Как повяжешь галстук...

В одной руке у нее было мое ухо. В другой – пионерский галстук. Двумя экспонатами мы помещались по обе стороны классной руководительницы у доски. Класс смотрел на нас предвкушающее, как в цирке перед выходом клоунов.

- Вот. Полюбуйтесь. У нас тут, оказывается, есть вредитель и враг, - чеканила Нина Карповна, и потрясала куском красного ацетатного шелка. Она с удовольствием потрясла бы так и меня, но мне было уже 12 лет и такой вес ей было не взять. Однако ухо наливалось алым цветом, догоняя в тональности галстук.

- Вот такую моду ввел ваш товарищ летом в пионерском лагере. Позор на весь город – это мне из районо передали! Кощунство! Преступление! – вещала она с апломбом прокурора Вышинского, призывающего разбить собачьи головы врагов народа. Я тогда про Вышинского еще не знал, знал только про некоего товарища в ежовых рукавицах, при котором моего деда чуть не расстреляли за привезенный из Манчжурии велосипед. Ухо тем временем стало припекать и я дернулся.

- Стой спокойно. Тебе не ухо, тебе голову надо оторвать, - так же вещала Карповна. И потом посадить в колонию для малолетних. Лет на десять. Что б там пахал до усрач…- тут класс заржал и я тоже, за что ухо ущемилось еще больше, - что б на карачках приползал с работы.

Преступление, за которое я сейчас подвергался гражданской казни заключалось вот в чём. В конце лагерной смены, перед «королевской ночью», когда можно было получить люлей от врагов, разрешения на поцелуй от понравившейся девочки или рисунок зубной пастой на челе, мы все отрядом расписывались на галстуках друг друга. Когда обмен автографами завершился, лагерное радио объявило общий сбор.

В центр плаца вышел маленький и вечно злой начальник лагеря по прозвищу «Шлёп-гора» из-за хромоты. Вожатые и воспитатели знали, как мы называли его, стыдили и рассказывали, что ногу он повредил на войне, когда горел в танке. Нам было стыдно какое-то время. Но потом прозвище возвращалось. Через восемь лет я узнал, что на самом деле ногу его придавило на лесосплаве в КрасЛаге, где он служил вохровцем.

- Если я узнаю…а я узнаю! И если мне скажут… а мне скажут! Что кто-то из вас что-то, с кем-то и как-то, то я сделаю, что потом уже ничего не поделать будет!

В списке пакостей перечислялись все возможные развития сценария будущей ночи. И размеры штрафных санкций.

- Педсовет! Собрание! Исключение! – по-спартански рубил Шлеп-Нога.

Слушать его было скучно. На заднем плане ехал верхом лагерный сторож Стаканыч.  Внезапно лошадь остановилась, слегка надулась в боках и выдала добрую порцию навоза с протяжным гудком. Гудок последовал после фразы Шлёп-Ноги: «Все слышали»? Линейка завибрировала.

- Молчать! Чего не видели? Сейчас кому весело – пойдут убирать!

- Усатый пойдет, - шёпотом сказал в нашем строю Димка Макогон, подколов нашего Лёху Усатенко. Тот за залеты частенько драил отрядный сортир.
- Макогон с ложкой щас туда побежит, - немедленно отреагировал Усатый.

Стало еще смешнее.

- Я сейчас вас в одних трусах выставлю сюда в центр! – взревел Шлёп-Нога. Мы окаменели.

- И последнее. Взяли себе моду – на пионерских галстуках чушь всякую писать. На галстуках, которые частицы нашего знамени! Ваши деды за него кровь проливали!

При этих словах я посмотрел на Саню Краузе. Он как-то по секрету рассказал мне, что его дед воевал за немцев.

- В общем, все услышали, все сделали выводы. Через час построение в галстуках. Буду смотреть всех!

