот. – Даже крошки поел. Умница.
Семён быстренько решает примеры, задачу, строчит в тетрадке русский, и начинает громко учить стих:
– У Лукоморья дуб зелёный…
Возвращаются с работы родители, Семён декламирует:
– Идёт налево, песнь заводит,  направо – сказку говорит.
– Молодец, учит, – тихонько произносит мама.–
– Да, – коротко вторит ей усталый отец.
Родители убираются по хозяйству, Семён везде рядом, но после ужина мама, устало опустившись на диван, просит:
– Неси дневник.
«Всё…» Мальчик дрожащими руками достаёт дневник из портфеля и, семеня, подходит к маме. Смотрит, не сморгнув, едва дыша. Мама листает, и вдруг глаза её округляются, и она изумлённо смотрит на сына:
– Это что?
Сёмка молчит.
– Двойка?! – возмущение в её голосе усиливается. – Это за что это?
– Да я… – Сёмка будто в пол врос как тот дуб.– Да я…
– Чего – «Я»?
– Стих не выучил, – мямлит он. Мама гневно усмехается:
– То-то, я гляжу, он, как лиса, ходит, хвостом вертит: «Что помочь? Что помочь?», «Давай, я то сделаю, давай, я то сделаю…». Лиса… Хитрый! Ты думал, я не увижу? Увидела. Всё, играть не пойдёшь, будешь учить, пока от зубов не будет отскакивать.
– Я выучил, – радостно затараторил Сёмка, – выучил, мам. Не ругайся, не буду больше.
– Не ругай, Нин, он мне жуков помогал собирать. Целую банку набрал, – улыбаясь, заступился дедушка.
– Он борщ весь поел, – добавила бабушка, а папа озорно поглядывал из-за двери соседней комнаты.
Вся семья слушала выступление Семёна, даже ему понравилось, как он стихи читал, и даже самому Пушкину, наверное, понравилось бы, если б он слышал…
 Марье Петровне тоже понравилось…


               
Семён оторвался от подушки. Опустив ноги с кровати на вязаный коврик, посидел, обхватив голову. «Как болит! Спасу нет. Опохмелиться надо. У Галки где-то спрятано».
Жена возилась на кухне.  Дети ещё спали. Каникулы ведь, нечего  рань такую вставать. Проходя мимо детской, мельком глянул на раскидавшегося на постели сына, перевёл взгляд на посапывающую дочку – не разбудить бы. Галка явно орать начнет. Поравнявшись с зеркалом, глянул на себя: «Ну, и образина. Сейчас, сейчас…». Примяв трясущейся ладонью стоявшие торчком кудрявые волосы, отодвинул занавески на двери, шагнул к жене и приобнял её сзади за талию. Та замерла, подняла голову вверх, затем резко повернулась и облила его огнём:
– Фу… Дышать нечем. Отвернись, не могу.
– Да ладно, Галь…
– Ночью чуть не задохнулась. В комнате хоть коромысло вешай. Уж и окно открыла – не помогает.
–Галь, ну хватит. Дай, Галь…
–Чего дай? – многозначительно подняла бровь жена.
– Ну, это… у тебя где-то было…
– А-а-а… – и она изумленно рассмеялась и иронично добавила. – Дожили… Я на большее и не рассчитывала.
Семён виновато потупил взгляд и начал снова.
– Галь, ну умираю… Вишь, руки трясутся. Ну, что делать? Ну, знаю, что дурак.
– Запивать не надо было. Ведь как хорошо жили, спокойно – и на тебе: сорвался.
– Галь, я устал.
– Ах, устал он! – жена повысила тон. – Бедный. Тяжелее всех тебе.
– Тяжелее. Устал!
– Я не устала! Он тяпнет – и спать. А я с огородом, с детьми, к матери, к свекрови. Как белка в колесе. А он – уставший! Всё на мне. Почему я не запила? Сейчас бросила бы всё и – в запой. И помирайте тут вы с голоду – и ты, и дети.
– Галь, ну ты ответственная, – попытался сгладить углы Семён.
