34. Постельное Солнце

Рада подходит к двери, накидывает цепочку, и возвращается ко мне.
        Я мог бы дальше написать, что мы с размаху целуемся, больно стукнувшись дёснами – но я так не напишу.
        Я напишу – я снимаю с Рады всё.
Я снимаю с себя всё.
Мы наги.
Кем мы себя чувствуем, когда голые?
Змеями.
Греющимися о постельное солнце.
И вот тут мы начинаем с размаху свиваться хребтами и языками.

Мама – взрослая красавица – хочет войти в дом, и не может.
Дочь, похожая на маму, в наброшенном на потные плечи халатике, сбрасывает сталь.
Хозяйка дома видит меня.
Я вибрирую воздух, расположенный между нами.
Она машет в мою сторону рукой.

Мы с Радой в гостях у театроведа Морсова.
Рада пьёт маленькую рюмку водку.
Потом ещё одну и ещё – будто дала себе тяжелой гирькой.
И вдруг, как обвал: слёзы, и плач.
Что такое?
Сквозь истерику разбираю слова.
– Мы мало с тобой видимся. Мы, вообще, перестали видеться.
Я сажаю Раду к себе на спину.
– Хочешь, всегда так будем? В старое время люди были – и мужчины и женщины одновременно, когда находили свою вторую половину.
Рада перестаёт плакать, крепче прижимается.
Ыгышка моя.
Она так и норовила сесть мне на плечи.
Бывало, потаскаемся, назначим новую встречу – поцелую в щёку – ухожу – вдруг сзади прыг – «это я».

На сцене мою Ыгышку поднимают, как знамя, в композиции «Крепость».
Мне это не нравится.
Какая-то рок-опера, музыка своя, главная героиня моя.
Потом героине говорят – поехали с нами.
Она мне говорит – поехали с нами.
Я еду – с ними.
За столом я ни к чему не притрагиваюсь, молчу.
Разговоры об искусстве: ах, Ленком, ах, Москва…

Провожаю Раду домой.
Стоим в подъезде.
Сверху в лестничный проём крик:
– Иди домой.
Оригинал кричит своей копии и, прибавляя зловещие слова:
– Я тебе за дочь лицо обглодаю! – внушительно топает к нам.
Лучше бы член.
Целую Радку,  и иду к ждущей машине.
Падают ночные, ноябрьские снежинки.
Думаете, дочь возвращается к домашнему очагу?
Как бы не так!
Она хочет продолжать.
Вырвалась от матери,  и побежала за мной.
Впрыгнула в салон.
У, ё – моё.
Зачем?

Вот она – картина в памяти: водитель даёт газ.
Взрёвывание мотора, машина буксует в весенней льдистой ямке, на лобовое стекло наваливается с голыми, кухонными руками пятидесятилетняя самка, у которой отняли детёныша.
Джунглевый взгляд, пальцы растопырены.
Мой шишлик глотает сам себя.
Кое-как вырулили.
Я назвал адрес диссидента Яйцева.
У него в закутке стоял сундук.

Однажды поехали к моей сестре в Москву.
Люба временно работала комендантом – поселила нас на одну ночь в пустую комнату.
Ыгышка была гудроновая – только что с юга.
На тебе надет презерватив, – сказал.
Сваливался – до того она гладкой оказалась в этот раз.
Уснула на моей руке.
Утром я проснулся от сотрясения пола и стен.
Подошёл к окну.
Нас атаковывал экскаватор!
Уроженец, сидящий за рычагами, смотрел на наш дом, и колупал угол его ковшом.
Люба говорила, что здание сносят – но, видимо, начали раньше.
Голый, с утренним перпендикуляром – я вскочил на подоконник, и зверски заорал в форточку:
– Ты что делаешь? Тут ещё люди есть!
Приписник заглушил мотор.
Выйдя на улицу, я оценил обстановку.
Справа от наших окон лежал битый кирпич.
На полном серьёзе хотели сломать наше временное жилище.
Нашу Вавилонскую башню.
Наши свившиеся языки.