Бессонница

               
«Ох, уж эта ночь! До чего же длинна… Всё уже по телевизору пересмотрено, переслушано. «Ду-ду, ду-ду!» – и так целый день. Хватит уже, надоел… Спать надо… А сну нету».
Марьюшка зажгла свет, опустила ноги на мягкую прохладу пола. Провела взглядом по комнате: всё на своём месте – и шкаф с платьями, и тумбочка с бусами, и полка с книгами – и усмехнулась: « Тишина… Всё молчит… Поговорить не с кем. Разве что маму, тихонечко посапывающую в соседней комнате, разбудить – да разве можно? Пожилой человек, пусть она, жавороночек мой, отдыхает. У неё свой режим: ляжет часов в семь, а потом проснётся в два, а то и в час ночи, и лежит. Бессонница у неё.
Вот она, эта бессонница... Кто-то упадёт на подушку, и храпака всю ночь, до утра. А тут кувыркаешься-кувыркаешься в постели с боку на бок и не знаешь, когда оно, это утро, настанет. Вот устроена эта голова так, что редко какая хорошая мысль в неё забредёт, а лезет всё что ни попадя. Начинаешь то жизнь вспоминать  – хоть и было в ней много хорошего, но всплывает-то плохое, да так, что не прогонишь. Марьюшка не обидчивая, умеет прощать, но, бывает, ковырнут, заденут, – ночь можно отдать собакам. Тут и слёзы будут, и сопения, и пыхтения. Но, главное, чтоб мама не видела. Тогда будет уже тонометр, корвалол, валидол, и куча расспросов. А то так – переплакала, перетёрла с подушкой, и всё.
То о дочке мысли, то о сыне. Дочка с мужем разошлась, живёт одна, внучку воспитывает. Никак не найдёт себе пару, всё по любви ищет. Выходила уже раз по любви – и где она теперь, эта любовь? С бутылкой в обнимку? Говорит, говорит она ей, а та: «Мам, не лезь, я сама знаю». Вон ухаживал за ней один, приличный. Подарки приносил. Нет, она возьми – и разверни его. «Не нужен, и всё. Не нравится. Не моё». Вот взяли это «не моё» в моду. «Это не моё, то не моё». Как будто это «моё» вокруг так и вьётся. Ухватилась бы и жила! .. Ох, опять эта бессонница, не о чем подумать. Дочь-то дочерью, а сама-то, сама! Довыбиралась, вот и протирай теперь подушку в одиночку.
Марьюшка вздохнула, дотянулась рукой до выключателя. И снова в комнате темнота. Темнющая ночь, густая, как дёготь. Придавила к кровати, аж дышать не чем. Открыла глаза, закрыла глаза, – всё одно. И мысли тут как тут как мухи назойливые.
Тревожно… « Как там Валя наша в Киеве, ласточка моя, сестричка моя родная, третья часть моего сердца?  Время-то какое настало, Господи… Как? За что? Почему? Как так произошло, когда проглядели? Почему допустили? Жестоко и неожиданно: жили-жили несколько веков одной семьёй два великих народа, а тут  воевать вздумали». Марьюшка женщина простая, в политике не разбирается, для неё это как на луну слетать, но как больно. И как вдохнули однажды эту боль с мамой, и с другой сестрой, так пока выдохнуть не получается.  Живут как-то… Огородом, животинкой, внуками… Трудами, делами. Всё в трудах полегче, забываешься. А как вспомнишь!..
Дядька, младший брат отца, в армии служил в Киеве. Понравился ему этот уютный, добрый город в зелёных каштанах, в древних храмах, в многовековых постройках, и решил он остаться там навсегда. В деревню не вернулся, а поступил на работу в милицию. Шестидесятые, страна потихоньку вдыхала воздух мирной жизни и выдыхала после горя и потерь, что принесла война. Получил маленькую комнатку где-то аж на самом Крещатике. Молодой, высокий, красивый парень приглянулся девушке из генеральской семьи. Дело шло к свадьбе, да не сложилось: характерами не сошлись. У неё характер царский, да у него не холопский оказался. Хотелось ему строить свою жизнь независимо от воли её родителя. А ведь мог бы тоже до генерала дослужиться с такой-то поддержкой. Ан, нет, в партию не вступил, но со своим честным и непримиримым характером всё же звание подполковника получить удалось. Но зато прожил так, как хотелось. Вместо титулованной гордой принцессы нашёл милую, улыбчивую девушку из простой, но человечной, глубоко порядочной крестьянской семьи, скромную и трудолюбивую, которая и посвятила ему и семье себя и жизнь свою. Так и началась счастливая семейная эпоха «воссоединения Украины с Россией», как всегда с улыбкой и гордостью любил говорить папа. Так и ездили в гости друг к другу по несколько раз в году, не зная границ ни территориальных, ни духовных. Жили и радовались. А потом радость умножилась: старшая сестра Марьюшки Валя познакомилась с одним из братьев дядиной жены, заботливым и добрым парнем Владимиром, и вскоре сложилась ещё одна семья. Семья в семье. Он всю жизнь строил город, работая на башенном кране, а она уж побаловала и Марьюшку, и всех остальных своими кондитерскими шедеврами. Вовек не забыть ни киевские эклеры, ни тёртый пирог, которые коробками доставлялись в воронежскую глубинку. И были застолья, пир горой, песни на радостном русском  и певучим украинском, смех, веселье. А уж если детвора попадала в Киев, то Владимир бросал все дела и две недели возил их по городу, стараясь показать как можно больше, чтоб в детской головке и душе отложились самые лучшие и прекрасные воспоминания…
… Марьюшка смахнула набежавшую слезу… Где это всё теперь?.. Как это всё можно вычеркнуть из сердца? Это нужно уснуть навсегда или потерять рассудок, только тогда всё это канет в небытие. А в здравом рассудке…
Ох, уж эта бессонница. Сволочь, зараза… Ночь бесконечная, а голова-то, голова… Проходной двор для мыслей…
Как они там, сердечные? Помнится, когда всё это началось, Валя неделю не выходили на связь. Раньше по несколько раз в день по Ватсаппу разговаривали,  тут – сразу целая неделя. Долгая, мучительная неделя. Мама плакала в одной комнате, Марьюшка – в другой… Друг перед дружкой старались держаться. Потом средняя сестра Полина как-то связалась с кем-то из племянников. Те написали, что мама с папой были в бомбоубежище дома, потом у племянницы в школе. Слёзы затмили всё: Валя с Владимиром после ковида – и сразу в сырое, холодное бомбоубежище… Вой сирены, страх. Как они там, есть ли лекарства, еда? А внуки маленькие как? А мужики?..
