Я живу, или Жир исхудавшего суслика

«Также скажи, отчего ты так плачешь? Зачем так печально
Слушаешь повесть о битвах данаев, о Трое погибшей?
Им для того ниспослали и смерть, и погибельный жребий
Боги, чтоб славною песнею были они для потомков».
(Гомер. «Одиссея». Песнь восьмая)

Ну вон же он!

Видите? Забрался на Бурсучку и гоняет сусликов. Да не на Барсучку, а на Бурсучку. Это небольшой холм, возвышающийся над Рамаданом. А Рамадан — это не священный месяц исламского лунного календаря, а водный канал, отпочковавшийся от реки Келес, а Келес… Ну так мы и до Казыгурта дойдём. Впрочем, уже дошли. Келес берёт начало именно у этой легендарной горы, на которой, по одной из версий, нашёл своё пристанище Ноев ковчег.

Итак, гораздый на селевые потоки Келес несёт свои бурные воды со священной горы Казыгурт, питает приграничный оазис, потом часть воды перенаправляется по рукотворному «каменному уху» — ташкулаку — в канал Рамадан, который, в свою очередь, огибает возвышенность Бурсучки, на которой кипит своя, скрытая степная жизнь… сусликов.

Вон сколько этих сусликов, повылазивших из своих норок и с молитвенно сложенными лапками застолбивших всю не очень богатую растительностью поверхность Бурсучки. Наверное, загорая, молятся на щедрое южно-казахстанское солнце и раздумывают: и почему это обжитая ими возвышенность зовётся не в их честь, а в честь неведомых бурсуков? Ну да — барсуки здесь иногда встречаются, но не бурсуки же. А может, и бурсуки, ибо вокруг Бурсучки проживают народности всех мастей, и на каком-нибудь диалекте барсуки всё-таки бурсуки.

Вот мы суслики — и не какие-нибудь саслики. Никаких разночтений. Ясно и понятно. Ну ещё бы не ясно. Мы — на виду. Пока кто-нибудь не появится со стороны рощи, или озера, или со стороны того самого Капланбека, где и проживают эти разномастные народности.

А вот и он — этот кто-то, кто появился, нарушив молитвенно-блаженное настроение сусликов. Они засвистели, заверещали, заметались в панике и скрылись в своих норках.

И напрасно!

Не спасутся!

Этот кто-то принялся уже заливать их норки водой, и бедные грызуны, лишённые воздуха, повылазили на поверхность.

Грозу бурсучных сусликов зовут Андрей. Впрочем, он им не грозит, а только забавляется. Предупредил бы их заранее. А вот кому он грозит, так это змеям. Впрочем, и им не грозит, а только их укрощает.

Андрей — повелитель змей.

Почему не сусликов? Потому что его имя со змеями лучше рифмуется. Но и не только. Суслики не опасны. Столбиками греющиеся на солнце, они забавны, а из-под душа выскочившие, мокрые и грязные, — жалки.

Поймать же змею, гадюку какую-нибудь, — вот это да! Это проявление бесстрашия.
Да что гадюка! Гюрзу, гнездящуюся в подземных пустотах, или в трещинах глиняных стен, или в завалах камней старинных мусульманских кладбищ — мазаров, — вот это да! Гюрза ядовита и в гневе грозна. Да и назвали её гюрзой неспроста: «гюрза» — с иранского «булава», «палица», бьющая насмерть.

Нет, на Бурсучке древних захоронений нет. Они в обилии встречаются вдоль Келеса. Старожилы предупреждают об опасности этих мест. Но именно опасность и влечёт туда Андрея. И он их там… ловит!

Укрощение гюрзы требует мужества. А вот поймать Стрелку — тонкую, еле заметную, но реактивную змейку, стрелой летящую как от опасности, так и к жертве своей охоты, — требует сноровки.

И Андрею это удавалось.

Повелитель змей!

Вспоминается история имени совхоза, в котором живёт Андрей, того самого, что находится по правую сторону от Бурсучки, если лицом обратиться к Синей горе. Понятно?

Так вот, жил-был в тугаях — непроходимых зарослях вдоль русла капризного Келеса — страшный-престрашный тигр. И звался он Капланом. А звался он так, потому что относился к особенной группе туркестанских тигров — капланов.