– Вот именно: ответственная. А ты безответственный. На работу не идёшь уже неделю. Максимка там бесится: хлеб убирать некому. Хлеб стоит, а он – пьёт!
– Постоит… Дай, Галь…
Жена молча развернулась, ушла в коридор и вернулась с четвертинкой.
– На, – глухо сказала она. А потом после паузы добавила:
– Хлеб не постоит, колос сыпаться начнет, ты же знаешь. Да и Максимка долго ждать не будет, найдет кого-нибудь. Будем сидеть без денег. Детей в школу кто собирать будет?
– Кого он найдёт? Мишку? Или Валика? Эти лодыри прям разбежались к нему – хотим работать. Работать хотим!!! – наливая в гранёный стакан самогон, повысил он тон. Затем выпил, схватил огурец, зажевал, швырнул остаток на стол, вскочил со стула и вышел вон. Галка снова повернулась к мойке, уперлась головой в навесной шкаф, постояла так чуть- чуть, утёрла слезу, вздохнув, потянулась за недомытой тарелкой:
– Сил нет. Когда же он остановится…

Максимка Скопников и Семён были одноклассниками. Жили на разных улицах, но частенько собирались поиграть в лапту, штандер, войнушки. Семён учился средне, а Максимка шёл по школьной программе семимильными шагами. Целеустремлённый, но в себе, для себя. Правда, нос не задирал, списывать давал, не жадничал. Кажется, ему даже доставляло удовольствие смотреть со стороны, как ребята окружают его парту со всех сторон и торопятся черкать  в тетрадках домашку. Но в школьных праздниках почти не участвовал, всегда у него находились отговорки. Отец его был прорабом в колхозе, мать заведовала столовой. Жили зажиточно, но детей особо не баловали. У Семёна, например, велик появился раньше, чем у него. Но Максимку, кажется, это не особо волновало, или виду не подавал, что ему чего-то хочется. Всегда сдержан, мало улыбчив, но с ухмылочкой, играл со всеми, но как-то особнячком держался. Смотрел на всё прохладным взглядом серых небольших глаз, будто говорил: «Погодите, всё у меня будет, когда время придет». И, правда, всё получилось. В девяностые колхоз распался, отец его с председателем успели земли урвать, технику за бесценок, и Максимка после института быстренько подхватил дело отца и пошёл, пошёл в гору, что и рукой не достать.
Вот и Семён, вернувшись из армии, пошёл к нему на поклон. Максимка, с детства зная его страсть к технике, взял его охотно, но доверил ему пока старенький тракторишко. Сёмка быстро довёл его до лучшего вида, тем самым ещё больше расположил к себе своего работодателя. Максимка, в общем-то, неплохо относился к подчиненным. Мог, конечно, и сорваться, наорать, причём, дефицита в крепком словце не испытывал, но всё по делу, по работе, и отходил очень быстро. А главное, платил вовремя. Держался за специалистов, которых в деревне было раз-два, и обчёлся. Правда, теперь он уже был не Максимка, а Максим Максимович. И уже неважно стало, кто с ним когда-то в детстве ловил головастиков в пруду и жарил картошку на костре – детство осталось далеко позади, и у каждого теперь дорога своя.
Максим Максимович важничал год от года, обрастая связями и новыми друзьями. И увлечения у них с Семёном теперь были разные. Семён горбатился в поле с утра до ночи, а тот тоже вкалывал на своём месте, преумножая своё добро. Но и отдыхать умел: банька, друзья-начальники. Кто там только в этой его баньке не парился: и главный лесничий, и начальник ГАИ, и заезжие из города гости. Частенько слышались девичьи звонкие голоса и дикий ор плюхающих в воду пруда свои разгорячённые тела подвыпивших мужчин. Жене, конечно, на этом шабаше места не было, да и инициативы она особой не проявляла, занимаясь домом и детьми.