Позвонили через неделю. На несколько минут. Стояли и молча смотрели друг на друга в недоумении, опустив руки, опустив плечи, и будто слова кончились. Нечего было сказать друг другу… Потом через силу вышло само: «Вы…как?»…
Многие люди перестали общаться, стали недругами, а Марьюшка так думает: в ком есть любовь, в ком она была, она никуда не денется. А в ком ее не было, так вот тебе и повод.
…За полночь уже перевалило. Звёздочки на небе поразглядывала. Красивые, мерцают, как счастье, как надежда… Ну что же это за наваждение такое. Нету сна, так хоть бы мысли путёвые были. А где их взять? Опять вспомнилось, как в первый же день Марьюшка зашла  магазин, а продавщица знакомая стоит и плачет. «Ты чего?»– спросила она. А та ей: «Ты  телевизор не включала что ли? Это же война… И с кем? – С Украиной! Ведь мы же братья. Брат на брата… Там же люди. Там мои знакомые, друзья». Наши тогда были под Киевом. И ужас охватил: как всё будет, как повернёт? Это война,  а война – это шальная пуля, разорвавшийся рядом снаряд, сбитая ПВО над головой ракета, от которой летят вниз осколки и не спрашивают, мирный ты или военный… «Наши если попрут, что будет с Валей, Володей. Переживём ли мы? А мама?!...Господи, хоть бы наши не дошли до моих».
И это было где-то далеко, в телевизоре, и будто не верилось даже. И тут – мобилизация. Сердце уходило в пятки, когда на СВО начали забирать знакомых, детей подруг, мужей, братьев, когда вой стоял у военкоматов. Вот и подошла война ещё ближе. Это после мирной жизни-то мужиков сразу да в сырые, потом и ледяные окопы. Жалко их до изнеможения. Совсем молодые… А кто ж воюет? Молодые и воюют. Как было страшно смотреть в  обесцвеченные тревогой и болью глаза девчонок. И вроде не виновата, а чувство вины засело, и помогла бы чем, а не можешь ничем уменьшить эту боль.  Что поделать: Родина позвала.
И как пошли двухсотые. Флаги зловеще развеваются над кладбищем. И это война воет голодным ветром над их пустынными могилами. И это война навсегда покрыла чёрный платок на голову одинокой матери. Это война, будь она неладна…
Марьюшка уже прочитала все вечерние молитвы. Но – бессонница… Надо, наверное, ещё раз, польза от них большая. Помогают. Успокаивают.
«Господи, помоги, чтобы это безумие закончилось, чтоб люди образумились. Чтоб снова строили, пахали, сеяли. Покупали, продавали, а не отнимали и не разрушали. Господи, дай силы и терпения нам всем. Вроде бы наши окрепли, взялись за силу. Взыграл в них русский дух, так, что диву, порой, даёшься. Страшно подумать, что было бы, если б они не встали на нашу защиту. Вон Ваню, брата двоюродного, который с семьёй, с малолетним внуком два месяца жили в подвале в Новолуганском, спасли. Деточка уже в школу пошёл… Надо победить, обязательно. Наши сильные, они все – герои. Защищают самое дорогое: землю свою, дом свой, Свету, Люду, Тёмку…  Господи, спаси и сохрани рабов Божьих Александра, Николая, Александра, Андрея, Владимира, воинов Романа и Хакима. Убереги их от пули, от взрывов. Дай, Боже, чтоб путь их был легче…» 
Марьюшка перекрестилась, поцеловала икону. Достала пузырёк с ночными сонными таблетками. Завтра маскировочные сети на фронт плести, а она – с бессонницей. Не годится. Кинула в рот пару зелёных пилюль, натянула на себя одеяло. Сознание потихоньку начало путаться, притупляться. Но снова Валя с Владимиром, Ваня, племянники… Беспомощный взгляд вымотанной ожиданием сына подруги… Опять холодок по дрожащей коже. И мысли мешались, как каша в котле. И опять она, уже проваливаясь в сон, шептала молитвы: «Господи… Господи, спаси и сохрани всех, за кого молюсь. Господи…»