Укор

I

Сегодня чудесный день для прогулки, но вместо этого я собираюсь пройтись не до парка, а до дома своего друга. Михаил просил меня прийти сегодня к нему. Посидим, побеседуем, а также, я, скорее всего, буду оценивать его новое литературное творение. Что это будет, я заранее не знаю. Может, поэма, может, книга или стихи.

Михаил в свои 25 лет довольно состоятельный и начитанный молодой человек. С письма он имеет хороший доход, так как пользуется своей популярностью, которая охватила его однажды, после «лучшего» романа. Многие хотели быть как он, мечтали иметь такие же знания, литературный опыт и, конечно, красоту. Манера речи, однако, отличалась от слога в книгах. Но это суждено было увидеть лишь мне, ибо лишь я был самый близкий его друг, я, соответственно, и замечал значительные (на мой взгляд) различия в ритме и голосе.

Сам я не обладал какими-либо невероятными способностями (нельзя забывать о способностях Михаила писать и нестандартно, все же, мыслить), и мое мнение о его книгах в сущности не было весомым. Однако Михаил убеждал меня в том, что моя точка зрения важна для него. Он выбрал для себя искреннего читателя, и это, по-видимому, я.

Почему же все-таки я? Я познакомился с Михаилом пять лет назад. Он тогда начинал издаваться, как совершенно новый писатель, и сильное признание не получал. Впервые мы встретились в библиотеке. Он как-то завязал беседу о себе. А я в то время о нем не слышал ничего. После он дал мне прочитать некоторые свои произведения и после моих оценок стал показывать то, что еще не издал. Я не только занимался оценкой и критикой, но также помогал находить темы для книг. Так мы и стали друзьями. Более, как мне известно, у Михаила подобных мне товарищей нет.

И пускай состояние Михаила было большим, пускай его ждали на вечерах, любили стиль и вкус. Пускай он был фаворитом у многих, была в нем одна загадка. Нет, я бы назвал это убеждением. Он ненавидит себя.

Михаил говорил мне об этом в своем письме, но точную причину ненависти так и не называл. Я спрашивал: «не от какой-ли ошибки?», но нет. По всему его виду можно было увидеть, что дело тут намного выше (в данном контексте «ниже»). Может, я не распознал его чувства в этот момент, так как он был в кафе со своей Анастасией и не хотел производить впечатление о том, что что-нибудь да не так? Или я недостаточно проницателен, чтобы понять чувства такой тяжелой личности. Я все убеждаю себя, что ненависть произошла из-за скромного убийства в жизни Михаила, из-за которого он не может смириться. Но крови нет, я в этом более чем уверен. Стал уверен, после некоторых соображений. Но сейчас не о них.

Все признание произошло неделю назад в форме письма, в котором единственный раз он признается мне в том, что ему «тяжело». Причину же, все же не говорит:

«Дорогой мой друг и верный товарищ. Я вам пишу, потому что некому более. Кто, как не вы, вытерпите меня с моей ломанной фигурой речи? Кто, как не вы, разберете слова в этих каракулях? Будьте смиренны, только вам я могу доверить свой воз мыслей.

(Здесь на мгновение существовал целый абзац, но тот был замазан чернилами автором полностью, и ничего нельзя было разобрать.)

Сейчас я пьян, но перо в руке крепко зажато пальцами, и я готов писать вам. Кажется, я вам уже писал об этом? Я ужасен, я не хочу видеть все это! Мне противно все! Опостыло отражение, надоели руки, мелькающие постоянно пред глазами. Мне противно все!

Зачем же я вам все так пишу? Вы знаете, я не так умен, не так уж красноречив. Но ведь всех это устраивает, будто бы. Все и не видят худобы. Я словно и не… (замазано.) А я все вижу и болят мои веки от такого видения.

Не думайте, что я пьян до безумства, также, как и не думайте, что мои развязанные алкоголем руки пишут вам из-за глупости. Я уважаю вас. Я сознался бы после все равно. И все еще вполне готов мыслить. Возьмите же эти слова со всей серьезностью.

Еще раз! Меня не видят, мне повезло однажды показаться в свете, как ангелу. И все полюбили меня как античную фигуру, не зная, что может я и есть она, но уже без головы, ног и рук. Я сам себя считаю хуже статуи.

Мне все холодно становиться… Рука дрожит, писать тяжело. Я признаюсь вам в своем уме, в мысли. А теперь корите меня. Ибо я этого хочу.

Ваш друг Михаил.

P.S.

Я всё плохо пишу… У меня не клеятся слова. Но о чем же я? Надеюсь, вы меня поняли. Я прошу вас прийти в мой дом 15 числа к шести, хотелось с вами договориться о саде.»

