Гештальт

Да кто его знает, как это получилось.. До сих пор казалось, что она и не смотрела на меня – эта хорошо, дорого крашенная блондинка из обеспеченной семьи, живущая с родителями в новом доме в самом центре города, да еще встречающаяся с моим институтским приятелем. Она была утонченно красива, тонка, заканчивала французское отделение, наизусть читала Бодлера в оригинале, уже не однажды бывала за границей, одевалась во что хотела, а не как придется, и с Кольтером встречалась, кажется, во многом потому, что он был ее сосед – и значит, тоже из обеспеченной семьи.
В эти далекие нулевые разница между вновь зарождающимися сословиями начала проявляться все быстрее и явственнее. На определенных улицах селились уже только определенные фамилии, парковки начали огораживаться, появились домофоны, у определенной молодежи начали водиться невиданные доселе карманные деньги, составляющие у людей победнее месячный доход семьи, потом и собственные машины. Но главное – во взгляде этих молодых людей появилось нечто новое – эта неосознаваемая еще ими самими, но уже вполне очевидная спесь нуворишей первой волны. Их было немного, но держаться они предпочитали тесными группками, и чужие там почти не приживались.
Кольтер был из семьи госслужащих, больших денег ему не давали, держали в строгости, особенной протекции не сулили, и его пролетарское воспитание не давало ему так очевидно отделять себя от нас, интеллигентской бедноты. Другая была Пенка. Она, дочь успешных коммерсантов, держалась холодно, особняком, лишний раз не появлялась в нашей компании, никогда не пила то, что пили мы, курила слишком дорогие длинные сигареты и даже старалась без нужды не встречаться ни с кем взглядами, явно не понимая, что общего у Кольтера может быть с нами всеми, которые скидывались на бутылку водки по праздникам, а большей частью не могли себя ничем занять и ничто другое себе позволить, кроме бесцельного шатания по улицам.
Но однажды у него на кухне мы устроили пир получше, побогаче обычного. Белая ночь не заканчивалась и манила своей томной вечностью, на столе были закуски и «Мартини», даже белый шоколад и какие-то фрукты – невиданная роскошь для молодежных вечеринок! И тогда она впервые посмотрела на меня прямо и открыто, изучающе. И я был вдохновлен. Громко и находчиво рассказывал о своей новой работе, интересной и важной, пересыпая все газетными новостями. И все слушали и смеялись. А она все смотрела, только немного улыбаясь краями губ.
Почему мы пошли на перекур на дальний балкон только вдвоем с ней? Как это вышло? Как, из чего сложился этот неожиданный поворот судьбы, который секунду назад нельзя было вообразить ни в каком опьянении? Почему никто не присоединился к нам для компании? О чем мы говорили там, у открытого окна, – люди, которые до сих пор редко обменивались даже и приветствиями? Как можно было за время одной сигареты почувствовать то роковое, что так отчаянно толкает людей друг к другу? Кто из нас сделал первое движение навстречу? И главное – как это все одновременно потом сделали вид, то ничего не произошло, когда мы после долгого и страстного поцелуя, откинув легкую штору, покидали балкон и вдруг увидели, что все это время Кольтер лежал на диване в темноте комнаты и молча наблюдал за нами? Ссоры не было, веселье продолжилось, не было, кажется, даже чувства неловкости – просто мы втроем сделали вид, что случившееся нам всем показалось.

– Выходит, ты тоже восемнадцать лет думал об этом? – написала она мне однажды зимой после коротких и бурных приветствий, возникнув вдруг из ниоткуда и немедленно постучавшись «в друзья».
– Такое не забудешь. Мы общались потом еще, конечно, но недолго. Понятно, он так меня и не простил. А потом уже и мне было не надо – сколько можно извиняться? Можно подумать, он жениться на тебе собирался. Но целовалась ты очень хорошо..
– Ты тоже. Нет, не собирался. Он заделал мне ребенка и свалил в Вологду. А у меня случился выкидыш. Вот так..
Через три месяца она, узнав, где я живу, купила квартиру в моем городе и немедленно примчалась. Ночью мы лежали на широкой тахте у камина. Она, облокотившись на локоть, лохматила мне волосы и что-то все рассказывала, рассказывала..
– Помню, на даче ты рубил дрова, а эти маменькины сынки, не способные ни на что, с завистью и злостью смотрели на тебя. Мне даже кажется, им хотелось, чтобы ты себе по колену ударил, но у тебя так ловко все получалось. Иначе, видимо, мы остались бы и без шашлыка, и без чая, и без бани. Помнишь?
– Помню, что рубил дрова.. Но мне казалось, ты даже подсмеивалась тогда надо мной – вот, мол, слесарю слесарево.
– Много ты понимаешь! Обожаю, когда мужчина что-то может делать руками! А кроме тебя никто не мог. Мне хотелось тогда же кинуться тебе на шею!..
– Ну, теперь что-то начинает проясняться..
– А ты знаешь, что они все запрещали своим подругам, нам то есть, общаться с тобой наедине? Не после того эпизода на балконе, а и вообще. А уж после того – подавно.
– Ой, можно подумать, кто-то был лучше. Кольтер один твой чего стоит.. Но, если по-честному, до тебя была Холодова, которая сама же Кольтеру все и рассказала про нас с ней, до нее была невеста Гордея, которая на его отвальной в армию завалила меня в постель.. В общем Кольтеру было, за что переживать, Пенка. Дикое время.. Но все-таки – как это случилось? Ты понимаешь что-нибудь? Мы с тобой были еле знакомы..
– Не знаю. Правда, не знаю. Захотелось. Но мы должны закрыть это, невозможно же думать об этом еще восемнадцать лет, – она откинулась на спину и начала торопясь стягивать с себя джинсы, задрав ноги к потолку.

Уехала она через два дня. А через месяц продала квартиру.

2026 г.