Ярополк

О том, как имя становится судьбой, а судьба — автобусным маршрутом

Человек, которого все звали Яриком, ехал утром на работу в автобусе триста сорок восьмого маршрута. Автобус был старый, с облупившейся жёлтой краской на поручнях, и каждое его движение отдавалось в позвоночнике глухой дробью. Ярик смотрел в запотевшее стекло и думал о том, что пятьдесят семь лет — это возраст, когда перестаёшь удивляться, но продолжать удивляться необходимо, иначе зачем тогда всё?

Он часто задавал себе вопрос, который так и остался без ответа: что творилось в голове у отца, когда тот выдумал для собственного сына имя, похожее на вывеску древнерусского дружинника? Ярополк. Слово тяжёлое, как наковальня, и такое же холодное. Отец был фрезеровщиком второго разряда, человеком, который умел снимать с металла лишнее, но не умел снимать с себя лишнее — ни запой, ни позор, ни ту лёгкую, скользкую женщину из женского отделения наркологической больницы, с которой его столкнула судьба в общей столовой.

Семейная легенда, надо сказать, была окрашена в те цвета, какие принято считать трагическими, но на поверку оказывалась просто грязновато-бытовой. Отец лечился от зелёного змия, а вместо исцеления подцепил сифилис. Лечился уже от него, и в тот самый день, когда мать Ярика, будучи на сносях, перевязывала в очередной раз ему бинты, он вдруг объявил: «Назову сына Ярополк». Будто имя могло стать щитом. Будто древняя тяжесть могла перевесить ту лёгкость, с которой он изменял, пил и разбивал стеклянный член собственного достоинства о чужие бёдра.

Ярик вздохнул и переложил портфель с одной колени на другую. Автобус качнулся, и в динамике хрипло объявили: «Следующая — Кожевенная». Между объявлениями вклинилась реклама. Голос, пластиковый и бодрый, спрашивал: «Разве таким защитником ты мечтал стать? Разве в этом твоя сила? Разве такой путь ты хотел выбрать?»

Ого. Это было как ожог. Ярик даже дёрнулся, и соседка с тяжёлой авоськой покосилась на него с подозрением. Потому что этот голос попал ровно в ту точку, где у него под рёбрами засело невысказанное. Да, он не мечтал быть сантехником. Он не мечтал платить алименты на двоих детей от прошлых браков и ещё на двух — от Клавдии, которая весит девяносто килограммов и однажды поскользнулась на кухне с кастрюлей кипящей куриной лапши. Он тогда заорал от боли и отчаяния, потому что майка-алкоголичка и растянутые штаны не защитили ни седую грудь, ни то место, которое в молодости он считал средоточием своей мужской силы.

А ведь это был тот же самый кипяток, что и тогда, в больнице. Только тогда обжигал стыд, а теперь — горячий бульон с морковкой. Кипяток, кажется, стал лейтмотивом его жизни. Кипяток в капельнице отца, кипяток на кухне Клавдии, кипяток этого голоса из динамика, который спрашивает, тем ли путём он идёт.

Ярик глянул на свои руки. Руки сантехника — это руки, которые знают всё о грязи, о ржавых трубах, о том, как вода уходит, но не знают о том, как уходит время. Он вспомнил ту женщину, кладовщицу с межрайбазы, которая была частой гостьей в наркологии и которую периодически «выводили из пике». Она говорила отцу: «Без него лучше ощущения». И отец слушал, потому что хотел ощущений. А получил — три недели в кожвендиспансере и имя для сына, которое теперь, спустя полвека, звучало как приговор.

Но ведь и у него самого, у Ярика, было то же самое. Он тоже слушал женщин, которые говорили о чувствах, а не о резиновых изделиях. Он тоже хотел тепла, а получал кипяток. И теперь вот — ипотека, две дочки от Клавдии, и утренний автобус, в котором рекламный голос бьёт точнее любого диагноза.

«Только бы ещё раз прокрутили, — лихорадочно подумал он, — надо записать телефон. Надо успеть».

Он потянулся в карман за огрызком карандаша, и тут автобус резко тормознул. Карандаш выпал, покатился под ноги пассажирам, и Ярополк, пятидесятисемилетний мужчина с лицом, изрытым морщинами, как старая карта местности, нагнулся за ним. В этой позе, согнутый, с лысой макушкой, выставленной на всеобщее обозрение, он вдруг отчётливо понял: никакой телефон не поможет. Потому что тот путь, по которому он едет, он уже выбрал. Не в автобусе. А тогда, когда принял имя, которое отец дал ему в наказание и в награду одновременно.

Ярик выпрямился. Карандаш был сломан. Реклама закончилась. Автобус въехал в тоннель, и стало темно, как в запертой квартире, где лопнула труба и вода заливает соседей снизу.

«Ярополк так Ярополк», — мысленно сказал он себе и улыбнулся той странной улыбкой, с которой люди принимают неизбежное.

Остановка была его. Он поднялся, протиснулся к выходу, и двери открылись, выпуская его в утро, которое ничем не отличалось от тысячи предыдущих. Только в груди чуть саднило — там, где голос из динамика оставил свой след. След, похожий на ожог. Или на имя.

---

Вот так и живём, — подумал Ярополк, затягиваясь сигаретой на остановке. — С чужими именами, с чужими болезнями, с чужими женщинами, которые льют на нас кипяток. А мы едем. И каждое утро нас спрашивают, тем ли путём мы идём. И каждое утро мы не знаем, что ответить.