А рядом с Келесом проходила Чимкентско-Ташкентская трасса Шёлкового пути. И стал тигр грозить не только местным жителям, но и шёлко-путным караванщикам. В той же местности жил тогда прекрасный батыр, восхищавший всех своим умом и силой. И вот сразился наш батыр с Капланом и победил его. И вздохнули свободно караванщики, и восхитились местные жители, и прозвали батыра «Повелителем тигра» — Капланбеком, да и местность, в которой жил батыр, не заморачиваясь, окрестили тем же именем.
Так вот, Андрей тоже бы померился силами с капланом, но капланы исчезли куда-то. То ли батыр изничтожил не одного тигра, то ли остальные тигры в страхе разбежались, боясь удостоиться участи собрата, побеждённого батыром.

Н-да, по-видимому, лавры Капланбека не дают покоя нашему Андрею. Вот он, за неимением особо опасных тигров, укрощает не менее опасных змей, а после славных сражений сидит в этих самых тугаях, где когда-то обитали капланы, и в память о легендарных событиях прошлого играет на дудочке, которую каждый раз по-новому мастерит из растущего здесь же тростника.

А дома Андрея ждёт скрипка.

Но ждёт она его напрасно. Ему тесны рамки дома, да и рамки скрипичного футляра удручают. То ли дело на воле! Келес, тугаи, тростник, древние могилы, змеи — и над всем этим роскошеством Синяя гора, весной обрастающая жёлто-красными тюльпанами с широкими листьями в крапинку.

Но вернёмся к безобидной Бурсучке, на которой мы и застали нашего героя.

За Бурсучкой находилось пастбище, на которое казахи время от времени выгоняли ишаков. И тогда, отвлёкшись от сусликов, Андрей переносил свои забавные игры на ишаков. Нет, он не заливал их водой, а просто угонял с пастбища и приводил домой.
Представляете себе ужас его обескураженной мамы?

Ну, разумеется, ишаков он возвращал. Но ишаки-то его слушались! А говорят, что они упрямы как ослы. Впрочем, они и есть ослы. Только одомашненные.

Вилюш — двоюродный брат нашего героя — научил Андрея и его сестёр забавной песенке, которую надо было сопровождать одним ударом локтя по столу и следующими за ним двумя ударами кисти по тому же столу. Получается — «ум-па-па». Поняли?
И вот это непрерывное «ум-па-па» сопровождает слова:

«Один ишак и шёл,
второй ишак и шёл,
и треееетий ишак и шёл,
и весь караван и шёл.
Один ишак упал,
второй ишак упал,
и треееетий ишак упал,
и весь караван упал».

Несмотря на иногда жестокие забавы, животные очень любили Андрея и шли караваном за ним.

Но не падали.

Шли и шли туда, куда он им повелевал. С пастбища, на пастбище, а потом снова с пастбища — к нему домой.

А однажды за ним пришла большая рыжая собака с надрезанным горлом.

И Андрей поселил её в сарае, лечил и кормил. К спасению собаки подключились его сердобольные сёстры. Но собаку так и не выходили.

Она умерла у него на руках.

И тогда сёстры впервые увидели на глазах своего бесстрашного брата слёзы.

Собаку торжественно похоронили в парке Дворца культуры под плакучей ивой.

Почему-то Андрей называл её Маринкой…

Ну вот и дошли мы до первых слёз в нашем рассказе.

И зачем шли?

Стояли бы на Бурсучке столбиками под солнцем, уподобившись сусликам, — и было бы мокро и грязно, но всё равно забавно.

Н-да.

Надрезанное горло — это не подмокшие под душем суслики…

Маму Андрея часто видели стоящей у дома и смотрящей в сторону Бурсучки.

Она ждала сына.

Стояла, повернувшись к совхозу спиной. Ну уж точно сын появится с другой стороны — там, где Бурсучка, озеро, роща и пастбища. А если посмотреть немного вправо, то и Синяя гора с Келесом и древними захоронениями.

Где-то там её сын, которому подавай простор, которому тесны стены дома, футляр скрипки и ограда сада.

Ну, может, сад его и устроил бы, если бы она не заставляла его избавлять сад от принесённой им гадюки, а ишака возвращать владельцам. Хорошо ещё, что тигры перевелись. А то бы и тигр обнаружился в их саду.

И мало ему прирученной живности. Ах, как скучны ему всякие там куры-петухи-собаки-и-кошки. Подавай ему дикую живность! Чтоб было кого приручать.

Живность — это когда жив, жил и буду жить?

И вот ждёт она сына и не дождётся, но знает, что дождётся. Знает, что он после всех своих приключений вернётся цел и невредим. Уж сколько раз это повторялось.