Особо отличившимся работникам Максимка покупал зимой путевки в санаторий. Однажды даже за границу Семёну предлагал съездить, мол, там тепло, пальмы, море. Но Семён, прожарясь летом на полях, так часто мечтал «позагорать» на диване возле телевизора, обнявши подушку, и лежал бы так, лежал бы, долго лежал. Да ещё Галка как наденет лёгкий зелёный короткий халатик и ходит рядом по залу на своих пухленьких ножках – ну, чем не пальма?! Так и хочется запустить руки в её листву. И пахнет от неё не далёким морем, а тёплым домом, уютом, здесь, сейчас…
Галка для него была всем. Они дружили ещё со школы. Однажды Сёмка с мальчишками в третьем классе по осени шёл домой мимо небольшого пруда. Прудок за лето подсох, а осенние дожди превратили его канву в вязкую жижу. Заспорили и задрались чего-то. Силы были неравны – двое карюзлых пацанов лихо стянули с него ранец и скинули с невысокой платины как раз в эту черную, истоптанную гусями, жижу. А потом, смеясь, бросились бежать, оставив его барахтаться в грязи. Сёмке было обидно до жути, он никак не мог подняться, то одной рукой проваливаясь, то другой. И тут откуда ни возьмись рядом возникла девочка с тёмными, торчащими из под малиновой шапочки короткими косичками, и уставившись на него большими серо-зелёными глазами, выпалила:
– Вот гады!
Освободившись от тяжёлого портфеля, она легонько подбежала к нему, насколько можно было подойти, и протянула руку.
– Давай, поднимайся.
– Я грязный, ты испачкаешься, тебя заругают.
– Ну и пусть. Я скажу, что тебя спасала, и не заругают.
Сёмка потянулся за ней и тут же освободился из холодного, вязкого плена. Чвакая промокшими ботинками, он взобрался на плотину и сорвал пучёк травы. Девочка чистой рукой достала платок из кармана серенького фетрового клетчатого пальто и протянула мальчишке:
– На, хотя бы одну руку вытри, вдруг на книжки попадет.
– Ты сама вытрись, а потом я.
Этим одним платком они ещё больше размазали грязь, а потом, глянув друг на друга, звонко рассмеялись и хохотали долго. А потом Сёмка спросил:
–Как тебя зовут?
– Галя, – мягким голосом ответила девочка. – Я во втором классе учусь.
– А я чего-то тебя не видел раньше. Теперь увидел.
Галя жила неподалёку от этого места. Семён теперь часто ждал ее после уроков и провожал до дома. «Жених и невеста!»– дразнились мальчишки, а они или не обращали внимания, или он вступал с ними в драку, а девочка ещё и поддавала им,  тоже не оставаясь в стороне. А потом все отстали, привыкли.
Так и школа осталась позади. Сёмка отучился на механизатора, а Галка поступила в педучилище на учителя начальных классов и дождалась его из армии. Поженившись, они остались жить и трудиться в родном селе…

Семён выскочил на улицу. Разъярённо пнул ногой алюминиевый таз с водой для птицы. Испуганные утки загоготали и, подняв чумазые крылья, с криком разбежались в разные стороны. Пёс заскулил и трусовато скользнул под крыльцо. Голые стопы бились о просторные калоши, полы рубахи развевались в разные стороны, наполовину убранная растянутая майка цвета хаки  торчала из трико. Он приостановился, заправил её, и окинул горящим взглядом деревню: «Куда?.. К Солохе? Нет, вчера был, там пусто, всё выпили, и денег нет. К Грибку… Во, точно, к нему», – осенило его. –« Дед пару дней назад пенсию получил, точно у него ещё есть».
Он шустро зашагал в сторону переулка, ведущего на соседнюю улицу. Утро было солнечное, оживлённое. Птицы галдели в небесах, мухи с назойливым жужжанием проносились мимо. Народ, пока не разыгралась жара, старался что-то успеть сделать в огороде. У всех свои заботы, а у Семёна вот уже две недели только одна: чем залить трубы? Горят! Сердце колотится, кровь носится по венам. Жуть! Остановись попробуй! Не получится, пока не насытится чрево, пока кровь не обретёт прозрачный цвет водки, пока не сгинет эта дикая усталость. Не понимают они: поля, поля, грязь, чернозём… Гул трактора, тряска. Бесконечная тряска… Там надо, тут надо, всем надо. Хоть разорвись, а он не железный. Железка – и та ломается от нагрузки, а он –  человек! И крутится в голове, и постоянно возвращается чудовищная картина того дня, когда ушёл отец.
