Мэри Уолстонкрафт

Мэри Уолстонкрафт умерла так, как и жила — неудобно, не вовремя, оставив после себя незаконченные рукописи и скандал, который пережил её на столетие. Родильная горячка унесла её через десять дней после появления на свет дочери, той самой Мэри, которая потом напишет «Франкенштейна» и будет носить фамилию Шелли, но никогда не узнает материнского голоса .

Она родилась в 1759 году в Спиталфилдзе, в семье, где отец проматывал состояние и бил жену, а девочка ложилась спать у двери материнской спальни, чтобы защитить её . Эта деталь — ребёнок на полу перед дверью — кажется мне ключом ко всему, что она потом написала. Вся её философия выросла из этого лежания на холодном полу: убеждённость, что слабого нельзя оставлять одного, что разум не имеет пола, что унижение — не естественное состояние, а навязанное.

В двадцать восемь она уже была автором «Мыслей о воспитании дочерей», в тридцать три — «Защиты прав женщины», книги, которая сделала её тем, чем она остаётся до сих пор: неудобной фигурой, которую цитируют, но редко читают целиком . Она писала: «Я хочу, чтобы женщины имели власть не над мужчинами, а над собой» . Это не лозунг, а признание в усталости — от того, что женщине приходится тратить силы не на жизнь, а на сопротивление.

Её личная жизнь была чередой ошибок, которые она не скрывала. Роман с художником Генри Фюсли, потом с американцем Гилбертом Имлеем, от которого родилась дочь Фанни, потом брак с Уильямом Годвином — философом, предтечей анархизма, человеком, который после её смерти издал мемуары о ней, полные такой откровенности, что репутация её была уничтожена на сто лет . Годвин не понимал, что делает. Он думал, что рассказывает правду о женщине, которую любил. Он рассказывал правду о женщине, которую общество не было готово принять.

В «Защите прав женщины» есть фраза, которая звучит как приговор: «Усвоив с младенчества, что красота — это женская власть, разум принимает форму тела и, блуждая по своей позолоченной клетке, пытается лишь украсить свою тюрьму» . Это не риторика. Это описание того, что она видела вокруг себя — и в себе тоже. Она знала, что и её собственная жизнь была попыткой вырваться из позолоченной клетки, и знала, что вырваться до конца не удалось.

Английский критик XIX века писал о ней: «Смелый дух, дерзкие полёты, высокие притязания и презрение к санкционированным мнениям» . Смелый дух — да. Но за этим стояла женщина, которая писала по ночам, потому что днём нужно было зарабатывать, которая переводила с французского, чтобы прокормить себя и сестру, которая убедила Элизу бросить мужа и младенца, потому что послеродовая депрессия казалась ей достаточной причиной для бегства . Она была неудобна не только для общества, но и для близких.

Я думаю о ней как о человеке, который всю жизнь пытался привести в согласие мысль и тело — своё тело, которое болело, уставало, рожало, умирало. Она утверждала, что женщины — разумные существа , но сама была существом, чьё тело постоянно напоминало о своей реальности. Может быть, поэтому её философия такая страстная: она писала не из головы, а из живота, из тех мест, где больно.

«Напрасно ожидать добродетели от женщин, пока они не станут в какой-то степени независимы от мужчин» . Эта фраза — не манифест, а диагноз. Она видела, как зависимость развращает, как необходимость нравиться делает лживым, как отсутствие выбора превращает человека в украшение. И она знала это не понаслышке.

Она умерла в тридцать восемь лет, оставив после себя несколько незаконченных рукописей и младенца, который переживёт её на пятьдесят четыре года и напишет роман о человеке, созданном из мёртвых частей. Мэри Шелли не помнила мать — но, может быть, «Франкенштейн» и есть попытка собрать её из того, что осталось: из писем, из книг, из рассказов Годвина, из той странной, неудобной, неоконченной жизни.

https://t.me/Musat71  ссылка на ТГ канал