На этом и кончилось откровение. Сегодня, наконец, тот день, когда Михаил ждет меня к себе. Где-то в письме многое было зачеркнуто. Потерян абзац (о чем я уже писал) и множество прочерков (о которых я упоминаю уже вне письма.)

Михаил велел приходить в шесть, я же пришел к пол шестому. Изначально, выходя из дома, думал, что опаздываю, но вышло совсем по-иному. Постучавшись первый раз, я не услышал какого-либо шевеления в доме. Тогда стал стучаться сильнее. Тут замочная скважина и начала издавать звук открытия, шевеления механизма. Из-за двери выглянул слегка загруженный, но более чем веселый Миша.

— Здравствуй, Михаил, — произнес я, после некоторого нашего взаимного молчания.

— Здравствую.

Он показал жестом, что я могу пройти внутрь. Когда же оказался в доме, почувствовал запах старых книг, листов бумаги, а еще жаренной курицы. Множество листов, как всегда, были разбросаны по разным углам. Свертки бумаги находились как в мусорном ведре, так и на рабочем столе, на рабочей зоне. Все как всегда, единственное, что меня смутило, — это грохающие и стучащие звуки с чердака. Я сразу понял, когда постучался впервые, вероятно, Михаил счел это с очередными стуками извне.

— Что это за звуки? — поинтересовался я (они все еще смущали меня).

— Стук? А, стуки. Это летучая мышь. Глупая мышка.

— Летучая мышь? Потрясающе, как она к тебе попала?

— Очевидно, нашла отверстие в крыше, втиснулась в него и теперь барахтается у меня на чердаке.

— И давно это происходит?

— Наверное, дня два.

— Почему же ты ее не прогонишь?

— Мне она не мешает. Ну, стучит. Ну и пусть стучит.

— А она не помрет? Смердеть же будет.

— Вылетит обязательно.

По странным стечением обстоятельствам мышь действительно утихла, и была надежда, что она вылетела. Михаил начал разговор:

— Там в кафе ты застал меня и начал вопросами о письме.

— Да, ты ответишь на них?

— Я был с дамой, а ты, неизвестная личность, врываешься и ставишь меня в неловкое положение.

— Я думал, ничего страшного.

— Нет, так не делается. Понимаешь, я назначил день, когда мы это должны, по-твоему, обсудить, но ты лезешь тогда, когда не имеет смысла. Знаешь, да и в принципе в этом письме я сказал все, что требуется. Я написал, так как есть: я ненавижу себя. И если ты думал, что вживую мне будет неловко это сказать, то ты совсем не прав. Я готов позволить себе сказать то, что в действительности считаю нужным.

— Но что это вообще значит? «Ненавижу себя». Для чего же мне эта информация, когда ты не говоришь причину этой ненависти?

— Эта информация, как ты говоришь, нужна тебе для предстоящего. Я же не говорю тебе всегда: «я пью кофе в двенадцать утра». Я не говорю это не потому, что это факт, а потому, что это тебе ничего не принесет. Это не семя, это плод. А моя ненависть куда гаже, чем плод.

— Я все равно не понимаю ничего. Я думал, что ты собираешься посвятить меня в какую-то тайну. То, что имеет вес.

— По-твоему, это не имеет вес? Все имеет вес. Ты же и мне не говоришь о том, что ненавидишь себя. А ты, может, и не любишь себя. Так вот, когда ты поймешь свое несчастье, тогда сразу и ощутишь вес.

— С чего бы мне не любить себя? Я считаю себя и тебя, между прочим, хорошими людьми. И этого достаточно, чтобы любить себя. Мне-то уж точно.

— Ну, ты, может, и любишь себя. Все-таки глупо полагать, что каждый способен на самобичевания.

— Ты бичуешь себя?

— Конечно, нет, мне это не нужно. Но у меня своя ненависть, свой укор. Мне достаточно ощущать его.

— Как вообще можно себя ненавидеть без причины? Если ее все же нет, как ты утверждаешь?

— А как можно любить себя без причины?

— А разве нет причины? У тебя такая слава, такая внешность. А ты все это обесцениваешь.

— Нет, не я. Все и без меня цены своей не носит. Кто называет-то цену?

— Да не надо называть ее. У каждого цена своя, но нет чего-то, что не стоило бы ничего! Даже бедность и та чего-то стоит. У каждого своё счастье, и твое счастье, в смысле состояния, конечно же, велико. И стоит велико.