Осень уже уверенно хозяйничала вокруг. Редели посадки. Порыжевшие деревья роняли лист, оголяя одинокие свечки веток. Птицы ещё не все покинули среднюю полосу, но уже готовились к перелёту, собираясь в стаи. Везде слышалось их беспокойное щебетание, и дерзкий полёт порой заставлял вздрагивать от неожиданности. Поля готовились ко сну. Утром перед вспашкой дальних угодий Семён, как всегда, встретился с отцом. Тот был в хорошем настроении, но немного осунувшийся, и вид был усталый. Но это же нормально, ведь за ночь, порой, отдыхать не успеваешь, хоть и спишь крепко. Они перекинулись приветствиями, так, какими-то бытовыми фразами, что уже и вспомнить  невозможно. Посмеялись, пошутили и разошлись. Отец сел в трактор, с улыбкой махнул рукой сыну, и, выбросив сигарету, захлопнул дверь. Этот хлопок навсегда отпечатался у Семёна в памяти. Семён тоже докурил и, прыгнув на сиденье, хлебнув немного воды, утёрся рукавом. Завёл мотор и направился на соседнее поле.
Деньки стояли погожие, сухие, так что пахать было одно удовольствие. Дожди обещали по прогнозам, но это через недельку, так что они с отцом всё успеют. А там уток порубят и закатят пир на весь мир. Грибочков Галка заготовила, масляток и белых, у-у-у, вкуснятина. А огурчики у неё какие получаются всегда – хрустящие, пальчики оближешь. Премию получим, надо ей купить что-нибудь, подарок какой-нибудь,  да детям, пускай порадуются.
Так всякие мысли клубились, клубились в голове, и радостно было, и светло на душе. Вдруг откуда ни возьмись грузовик, как чёкнутый, несётся, прямо по полю, да и по пахоте, совсем спятил дядь Витька что-ли?
Семён остановился, показывает ему кулак: «ты что, мол, по паханому?» Тот затормозил, выскочил из кабины, бледный как полотно, и смотрит на него, как на больного, а сам и слова сказать не может.
– Ты чего, дядь Вить, тебе дороги мало, ты мне картину портишь?
– Семён, – запинаясь, пытается сказать мужчина.
– Ну, говори, чего переминаешь, – уставился на него парень.
– Семён…, там отец…
–Что отец? – Семёна окатило холодом.
– Там он, возле трактора… лежит…
Семён как ошпаренный нёсся, не разбирая дороги. Кочки нервно выскакивали из-под огромных колёс, мотор истерично ревел не в такт их хаотичному движению. «Сейчас, сейчас… Сейчас в больницу… Сейчас в машину посадим и отвезём. Не, на кузов положим. Подстелить надо что-нибудь. А что подстелить? Да быстрей ты, колымага, мозги твои железные… Сейчас…».
Семён соскочил с подножки, метнулся к отцу. Тот лежал прямо на земле. Неестественно широко раскрытые серые глаза уставились в небо.
– Па.., – Семён позвал его, ответа не последовало. – Пап,  – он тронул его, отец не шевелился. Сын схватил его за грудки и начал трясти и орать:
– Пап, па-а-а, вставай, па-а-а…
Тревога  переросла в ужас, и истошный крик, который вырывался из нутра Семёна, казалось, содрогал землю, заставлял ходить ходуном на ней всё. Всё, кроме тела отца. Оно было и глухо, и немо, и слепо.
– Да вызовите же скорую!!! Па-а-а!
Он поднял беспомощный взгляд на окруживших их растерянных мужиков. Те с виновато потупленными взглядами стояли молча. Дядя Витя подошёл и, осторожно тронув его за плечо, тихо произнёс:
– Не тряси, бесполезно… Не поможешь, всё, он мёртвый.
И только сейчас Семён заметил посиневшие губы и руки отца, разжал свои закаменелые пальцы, упал ему на грудь и зарыдал.