Уныние повисло над лагерем. Не унывала только малышня допионерского возраста, да старшаки из первого отряда – там все были комсомольцами. Первый отряд считался лагерным пугалом – за плохое поведение нас грозились перевести туда, старшим на воспитание. Одного пацана, из четвёртого отряда, непредсказуемого Саню Сохта, чьи родители умерли, опившись метила в стойбище зимой, туда перевели. На четвертый день после перевода к старшакам Сохт сбежал из лагеря и остаток лета прошлялся со шпаной из Кильдима – криминального района на окраине Читы. Там Сохту было хорошо.  Осенью его отправили в колонию за попытку грабежа, где он и повесился.

- А чё делать-то, пацаны? – метался среди нас Валерка Коростылев. У Валерки был злой отчим, парторг на военном ремонтном заводе.

- Айда на речку. Стирать! Рыжий, тисни на кухне порошка там какого-нибудь, - веско распорядился будущий дипломат Митя Гальченко, начинающий созревать уже в 12 лет рослый брюнет с брюшком.

Я пошел на кухню. Кухонные тетки меня любили за рыжие кудри и веснушки. И жалели за худобу. Они отжалели мне банку порошка.

На речке было умиротворенно. На берегах лежали густые тени   черемухи. Валерка нашел на стоянке автотуристов длинный бычок и немедленно закурил. К нему пристроился Лысый – единственный в отряде пацан, которого законопослушные родители подстригли перед поездкой в лагерь, как было приказано в путёвке. С воды дул ветерок. У берега пришвартовались мальки.  Стирать не хотелось.

- Как хотите, пацаны, а я искупаюсь, - я скинул трикушки с футболкой, и уже взялся за трусы, как на берег высыпали наши девчонки.

- Не, ну вы деловые такие, сами свалили, а нас забыли, - взметнулась самая высокая Натаха – главная среди пионерок.  0, порошка пришлите. Рыжий, а ты чё голый?

Я оделся. Купаться расхотелось. Я плавал только по-собачьи и недалеко от берега. Позориться перед девчонками, особенно перед Риткой Сабуровой, с которой пару раз танцевал медленный танец на дискотеках, не хотелось.

Начались постирушки. Чернильные следы бледнели, но не собирались покидать ткань. Кто-то предложил попробовать песок. Но и он не помог.

- Тут только растворитель поможет, - опытным тоном сказал Лысый. Он увлекался химией.

Растворителя не было.
- Может, утопимся? - меланхолично предложил Усатый, - и нас простят.

- Топись, - широким жестом пригласил его Митя. – Все, это залёт. Да пошло оно все нахрен. Он сел и обхватил колени руками.

- А может – сбежим? – предложил я. – В тайге до осени протянем, а там нас точно уже простят.

Отряд заинтересовано загудел. Все стали обсуждать методы ловли рыбы без снастей, ягоды, грибы и съедобные корни.

- Да ты-то даже масленок от поганки не отличишь, - доказывал Усатый Валерке с преимуществом – его отец-геолог пару раз брал в полевую партию.
- Ой, а ты-то костер хоть разведешь?
- Да я хоть без спичек его разведу.
- Ну-ка закажи?
- Не, тут палки надо искать…
- Ага, зассал!
- Чё сказал?

В это время на берег выкатилась из кустов наша воспитательница.
- А что мы тут делаем? Линейка уже вот-вот начнется.

Траурная тишина воцарилась не берегу.

- Что, испохабили галстуки? Довольны? Сейчас будете позориться!

- А мы одни, что ли? – взвился я. – Все отряды расписывались.
- А ты вообще молчи, с тобой разговор особый.
- А чё я сделал то??
- А кто за порошком ходил в столовую? Вот за всех и ответишь. Хотел скрыть следы преступления! А кто две недели отряд в сончас увел на сопку? А кто вожатого 5 отряда прозвал волосатым мотороллером?

Такие грехи за мной был – меня даже хотели исключить из лагеря, но заступились вожатые.

- Так. Отряд! Сейчас все тихо возвращаемся в лагерь. Получаем у меня новые галстуки. Все, кроме Ветрова. А ты, Ветров, если рот откроешь на линейке, значит товарищей предашь.

