Шанс

В тёмной ночи не видно, куда ногу поставить — идешь вперёд, опираясь только на чувства.
После того как писателю поставили диагноз «амнезия», он перестал спать. Все бродил по ночным улицам и смотрел в зажжённые окна чужих жизней. Вот и сейчас он, спрятав руки в карманы, шел медленно по набережной М. И неожиданно его глаза поймали женщину в окне — средних лет, тень от штор старила её, хотя кудрявые локоны создавали силуэт загадочности. Она смотрела вдаль и медленно затягивалась сигаретой, выпуская белый дым и наблюдая, как он растворяется в воздухе. «Какая невыносимая тоска», - подумал про себя писатель. Она одна наедине со своим миром, и нет в нем покоя. Он видел, как ее ум костлявыми руками сжимает ее мозг и она, находясь в тисках его неотихающего эха, пыталась отвлечь свой взор, только чтобы не смотреть в свою бездну. Он отвернулся, ему стало неприятно от осознания, что он подглядел чье-то одиночество. Он шагнул дальше, над ним пролетели несколько чаек и снова его окутал гул редко проезжающих машин и автобусов. Вода отражала тусклый свет от домов и фонарей, отчего загадочный ее блеск завораживал и заставлял задуматься о жизни. Этот город никогда не спал.

Он напрочь забыл, кто он, что любит, что хочет делать и для чего живет. Забыл все, что было в его жизни до прошлой недели, когда его нашли без сознания, лежащего среди книг архива. Сначала он испугался, подумав, что теперь жизнь не имеет смысла, а затем распробовал вкус жизни с чистого листа. Словно он получил второй шанс. Ему сказали, что он знаменитый писатель, но он не чувствовал в себе желания писать. Он вообще никакого желания не мог нащупать. Только странная тяга бродить по ночным улицам и смотреть на чужие жизни. Ему казалось, что люди забыли про жизнь, а ему повезло начать все сначала. Он вновь видел грустные потухшие глаза женщин в окнах и плачущих детей, не знающих ласки своих родителей. Он видел старуху с глазами, полными разочарования и горести за бесцельно прожитые годы жизни. Не было в ней ни веры, ни молитвы, а с губ ее срывались гневные слова всем прохожим. Если бы он умел рисовать, то это была бы картина: женщина, стреляющая огненными стрелами в невинных детей. Да, хорошая идея, нужно найти краски! Он чувствовал,
что его этот город начал теснить.
Кошка перебежала дорогу ему. Он споткнулся и упал, ударившись о мостовую. Пока он вставал, его глаз ухватил какое-то шевеление на каменной лестнице, ведущей к воде. Там кто-то прятался в тени. Любопытно. Он подошел ближе и услышал хриплый голос, обращавшийся к нему:
— Я помню тебя. Три года назад я попросила тебя на мне жениться, а сейчас ты даже не помнишь, кто ты такой. Чертова жизнь с ее загадками и бессмысленным существованием. Ты испортил мне жизнь, и теперь я никому не нужна.
Он было протянул ей руку, хотел сказать, мол, вы ошиблись, но ее тень словно растаяла в воздухе, и он обнаружил себя стоящим прямо у кромки воды. Встряхнув головой, он отошел подальше от края и в еще большей задумчивости побрел в глубину ночи. Тусклые фонари вдоль набережной освещали отдельные лоскуты тротуара, и было видно, что начал моросить мелкий неприятный дождик. Он укутался в плащ, закрыв шею воротником, и ускорил шаг. Задумавшись о встрече с девушкой, он был поглощен внутренним диалогом с ней и не заметил человека, сидевшего на тротуаре. Он едва не споткнулся об него, успев отскочить в сторону.
— Простите, я вас не заметил.
— Да, точно так же, как ты не заметил, как я начал умирать и просил о помощи, — прохрипел мужчина.
Он посмотрел на писателя своими морщинистыми глазами, в которых было столько осуждения и сопротивления, что в сердце писателя закрался тонкой струйкой холодок, и по его спине побежали мурашки. «Какое знакомое лицо», — промелькнула мысль.