Но сердце всё-таки болит.

Сердце привыкло болеть.

Или не привыкло.

Ведь плачется иногда.

Вот и сейчас смотрит она на эту Бурсучку, ждёт сына, а вспоминает брата. И по лицу мерно текут слёзы.

Брата звали тоже Андрей.

Это он потом стал Андреем.

А сначала его звали Хайнрихом.

После войны все Хайнрихи стали Андреями.

А её сын сразу родился Андреем.

Потому что родился после.

После всего…

В начале сорок второго Хайнриха забрали в трудармию.

А было ему пятнадцать лет.

Его сестре, тогда ещё Рейсе, исполнилось семь. Но она уже многое понимала. И прощалась с братом тяжело. Ещё бы не тяжело! Вместе с братом забирали и отца.
Или это отца забирали вместе с братом.

Папа не вернулся.

А Хайнрих вернулся Андреем только через пять лет.

Уходил он весёлым, гораздым на забавы. Его сын Вилюш с песенкой об идущем караване ишаков — весь в него, в того прежнего, изначального Хайнриха. Вернулся же Хайнрих измождённым, подавленным, с застывшим суровым выражением лица.

Долгое время он возвращался к себе прежнему.

Черты лица постепенно смягчились.

Но к себе прежнему он так и не вернулся.

И виной тому — суслики.

Да, те самые безобидные суслики, которых сын Рейси сейчас гоняет по Бурсучке.

Хайнрих их тоже гонял.

Только это было под Челябинском.

В трудармии, куда он попал, слава Богу, вместе с отцом.

Жили за колючей проволокой. Впроголодь. Под конвоем их выводили валить лес. Валили вручную. Сил не было. Страшнее голода был холод. Одежда скудная. На ногах — лагерные чуни, которые трудармейцы сами мастерили из старых автомобильных шин. Осенью — ледяные дожди, непролазная грязь. Чуни вязли в ней.

А надо было идти.

И валить.

И не падать.

На третий год отец заболел туберкулёзом.

Тот самый отец — офицер Красной армии, будёновец, сражавшийся с басмачами. Тот самый, которого уважали все — даже бывшие басмачи. Один из них когда-то нянчил его маленькую дочь в своём чапане и называл уважительно:

— Шнайдер-кызым.

Теперь он лежал в лагерном бараке.

Хайнриху исполнилось восемнадцать.

Впрочем, в лагере взрослеют не по дням — по часам.

И вот восемнадцатилетний Хайнрих задумал поймать для заболевшего отца суслика.

Зачем?

Жир.

Сусликовый жир считался целебным при туберкулёзе.

Барсучий был бы лучше. Но где же взять в лагере барсука?

А сусликов вокруг — видимо-невидимо.

Только попробуй поймай.

Надо найти норку. Натаскать воды. Залить её и ждать, пока суслик, спасаясь, не выскочит наружу.

Как там, на Бурсучке.

Только Бурсучки здесь нет.

И Андрея ещё нет.

Есть Хайнрих.

Исхудавший восемнадцатилетний Хайнрих тащит воду.

Одно ведро.

Второе.

Ещё.

И ещё.

Грязь засасывает чуни. Руки не держат. Остановиться бы.

Но в бараке отец.

Ещё одно ведро.

Папа, я смогу.

Ещё немного.

Папа, я выдержу.

Вода уходит в землю.

Ничего.

Ждать.

Только ждать.

И вдруг — мокрый, обезумевший суслик.

Хайнрих бросается к нему. Ловит. Острые коготки впиваются в руки. Не отпустить.
 
Только не отпустить!

Вот он.

Есть.

И Хайнрих бежит.

Откуда силы?

Бежит к бараку, прижимая под бушлатом ещё тёплую тушку суслика.

Врывается.

— Папа! Я принёс!

Отец лежит.

Хайнрих подходит ближе.

— Папа?

Отец не смотрит на него.

Может, спит?

Нет.

Не спит.

Хайнрих стоит возле нар и всё ещё прижимает к себе суслика.

Вот же он.

Принёс.

Успел.

Пять вёдер воды.

Натаскал.

Выждал.

Поймал.

Папа, ну посмотри.

Жир вытопим.

Ты будешь жить.

Но отец умер.

Пока Хайнрих ловил суслика, отец умер.

Хайнриху восемнадцать лет.

Ему надо жить.

Наверное.

А утром отца унесли.

Хайнрих пошёл следом.

Недалеко от места, где они валили лес, осталась огромная яма от выкорчеванного дерева.