Комплект галстуков у воспитки был. Мы даже не знали об этом. Мне было обидно. Пацаны и девчонки старались без слов высказать свое сочувствие. Только здоровый борец Саня Сулима тихо сказал сзади – А давай, Рыжий, я тебе руку сломаю? Или сотрясение устрою? И ты в санчасти будешь. Скажешь – упал.
- Дурак что ли? – окрысилась на него Ритка, которая шла сейчас рядом. На душе потеплело.

На линейке Шлёп-Нога обходил отряды с видом старшины роты перед строевым смотром.
- Ну, а ты… так я и думал. Один во всем отряде над галстуком надругался. Снимай. Давай сюда.
Я покорно развязал узел. Галстук прощально махнул мне, скрываясь в карманах широких брюк Шлёп-Ноги. Внутри было пусто.
- На прощальный костер не вздумай появиться.
Это было уже не по правилам. Но такие  шлёп-ноги всегда играли не по ним. Весь вечер я лежал в палате и думал, как бы запереть директора в его избушке и поджечь её.
Потом была королевская ночь, до утра мы сидели с Риткой в беседке и целовались. А потом все забылось.
И вот теперь я стоял, взятый за ухо класснухой. Галстук был передан в нашу школу. Но не из районо. Просто Шлёп-нога был свекром нашей классной. На фоне однородных будней это было хоть-какое-то событие. И засвидетельствовать свою бдительность.
- Председатель совета отряда!  Что молчим? Какие предложения будут?
Пунцовая Оля Борисова беззвучно встала.
- Давай – давай, подзуживала ее классная, - не молчи.
Оля разомкнула губки.
- Предлагаю объявить выговор – прошептала она.
Класс безмолвствовал.
- Выговор? – классная выпрямилась, и встала как на партсобрании. – Легко отделается. Предлагаю исключить из пионеров. И из школы- до первого замечания. А чуть что – в колонию! Ты думаешь, я забыла, Ветров, как ты пел «Мы пионеры, мы в Бога не верим, вот тебе истинный крест»! А как крашенные яйца свои приносил в школу? Тихо! Что за смех?
- Рыжий, держись пацаном, - негромко сказал шишкарь класса малолетний бандит Леля. 
- Леликов! По тебе-то колония уже давно плачет. В общем пиши – приказала она Борисовой. Та покорно начала писать.
- Решение пионерского собрания отряда 6 класса «А» дружины имени Лизы Чайкиной от такого-то числа такого года… Заслушав дело о надругательстве над символом пионерской организации, отряд вынес решение…
Стало скучно и не интересно. Светясь ухом, как сигналом левого поворота, я пошел домой.
В почтовом ящике обнаружилась свежая «Пионерская правда». Я читал в ней публикуемую на последней полосе повесть Кира Булычёва «Звездолет в лесу». Там храбрые пионеры вычислили злобных пришельцев, проникших в нашу цивилизацию. Сейчас читать не хотелось. Само название «Пионерская правда» бесило и напоминало о произошедшем. Но на второй полосе вдруг я увидел заметку «На память о пионерской дружбе».  Захлебывающийся корреспондент рассказывал о маленьком угнетённом негритёнке из далекой Эфиопии, который нашел летом друзей в «Артеке». И как на память они все отрядом расписали на его пионерском галстуке. Я аккуратно сложил газету пополам и убрал в портфель…

. . . . . .

- Вы меня, извините, Нина Карповна, но вы очень недалекий человек и вас нельзя подпускать к детям. Я отстраняю вас от классного руководства. Спасибо, что это никуда дальше не ушло.
- Да как…да вы… да он же…
- Нина Карповна. Еще слово, и я вас заставлю извиняться перед учеником. Вместе с вашим свекром контуженным.
Это я услышал, выйдя из кабинета директора, где за пять минут до этого, под торжествующим взглядом класснухи молча положил ему на стол между перекидным календарём и какой-то методичкой в серой обложке  тот самый номер «Пионерской правды». Статья была обведена мною жирный красной чертой. Мир снова стал цветным и шумным.