Потом уже, на поминках, подвыпивший дядя Витя всё ходил и повторял:
– Вот, Василий, как был трактористом по призванию, так в тракторе и помер. Трактор тоже плакал. А что? – как живой. Мы его вытащили когда из него, а он стоит, перекособочился, смотрит фарами своими огромными и вздрагивает, будто рыдает. Эх, Вася, Вася, любил ты землю, вот так, всей душой своей любил, вот она тебя и забрала к себе. Колоском вырастешь, Вася, хлебушек тебя будет помнить …
Жизнь с этого момента будто бы притупилась, обесцветилась, обеззвучилась. Не верилось, что это всё происходит на самом деле. Ну, нет, если бы болел, лежал, стонал, может, как-то привыкли, ожидали, готовились. А тут ни одной таблетки, ни жалобы, и всё – обрубили. Обрубили путь, искалечили реальность. Не такая она теперь. Вот каково оно – терять. Больно дико, и не проходит, не оставляет. И только водка смягчает эту боль. Выпьешь – глядишь, отпустит. Потом снова возвращается, и опять за стакан. Туман, сплошной туман… Мать в тумане, дети в тумане, Галка в тумане…
Галка сначала сочувствовала, понимающе молчала, а потом со слезами отчаянья стала ругаться:
– Семён, прекращай. Я думала – сейчас попьёт-попьёт, и остановится. А тут и сорок дней прошло, и полгода, и к году уже подходит, а он растворился в бутылке, никто ему не нужен. Ни я, ни ребята. На мать глянь, ей легко что ли смотреть, как ты пропадаешь? Если она ещё и тебя потеряет, что будет? А работы лишишься, что мы есть будем?
Одни и те же слова с каждым днём всё выглядели более пустыми, как звон цинкового ведра в колодце, как невидимый ветер, посвистывающий в трубе, как капли дождя, отскакивающие от крыши. Всё бесило, но Семён и сам уже понимал, что катится, а остановиться не получалось. Каждый стакан был последним, до тех пор пока не проходило действие алкоголя, а потом был новый, и новый. Дрожь, страх, что душевная боль вернётся. Да и какая она, трезвая жизнь, что в ней делают? Он забыл уже. И однажды пришёл домой, а Галки с детьми нет. Ни вещей, ни обуви, одна осунувшаяся мать бродит по двору, пытаясь накормить голодную скотину.
– Что, добился? Ушла она от тебя. Да и сколько можно терпеть пьянки твои? Молодая баба, лучшие годы свои положить на твой угар бесконечный?..
– Да и ладно, пусть идёт, – раздражённо бросил Семён. – Сам проживу.
– Ага, проживёшь… Не жил ещё, – и мать всхлипнула, уткнувшись в локоть. – Сынок, бросай, бросай эту гадость, сгинешь…
Темнело… Разгорячённый, он вышел на крыльцо, присел на порог. Пустота в доме, тишина вокруг, лишь собаки перебрёхиваются во дворах то там, то тут, да слышится за деревней далёкая музыка. «Максимка гуляет на пруду. Баня у него небось... Вот туда и пойду. Пусть она ушла… Пусть одна поживёт… Попробует». Раздавил ногой сигарету о резиновый коврик и направился на звук.
Музыка надвигалась на него всё сильнее и сильнее, да и музыкой это трудно назвать было. Сплошной «бум-бум-бум» по голове. «Как у них только мозги выдерживают?» – подумал Семён. Вкусно пахло жареным мясом, из неплотно закрытой двери бани вылетал лёгкий парок. Слышался женский хохот и пронзительный визг.
– О-о-о, Семён Василич пожаловали, – услышал он приветствие подвыпившего Максимки. – Какими судьбами? На каком самолёти вы к нам сюды? Али дорогу попутали?
– Да все дороги ведут к твоему порогу, разве попутаешь? – Семён достал сигарету и закурил.
Максимка растёкся в довольной улыбке.
– Ну, что, холостой ты теперь?
– У, зараза, уже все знают. Когда успевает сарафанное радио работать? – его покоробило.
– Да ладно, не заводись. Чего ты сразу в позу? На вот лучше выпей. Лёх, налей ему горяченькой. Да шашлычка принеси, голодный небось.