Туда его и бросили.

Хайнрих стоял и смотрел.

Это было двадцать первого августа сорок пятого года.

Война уже закончилась.

Трудармия продолжалась.

В сорок седьмом году домой вернулся Андрей.

А уходил Хайнрих.

Дома его ждали мама и две младшие сестры.

Остальных четверых братьев не стало. Трёх унёс голод, одного — несчастный случай.
Рейсе, ставшей теперь Раей, исполнилось семнадцать. Иде, которая могла остаться Идой, было четырнадцать.

Поддаться горю было равносильно смерти. Надо было поддержать маму и поднять младших сестёр.

И Андрей поддержал маму.

Поднял сестёр.

Себя поднял тоже.

Не сразу.

Долгое время тот прежний, весёлый Хайнрих возвращался в Андрея. Постепенно смягчалось суровое выражение лица. Возвращалась улыбка.

Только к себе прежнему он так и не вернулся.

Да и звали его теперь Андрей.

Андрей жил.

Ида всё-таки умерла раньше него. Ей было двадцать шесть.

Через три года умер и Андрей.

Так и не вернув себе имя Хайнрих.

А Рейся-Рая снова смотрит в сторону Бурсучки.

Смотрит на сына, а перед глазами — другая картина.

Высокая кровать.

На кровати, утопая в перинах, полусидит Хайнрих-Андрей.

Он задыхается.

Лежать не может.

В комнату вбегает двухлетняя дочка Раи. На столике возле кровати стоит кружка.

Девочка тянется к ней.

И вдруг дядя Андрей кричит.

Так страшно кричит, что она отдёргивает руку и выбегает из комнаты.

К маме.

И заходится в плаче.

Дядя Андрей страшный.

Дядя Андрей злой.

А ещё у него в руках платок с красными пятнами.

Только много-много лет спустя девочка узнает, что красные пятна на платке были кровью.

Туберкулёз.

Тот самый.

От которого когда-то под Челябинском умер его отец.

Двадцать первого августа сорок пятого года сын принёс отцу суслика.

Не успел.

Теперь был шестьдесят шестой год.

И Андрей кричал на маленькую девочку, тянувшуюся к его кружке.

Он прогонял её от себя.

Чтобы она жила.

А Рая стоит у дома.

Смотрит на Бурсучку.

Ну вон же он!

Видите?

Её Андрей.

Опять куда-то несётся. Опять что-то ловит, кого-то приручает, куда-то ведёт.

Живой.

И вдруг откуда-то из детства:

«Ум-па-па».

Один удар локтем по столу и два — кистью.

«Ум-па-па».

Это Вилюш.

Тот самый Вилюш, который когда-то научил их смешной песенке:

«Один ишак и шёл,
второй ишак и шёл,
и треееетий ишак и шёл,
и весь караван и шёл…»

И Рая улыбается сквозь слёзы.

Пусть идёт.

Пусть весь караван идёт.

И никто не падает.

И все живут дружно и счастливо.

Не как в песенке.

Вот и зажили.

Дружно.

Счастливо.

Только Хайнрих-Андрей должен был умереть. В возрасте отца. В тридцать девять.

Зато другой Андрей жив.

Жив и гонит Вилюшины караваны ишаков и не ишаков к счастливой и дружной жизни.
А за его спиной маячит Бурсучка с сусликами.

Рая смотрит на своего караванщика и сквозь слёзы улыбается.

Хорош.

Ладный, стройный, с широкими густыми бровями и вспархивающими к ним длинными ресницами, из гущи которых сверкают колдовские зелёные глаза.

Вот так бы и глядеть в эту затопляющую шнайдеровскую зелень, если бы её обладатель ужом-желтопузиком не выскальзывал из всеобщего внимания и не исчезал в поисках очередного приключения.

Ох уж эти Андреи-Хайнрихи — укротители змей и ловцы сусликов!

Миновали годы.

Не стало Рейси-Раи. Её муж ушёл на семь месяцев раньше.

Дочери живы. У них дети, внуки.

Сын же — живых живее. Обзавёлся огромной семьёй: у него четверо дочерей и три сына.

Один из них — Андрей.

Ещё один Андрей.

Хайнрих стал Андреем.

Рейся стала Раей.

У Раи родился Андрей.

У Андрея родился Андрей.

Весь караван и шёл.

Передав своё имя сыну, наш неугомонный погонщик ишаков и укротитель змей наконец остепенился и больше не ловит сусликов.

А может зря?