33. Мы Много Раз с Женей

Студентка инфака Евгения Лайтно была красива, как корова.
Большие иконные глаза, и вымя.

Евгения стояла со мной в подъезде в час ночи.

Была осень, приближающиеся холодные времена, и вот я и Евгения любили друг  друга напоследок.

Коровка была между ног – очень жарка, влажна и жизненна.

Три «ж».

Буква «ж» похожа на женскую сокровенность – мягкие завитушки волос, пассатижи половых губ, и наждачёк в глубине.

Я обхватывал ляжки Евгении, и вздевал её на своём члене к подъездному потолку, я спускал в неё (можно? можно).

Однажды я привёз её в видавшее виды общежитие Факультета Электроники в комнату Володи Комлева.
Он убрался в кино, а мы легли на узкую кровать, и я начал Женьку насиловать – вкладывать в неё всю свою заурядную убойную силу, развившуюся от прослушивания англорока.

Познакомились мы на пляже через Ладу Карибскую.

Лада представила присевшую к нам на одеяло девушку, та сняла майку.

Я увидел грудь, и попался.

Курилка Карибская, пуская дымок через нос, направила свои очи в очках на меня.
Я ответил взглядом, подняв одну бровь.

Женя встала и пошла к воде: длинные стройные ноги, вываливающиеся груди из тряпицы, огромные загадочные глаза, и взмётывающаяся стрижка.

– Да, – сказал я вслух под прессом света, и жары, – годится, – подумал.

К 18 часам окружающее изобилие дня ослабло.

И мы двинулись всей компанией через плашкоутный мост на «конечную» 7-ки.

Пляж начал затихать, реже стали слышаться крики и удары по волейбольному мячу.
Я заметил за собой, что среди нашего студенческого общества, я поддерживаю Женино присутствие, она сама это почувствовала, поэтому  когда я пригласил её отправиться прямо сейчас в кино – она согласилась.

Кинотеатр «Ливадия» на улице Почтенной.

Сели сзади, и стали смотреть фильм.

И я полез.

На заднем ряду, в темноте, прерываемой мелькающим экранным светом, я засунул руку девушке подмышку, и взял.

Вроде бы мы смотрим фильм – сознание там наше.

А то, что моя рука вросла – этого нет.

Студентка инфака повернула голову, и насмешливо посмотрела мне в глаза.

Я сделал свирепый взгляд, держа её за сиську.

Вы знаете, перси – это совсем другое тело в теле женщины.

Это радость и победа, надежда и сила, будущее, и всё хорошее, самое настоящее.

Это самое главное в данный миг.

Это – гимн.

Шишлик поднимается, и хочет смешивать языки.

И то, что он хочет смешивать языки не со свиньёй, обезьяной или рыбой – то, что он стоит за земную женщину – это великая победа Христа.

Шишлик указывает – вот она.

(Хорошо бы, если бы он всё время указывал только на одну – тогда бы человеческая раса двинулась дальше).

Назавтра мы договорились встретиться вновь на пляже.

И вот настало завтра: троллейбус делает полукруг, дверь распахивается, и выходит Лайтно.

Шаг на асфальт, второй, третий – я специально стою в двадцати метрах, чтоб увидеть её в обрамлении неба, зелени, дальней реки.

Читайте дальше, пожалуйста.

Ко мне идёт девушка с колеблющейся грудью, стопа на высоком каблуке, показывающим ещё больший вылет ноги.

Лёгкостремительность.

Снисходительное отношение к окружающему миру.

Женя улыбнулась, посмотрела.

Зубы белые, ровные.

Театральные.

Ах, ты  украиночка!

Я повёл её вниз по Оке, за мост.

Я тембр голоса, слова подбирал молниеносно, чтоб всё её процветало.

Что-то я рассказывал, что-то обобщал, увлекал всё дальше и дальше за кусты к воде, где никого нет, там мы и разделись.

И я опять увидел её широкие, готовые для любви бёдра, сильные груди и длинную шею.

У неё была длинная шея: ав.

Мы зашли в воду – раз она была перед нами – потом вышли , и я приступил.

Я начал зеленоглазку целовать в губы, и гладить своими ладонями многоопытными.

Лицо у неё горело, а губы похолодели.
Ну, что… Не стал я применять последнее.

Окружение было не очень: вдали мост с гудящими автомобилями, прямо перед нами ржавая баржа.
Под открытым небом у воды я не решался – древняя память говорила: вдруг иссури и безиати приползут и налетят, из воды вылезет пагу.

Я не помню, где первый раз мы полноценно ощутили друг друга, где это «ж» понеслось в её и моей крови, звук электрогитары, искажённый примочкой – дж, дж – квинту взял двумя пальцами, и медиатором сверху вниз штрихи делаешь.
Кажется, в каком-то полупросматриваемом,  полупроходном месте.
Я сбросил сперму в угол.
Там, как обычно, вымахал куст неуничтожимых, экзотических цветов.
Вся Россия украшена этими звёздами.

Однажды мы познавали друг друга у Жени дома.
Мы пришли в августовский полдень – домашние отсутствовали.
Как колонны, мы пали в диванной комнате, оснащенной солнечными лучами.
В окне первого этажа были видны, поднимающиеся с земли цветы.
Женя положила под свою тяжёлую попу подушку.
И я начал лудить паяльником.
Провёл воображаемую прямую к кончику носа, укоренился и стал расшатывать оси и заклёпки – пробовать наши организмы на прочность.
Разрушиться хотелось – ё – моё.

Мы много раз с Женей.
Конечно, далеко за деревьями у дуба.
Однажды после разлуки (я в это время все силы отдавал Ксении Солончаковой и Ыгышке) мы пошли к нему с будущей учительницей английского языка – знатоком творчества Уильяма Фолкнера, воспитанницей Израиля Ивановича Гвалтера – переводчика сонетов Шекспира, где он «he” везде понял как «she”.
Учительница взяла мой член в руку, поднесла его к своим глазам, и стала изучать биллиардную головку, золотящуюся на заокском солнышке.
Недоверчиво глядела.
Она боялась, что за время нашей размолвки я подцепил огромную доисторическую птицу Кураямбу.
Поглядела, и взяла в рот.
Я отодрал её в тот день здорово.
– Плодовитый, – сказала.