– Голодный не голодный, а от шашлыка никто не откажется. Вон ароматы какие витают, слюной подавиться можно. Рыбы небось все к берегу подплыли, ждут, когда им обломится.
Невысокий, худощавый кареглазый Лёха принёс ему тарелку мяса, поставил на деревянный столик рядом  с бутылкой самогона. Фонарь под крышей навеса освещал богатую барскую трапезу.
– Да ты мечи, мечи давай, а то остынет, – вальяжно развалился в большом, отслужившем дома свой срок кресле, Масимка. – Должен же я угостить своего лучшего работника.
Семён ухмыльнулся, пропустив стопку, приступил к еде. Есть и правда очень хотелось. Нутро приятно обожгло, руки, ноги обмякли. Чуть отпустило.
– Ну, что, пойдёшь в баньку?
– Нет, в баню не пойду, в тракторе напарился. А вот охлынуться в пруду можно.
Он, мокрый весь, стоял у воды после купания. Капли стекали по его натруженному крепкому загорелому телу. Дверь бани отворилась, оттуда  вывалились  две подвыпившие, хихикающие девахи в купальниках.
– О, вовремя, – лукаво произнёс Максимка. – Мариша, а ну-ка повесели моего неожиданного гостя. Глядишь, мы тут тебя ещё и женим,– он расхохотался, – или хотя бы подженим.
Девушка бесцеремонно подошла к Семёну и положила ему руку на широкую грудь, провела медленно по волосам, обвила шею, прижавшись к нему разгорячённым телом. Семён от неожиданности напрягся. Такого поворота он не ожидал. Страстный огонь вспыхнул в нём, кровь прилила к голове. Но тут он вдруг представил Галку, её доверчивые глаза, и любящие, и, полные боли, осуждающе глядящие на него. Что будет, если он перейдёт эту грань, ту, что не переходил ещё ни разу, живя с ней. Осталось чуть-чуть, и их семейное счастье полетит в никуда.
Он опустил руки девушки. Та растерянно стояла и, не понимающе ничего, изумлённо смотрела на него.
– Куда? – резко произнёс Максимка.
– Домой, – сухо бросил ему Семён, натягивая на влажное тело одежду. – Спасибо, Максим Максимыч, за гостеприимство и заботу, – и, не оглядываясь, зашагал проч.
– Придурок, – ехидно бросил ему вслед тот и бултыхнулся со всей силы в воду, увлекая за собой визжащих девчёнок. Шабаш продолжился.
Семён шёл быстро, а в голове пульсировало: «Докатился. Катился-катился, и докатился. Чуть не потерял всё. Сначала отца, теперь вот Галку с детьми. Куда дальше-то? Что он без неё? Он не умеет без неё. Слабак!.. И всё  дурь эта, змеюка зелёная»... Как будто пелена с глаз упала. «Да, что это я и вправду распустился, будто не мужик. Слюнтяй, пиявка болотная, слизняк. В руки себя бери, в руки. Всё, надо бросать».
Кровь играла, злость кипела. Злость на себя. Он практически не спал, а только ворочался с боку на бок. На рассвете поднялся, зашёл в нетопленную баню, зачерпнул из чана холодной воды и вылил трясущимися руками себе на голову.
– Ничего, ничего, мы ещё посмотрим, кто кого.
На подоконнике нашёл бритвенный станок, глянул в зеркало:
– Мама родная, бабай. С чего начать-то?
Станок, путаясь в отросшей щетине, всё-таки справился.
– Ну, вот, теперь похож, – улыбнулся ему человек из серебристого овала.
Надев чистые вещи, открыл холодильник, вытащил оттуда приготовленную на опохмелку бутылку самогона, засунул в карман пиджака. Вышел и направился к дому тёщи.
Галка уже копошилась в палисаднике. Увидев его, она вздрогнула от неожиданности и, ещё более уткнувшись в работу, шустро заработала тяпкой.
– Здравствуй, Галь, – осторожно произнёс он.
– Здравствуй, – буркнула жена, не поднимая головы.
– Галь, поговорим?
– О чём? – обиженно спросила она.
– Галь, да оторвись ты, – он взял её за руку.
