Точка другой реальности. 37

37. Раскачка, первый этап.
Я стоял в центре ложбины, ладони чуть подрагивали - не от страха, а от того, что сегодня задача была не про «держать ровно», а про «держать в нескольких местах сразу». Хромов прямо сказал: «Не один щит. Три отдельных контура. И пусть между ними остаётся чистый сектор для манёвра Волкова».
Рядом щёлкнул затвор - снайпер занял правый фланг, но не стрелял: это тренировка, не бой. Слева гранатомётчик проверил позицию у бетонных блоков - тоже без огня. На возвышении станковый пулемёт на броневике коротко клацнул: расчёт подтвердил готовность, но ствол смотрел в сторону, не на нас.
Мия замерла на дальнем рубеже - не для удара, а чтобы видеть, как я буду разделять потоки. Костин и Семёнов заняли свои сектора - не для стрельбы, а для оценки: если щит «съест» пространство, они скажут. Волков коротко кивнул: «Держи три контура. Я пойду между ними. Если хоть один дрогнет - я остановлюсь».
Хромов в гарнитуре дал отмашку: «Старт».
Я не стал ставить один плотный щит. Вместо этого разбил поток на три отдельных контура - будто держу в руках три тонкие пластины, а не одну толстую стену. Первый - на линии прямого прорыва, второй - чуть левее, перекрывая косой вектор, третий - над землёй, на уровне груди, чтобы прикрыть верхнюю зону, если броневик пойдёт с доворотом. Между ними оставил чистые промежутки - чтобы Волков мог двигаться, не упираясь в поле.
Это было архисложно. Каждый контур жил своей жизнью: один хотел «поплыть» вправо, второй норовил стать толще, третий вообще пытался слиться с первым. Я не тянул энергию, я её распределял: чуть сюда, чуть туда, как воду по трём желобам. Ладони будто чувствовали границы каждого поля отдельно: лёгкую вибрацию по краю первого, едва заметное тепло второго, мурашки на пальцах от третьего.
Волков тут же сделал рывок - по диагонали, между первым и вторым контуром. Край первого чуть дрогнул, но я успел подправить: не усилил, а просто выровнял геометрию. Он прошёл, не сбив шаг. Кивнул: «Чисто».
Снайпер не стрелял - он просто держал позицию, показывая, что сектор открыт. Станковый пулемёт тоже молчал: расчёт фиксировал, как контуры влияют на обзор. Гранатомётчик не пускал заряд - он оценивал, не «перекроет» ли щит фланговый сектор.
Потом в наушниках щёлкнуло: «Внимание. Кинетическая угроза. Броневик на разгоне. Цель - прорыв рубежа. Контакт по первому контуру. Оценка прочности».
Сердце дёрнулось. Я видел, как броневик выходит из;за поворота, набирает скорость - и понял: на этот раз касания не будет. Будет прямой удар. Не скользящий, не по касательной - в лоб, всей массой и инерцией. Семь с половиной тонн брони, на полном ходу. В голове щёлкнуло: «Если первый контур не выдержит, геометрия рухнет. Волков окажется под ударом». И я сделал то, чего не должен был: вместо того чтобы держать три поля ровно, я попытался выжать из себя больше. Резко подбросил поток в первый контур, будто хотел сделать его на секунду плотнее, чтобы он выдержал прямой таран.
Броневик ударил. Прямо. В центр первого контура. Вся его кинетическая масса легла на тонкую плоскость, которую я пытался удержать. Щит не «поплыл» и не «пошёл рябью» - он взорвался сразу, без предупреждения, как стекло под кувалдой. Осколки энергии брызнули во все стороны, по коже будто полоснули раскалёнными нитями.
Но не только щит не выдержал - я сам не выдержал. Каналы, по которым шла энергия, перегрузились. Я чувствовал, как по спине, вдоль лопаток, по рёбрам, и рукам будто пробежал раскалённый провод - резкая, сухая боль, как от удара током, только она не гасла, а нарастала. Я пытался «протолкнуть» ещё чуть;чуть силы, думая, что смогу удержать контур, но вместо этого просто сжёг собственные каналы. Энергия перестала течь - она рвалась наружу прямо сквозь кожу одежду и мышцы, била по нервам, выжигая себе новый путь.
Одежда в местах, где проходили каналы, буквально прогорела: на куртке вдоль позвоночника и рук, по бокам появились тёмные, обугленные полосы, прожигаемые светящимися потоками энергии, ткань рассыпалась в пальцах. Запах горелой ткани и мяса, и чего;то еще острого, металлического, ударил в нос.
Первый контур рассыпался в клочья. Энергия ушла осколками, воздух передо мной стал пустым. Я попытался удержать второй и третий, но каналы уже не слушались: вместо чёткой геометрии из ладоней вырывались рваные вспышки энергии, все дальше прожигая себе новую дорогу, поля дёргались, как в судороге. Волков, увидев, что щит ломается, а я застыл с перекошенным лицом, буквально разбрызгивая в разные стороны всполохи резко ушёл в сторону, используя чистый промежуток, который я оставил заранее.