— Я просил тебя мне помочь, спасти меня и мои книги, но ты отверг мое желание. Я остался один, никому не нужный, и умер в темноте, не найдя покоя. Ты виноват в том, что я не могу найти дорогу домой. Твои истории никому не помогли. Ты забрал у меня мою жизнь.
Старик — теперь это было видно по его лицу — был безумен, его глаза на выкате источали отчаяние голодной умирающей души. Он схватился костлявыми руками за подол плаща писателя и начал трясти его, тянуть к воде, требуя вернуть его жизнь. Писатель в ужасе отшатнулся. Что за бред? Кто ты? Может, я сплю и мне нужно проснуться? Кто я? Почему он меня обвиняет?! Вопросы как мухи роились над ним, и он не мог их остановить. Почувствовав, как его горло сковал спазм боли, он схватился рукой за воротник и попытался освободить его, чтобы вдохнуть воздуха. Он хотел было спросить человека, уверен ли он, не ошибся ли в нем, как понял, что стоит снова один на тротуаре и ни единой души вокруг. Он чувствовал нарастающее напряжение в голове, словно изнутри его начало вдавливать что-то невероятно сильное. Он крикнул, схватившись за голову! Он стоял посреди ночного города, моросил дождь, но в груди пылал огонь, который было сложно выносить. Он сделал нерешительный шаг вперед, оглянувшись по сторонам. Каждая тень ему казалась живой теперь. Он смахнул капли с волос, нависших над его лбом. Надо идти домой. И он сам с собой согласился. Странное чувство — не знать, кто ты такой. Странное чувство, что ты кого-то обидел, но не помнишь этого. Вина сама собой появилась, хотя до этого момента ее не было. Вокргу стало тихо.
Подняв голову, он заметил силуэт девушки, сидящей на скамейке недалеко. В ночи было не видно ее лица.
— Мой дорогой писатель, — промурлыкала она. — Все писал и писал, пока я кормила тебя и ухаживала за тобой. Ты размышлял день и ночь о бытии. Тебя занимал Бог и великая жизнь, пока я защищала тебя от внешнего мира с его счетами и необходимостью кормить свое тело.
— Ах, дорогой, дорогой, - продолжала она, не вставая с места, - ты даже не заметил, как я ушла, будто и не было меня в твоей жизни. Ты все писал, когда я шагнула с моста. И даже не плакал обо мне.
Она засмеялась звонко, словно колокольчики в дверях храма. У него мурашки пошли по коже.
— Прости меня, — сорвалось с его губ. - Ты можешь мне сазать, кто я?
— Ветер, — прошептала она, и звон ее колокольчиков растворился в воздухе.
Он сделал шаг к ней навстречу и остановился. Да, ветер в его детстве был теплый, сухой и приносил с полей ароматы скошенной травы, соснового леса вдалеке и запах чая из смородиновых молодых листьев.
О, как звала его бабушка, когда хотела обнять! Как он бежал к ней. И вспомнил он, как забыл о том, сколько хорошего сделали для него его родители, как он выучился на писателя и стал усердно работать, забывая иногда есть. И не заметил, как в своем интеллектуальном труде забыл, кто он, как работают его чувства, оставив сухие факты, которые кормили его прожорливый ум. Он вспомнил, как предавал людей ради высшего знания и ставил себя над ними, откармливая гордыню, которая к моменту его 25-летия растолстела до непомерно больших размеров и начала душить и его. Он забыл про стареющего отца и тот умер один в полном одиночестве среди груды ненаписанных книг.
Он почувствовал, как по его щекам бегут слезы. Ему было так жаль, так жаль.
Его слезы ручьями текли в безмолвное тихое море перед ним, которое поглощало его соленое горе, и оно расворялось в нем, находя безмерный покой.
Утром его нашли сидящим на коленях на берегу в бреду. Он промок насквозь и сильно замерз, но, казалось, он этого не замечал. В больнице он стал тих и кроток и все смотрел в окно, на падающие листья. А потом встал. Оделся. Взял маленькую сумку с одеждой, блокнот, ручку и уехал. Уехал дышать сосновым лесом и пить чай из смородиновых листьев, косить траву и помогать людям сажать пшеницу. А вечерами при свете тусклой лампы без абажура он писал повесть о русалке, которая искала свой покой.