– Больно, – одёрнула она.
– Извини, – осёкся он и виновато добавил: – И вправду, что это я. Галь, прости.
– За что? – разочарованным тоном глухо произнесла она.
– За всё. Я больше не буду.
– Чего не буду?
– Пить не буду.
– Я это уже слышала, – она отвела взгляд с безнадёгой.
– Ну, ты что, не веришь? – отчаянно выпалил он.
– Нет… Не верю, – и повернулась, чтобы уйти. Тут на крылечко выбежали звонко смеющиеся  дети.  Сын подскочил к матери и спрятался за нее, робко поглядывая в сторону отца. Дочка замерла на ступеньках. У Семёна екнуло сердце: ведь не подошли. Он чуть было не заплакал от обиды, но собрался и выпалил:
– Галь, я правда завяжу. Не веришь, – смотри!
Он достал из кармана бутылку, резко открутил крышку, перевернул её, и вонючая жидкость забулькала, будто рыдая, как брошенка перед расставанием, и, разбрызгиваясь, полилась в землю. Галка вздрогнула от неожиданности, а потом, не сводя с виноватого мужа жалеющего взгляда, спокойно сказала детям:
– Таня, Витя, идите собирайтесь, мы возвращаемся домой.
– Ура! Папка! – запрыгали дети и бросились к отцу, чуть было не сбив его с ног. Глаза его наполнились слезами…
 
Казалось, это было давно. И казалось, что счастье и покой поселились в их доме навечно, а тут – снова.  А всё это дикая усталость, не один год  копившаяся  в его душе. Надо, надо, всем от него чего-нибудь надо. Жене – дай, матери – дай, детям дай. На работе – дай! Тряска, гул, пыль, грязь… И нет просвета. Разве только в горлышке бутылки. Вон он какой, заманчивый просвет. Выпил, и всё – никому ты уже не нужен. Все потихонечку отваливаются от тебя. А ты лежишь в облаках, и всё-то тебе по боку.
 Поздно уже вечером к дому подъехала чумазая белая «Нива». Резко пахнуло выхлопными газами. Громко хлопнул дверьми Максимка, и, поправляя прилипшую к потному телу футболку, подошел к моющей полы Галке.
– Дома? – вопросительно кивнул он в сторону окна спальни.
– Дома, – сурово ответила та.
– Готовый?
– Ага, – дотирая уголок порога, вздохнула она. – Спит.
– Надо будить, Галь, убирать некому, не справляемся.
– Да я рада бы помочь, Максимыч, но две недели вообще белого света не видим. Не просыхает. Поднимается – и пошёл. Пока всю деревню не обойдёт – не вернётся. Хоть плач, хоть рыдай – без толку. Боишься, утопнет где-нибудь или расшибётся.
– Сейчас я попробую разбудить. Надо его в чувства как-то приводить. Нашатырь есть?
– Там на полке в прихожей стоит. Пробуй, буди.
Максимка намочил нашатырём вату и сунул Семёну под нос.
– Ва, а, ва, вау, – забуробил тот и закрутил головой. Максимка повторил. Семён дёрнулся и заморгал затуманенными глазами.
– А-а-а, Максим Максимы-ыч! Собственной персоной пожаловали. – И он растянулся в блаженной улыбке.
– Пожаловали. Вставай, Семён, поехали.
– Куда-а ? Ты чё, куда поехали? Вишь, человек счастлив, и не надо ему мешать.
– Семён, колос зерно терять начал. Надо ехать, дело делать.
– Кому надо? – Семён лениво поднял бровь. – Кому надо, тот пускай и едет.
Настырный Максимка  улыбнулся и сунул ему опять нашатырь под нос. Тот подскочил и заорал:
– Эй, ну ты чё делаешь? Щас как вштырю тебе по мордам! Издеваться он вздумал.
– Ага, только попробуй.  Вставай, вставай, Семён, поехали.
– Ладно, поехали, твоя взяла. Ты как муха, не отвяжешься ведь, пока крови не напьёшься.
Максимка самодовольно усмехнулся:
– Это так. Сейчас в баньку, дурь из тебя веничком выбивать будем, чтоб  к утру как огурчик был.