А потом боль стала такой, что я перестал видеть картинку. В глазах поплыло, в ушах загудело. Последнее, что запомнил, - как опускаю обгоревшие руки, как щит окончательно тает, и как Волков кричит что;то в гарнитуру, но слова уже не складывались в смысл.
Группа рванула ко мне одновременно и неловко: Мия подхватила под плечи, Костин и Семёнов взяли за ноги, чтобы оттащить к медпункту. Я не чувствовал их рук - я уже провалился в глубокий болевой шок. По пути куски обгоревшей ткани, омертвевшей кожи и прогоревшего мяса буквально отваливались от тела, оставляя на земле тёмные лоскуты. Никто не хотел смотреть на это, но смотреть приходилось: иначе не понять, как держать, чтобы не навредить ещё больше.
- Держите ровнее! Не трясите! - кричал медик, выбежавший навстречу, явно не готовый к такому развитию событий.
Они дотащили меня до медпункта, положили на каталку, и дальше я уже ничего не слышал.
А на полигоне всё взорвалось криком.
Декан выскочил из наблюдательной будки, лицо серое, губы сжаты. Он шёл прямо на Хромова, тыча пальцем в сторону медпункта.
- Это ты его туда поставил! Ты дал эту задачу! Три контура под кинетической нагрузкой - ты знал, что его каналы не держат такой перепад! Знал!
Хромов не отводил взгляда, но в нём не было вызова - была тяжесть.
- Задача была в разделении потока, а не в удержании прямого удара броневика. Он сам решил добавить мощности.
- Он решил добавить мощности, потому что знал: если не удержит, группа пострадает! Потому что ты воспитал в нём это: «держи любой ценой»! - Декан почти кричал, и группа, которая только что тащила меня, теперь стояла вокруг, не зная, куда смотреть, не зная, что делать. Мия сжимала кулаки, Волков стискивал рацию, Семёнов смотрел вниз на свою ладонь, в которой сейчас остался кусок обгоревшего мяса Игоря.
- Мы отрабатывали слаживание, - тихо, но твёрдо сказал Хромов. - И мы его отработали. Волков прошёл. Щит не сработал как броня, но геометрия дала ему пространство. Это тоже результат.
- Результат?! - Декан резко выдохнул. - Результат - это курсант в глубоком шоке, с выжженными каналами, которого только что волокли по земле, и от него отваливались куски обгоревшей плоти. Вот твой результат.
Тишина легла на полигон, как тяжёлый плащ. Даже броневик замер, расчёт не шевелился.
И тогда вся группа - Мия, Волков, Костин, Семёнов, снайпер, гранатомётчик, пулемётчики - все разом повернулись к Хромову. Не с ненавистью, не с обвинением, а с вопросом, который висел в воздухе: «Это того стоило?»
Хромов выдержал этот взгляд. Не оправдывался. Просто сказал: - Сейчас главное - чтобы он выжил. Остальное обсудим потом.
Группа медленно выдохнула. Напряжение не ушло, но стало другим. Мия первой нарушила тишину: - Пусть медики делают своё дело. А мы… мы будем ждать. И будем готовы, если понадобимся снова.
В медпункте надо мной склонились люди в белом, иглы, датчики, холодный металл стола. Я не открывал глаз. Боль ушла, сменившись глухой, бескрайней пустотой - я был в глубоком болевом шоке и оставался без сознания.
А снаружи, на полигоне, всё ещё стояла эта странная тишина: группа рядом, Хромов под тяжестью слов декана, и понимание, которое никто не хотел произносить вслух: сегодня щит сломался под прямым ударом, но что-то другое - что-то важнее - удержалось.
В этот момент по коридору медблока пронёсся тихий гул - не сирена, не крик, а будто воздух сам расступился. Двери распахнулись, и в помещение вошёл единственный в академии маг класса «специалист» со специализацией восстановления. Высокий, с усталыми, но предельно собранными глазами; на мантии - узкие серебряные нити, обозначающие высший допуск к работе с повреждёнными энергетическими каналами. Он не стал спрашивать лишних деталей - только коротко кивнул медикам, скользнул взглядом по показаниям приборов, потом по моим обожжённым контурам, словно видел не кожу и мышцы, а саму структуру разрушенных потоков.
- Готовьте стабилизацию, - тихо бросил он, не повышая голоса, но все в комнате тут же задвигались быстрее. - У него каналы не просто перегружены - они выгорели до основания. Если сейчас не закрыть утечку энергии, он просто умрёт у нас на руках.
Он положил ладони над моей грудью, не касаясь кожи - и в воздухе потянуло холодом, будто из комнаты выкачали жар. Тонкая, почти прозрачная волна пошла от его рук, обволакивая меня, запечатывая разрывы, не давая остаточной энергии рвать нервы. Это не было исцелением - это была экстренная стабилизация со стороны: чтобы я просто не сгорел изнутри.
Медики переглянулись: присутствие специалиста означало, что шансы есть. Пусть минимальные, пусть ценой долгих месяцев восстановления, но - есть.
За дверями медпункта группа всё ещё стояла в тишине, только теперь в ней было не обвинение, не тяжесть, а ожидание. Они не уходили. Потому что знали: пока есть хоть один шанс, они должны быть рядом.