– А нальёшь?
– Самую малость, если будешь хорошо себя вести.
Парилка, свежий ночной воздух, прохладная прудовая вода сделали своё дело: Семён ожил. Максимка ни на минуту не отпускал его, следил за каждым шагом, опасаясь, как бы тот  не сбежал, да не нашёл где самогона. Даже в бане сам его хлестал.
– Вот это сервис! Сам Максим Максимович Скопников меня парит. Кому сказать – не поверят. Какой ты добрый. Интересно, в каком месте кончается твоя доброта? – ёрничал он.
Семёна дико раздражало такое пристальное к себе внимание, Максимкина терпеливая забота, в бескорыстность которой он не верил. Максимка становился и учтивым, и доброжелательным, когда ему это было нужно, и всё вело только к одному результату: деньги. Поэтому никогда не шёл у него на поводу. Работал, но под кожу не пускал. Сейчас он понимал: зерно дейсвительно сыплется, потом нечего будет убирать. Столько труда вложено, его труда. Да и отец, казалось, незримо наблюдал за ним, шёл рядом в трактор, ехал в поле, косил, пахал.
Небо на востоке начало светлеть. Рассвет ступал лёгкими, незаметными шагами. Кое-где в густых ветвях, просыпаясь, подавали голоса птицы.
– Ну, что, выдвигаемся?  Пока жара не занялась. Я вчера дал распоряжение, сейчас Афонасьев приедет на Камазе за пшеницей.
– Ага, ты за меня ещё вчера всё решил, – упрямо не сдавался Семён, а сам уже направился к комбайну, стоящему с открытой дверью. – Что ты меня отмоешь, причешешь – и в путь. Шустёр!
– А ты как думал? Конечно, решил, – надменно усмехнулся Максимка.
– А если бы я не захотел?   Не пошёл бы за тобой? – Семён взялся за поручень  и  уже занёс ногу над ступенькой.
–  Пошёл бы. Как миленький. Да куда б ты делся? – почти достигнув своей цели, наконец, стал выпускать пары Максимка. – Я ж тебя кормлю. И тебя, и шоблу твою всю. Все вы тут у меня, – и он со злостью сжал кулак.
Семёна будто кипятком окатило. Он опустил ногу, медленно развернулся и так же медленно стал двигаться к нему. Брови поднялись, посветлевшее на время лицо вдруг вновь побагровело. Но уже не с похмелья.
– Ты меня кормишь?
Максимка в ужасе замолчал. Он уже понял, что сделал великую глупость, поторопившись с высказываниями. Гроза двигалась на него.
– Это ты меня кормишь? – разъярённый Семён был почти рядом. Голос его стал железным. – Это я тебя кормлю! Вот этими руками… Своим потом, своей кровью… Своей жизнью… И я, и отец мой, умирая на этом поле.
Холодок прошёл по спине Максимки, и он отступил назад.
– Сука ты, Максимка. А это тебе за шоблу, – и размахнувшись, Семён врезал ему со всей мочи кулаком в челюсть.
Тот  в испуге вскочил и опрометью бросился к машине. Заревел мотор, и «Нива» с визгом рванулась прочь, оставляя за собой пыльный клубящийся след.
«Сволочь… Ну и сволочь», – кипел Семён. Он  долго сидел на берегу пруда, нервно бросая камешки в воду и глядя, как разбегаются круги. Похмелье почти отпустило, голова становилась светлой. Буря в душе постепенно стихала. Утро уже совсем вступило в свои права. Птицы носились за мошками, жуки неслышно рисовали узоры на голубой прозрачной глади, стаи мальков подплывали к берегу в поисках еды.
 «Ну, вот, опять натворил дел Соловушка... Зелёный змий... Всё, надо бросать…  Как там Галка?.. »
Солнце уже оторвалось от горизонта. Послышался гул – грузовик шёл  за зерном. «Да ну его, этого Максимку», – Семён кинул последний камешек в воду, поднялся, глянул на желтую переливающуюся полоску хлебов вдалеке и направился к комбайну: – «Надо ехать. Колос теряет».