— Мое счастье? А разве счастье существует? Ты притягиваешь совсем не те темы. Но для ясности я тебе разжую. Понимаешь, люди приняли счастье как субъективность. То есть один может быть счастлив за то, что имеет деньги, а второй — за то, что имеет любовь. Но есть ли тогда вообще это «полное счастье», если его нельзя обусловить каким-то единым достоянием? Мой ответ: нет. Тут легко уловить: представим счастье не счастьем в привычном понимании, а в виде обычной радости, ну или сильной радости. В таком случае, если забрать у первого объект радости (деньги), то он станет несчастлив, также, как и если у второго забрать свою радость (любовь к кому-то/самого человека). Видишь? Счастье в моем понимании — это то, что объективно лучшее для любого и то, что отбить невозможно. Но если сравнить это с тем, что люди называют счастьем, то окажется, что все отнять можно, и теперь никто не счастлив. Все это радость, радость, которую, конечно, нельзя принимать за обычную, заурядную, но и превозносить до счастья было бы неправильно.

— Что тогда вообще будет счастьем? Как же это, все несчастны? Ты, видимо, болен. Может, тебе стоит оставить эти мысли и сходить просвежиться?

— И сейчас ты хочешь уйти от темы! А так ждал моих изречений. Счастье. Я думаю, когда человек достигает настоящего, полного счастья, то дальше и жить ему не нужно. Если счесть это за самое лучшее в жизни, то для чего же жить дальше? Поэтому счастье в моем понятии — это либо переживание этого счастья до скончания жизни постоянно, либо скончание жизни.

— И все же ты болен.

— Я смирился.

Все это он произносил практически без эмоционально и со всей серьезностью. Он и всегда имел черту меланхоличного человека, но сейчас был особенно тверд. Пока он говорил, несколько раз повторялся шум из чердака, который его никак не напрягал, но мне досаждал. Домработница прибиралась в смежных комнатах, я замечал ее мельком, когда та проходила в коридоре. Пару раз я все же на нее отвлекался и многое не учел из монолога Михаила, но это никому из нас не мешало.

— Ладно, я понял тебя, — заключил я, потому что терпеть этих разговоров больше не хотел, — для чего же ты в самом деле позвал меня?

— Рад, что ты интересуешься! Я хотел, во-первых, предложить тебе на прочтение поэму, во-вторых, позвать завтра к себе на дачный сад. — Вот какой сад он упоминал в письме! — Поэма вот, — он бросил листы с поэмой на столик возле

меня, — а сад… а в сад я зову тебя завтра к восьми утра. Я зайду за тобой в семь, и мы за час, думаю, дойдем.

— Поэму, конечно, почитаю. Прямо сейчас? Могу и сейчас. А сад. Да, пожалуй, и могу. Да, готов помочь.

— Спасибо.

Поэма представляла собой какой-то плач. Не пойму, что в нем (в Михаиле) пробудило такие строки, практически бессвязной рифмы, но пускай это было и красиво (по крайней мере, я считал это красивым):

«Грязь»

«Я весь в белых одеяниях,

А в руке моей —

Ком грязи,

Промокший и густой,

С камешками и веточками,

С червями и стеклышками.

И я держу его,

Как будто в руке не грязь,

А целый мир.

Гниющий и расплавленный.

Ох, зачем вы меня оставили

Здесь на этом поле?

Все колосья погорели,

Оставили за собой серую пепельницу.

Как горько смотреть

На все, что горит,

И больно гореть

Ото всего, что горит.

И чувствую я, как что-то

К горлу подступает —

Такое грязное и мокрое.

И ведь это не плач,

А тошнота невыносимая.

От сердца отвалила,

Когда солнце грело,

Когда солнце палило.

Эх, теперь маленькая мельница

Совсем одна стоит на склонах базальтовых.

Солнце жжет, как красная медведица.

Маленькая, скромная, плачущая мельница.

И ночью, лежа на земле,

На выжженной траве на этой,

Я слышу плач и рев растущий

Грустящих в доме жерновов.

И солнце все сильнее палит,

Но снова грязь в моей руке,

Разбавленная водой до густа.

И мажу холод по спине.

Теперь она спасет меня от света.

И не сгорю я как зерно.

Красивый вид красивой грязи,

Мне в глазки светит как в стекло.

Смотрите, дерево! Какое красивое и зеленое.

Но нет, это совсем не чудо.

Это просто все, что осталось.

Рифмы не осталось,

Да и не было ее.

Меня все люди,

Казалось,

Заставили избивать себя хлыстом.

Отождествлял себя с природой,

Но люд пришел и нагнетал

И заставлял ее — природу —

Гнить ужасно, как я сам.

О, боль. Какая боль смеётся!

Довольно мусора совсем.

Убийцы, коих так излюбят,

Зовут, которых всех ко всем.

Убийца убийцу тычет копьем,

Как тычут люди друг в друга мечом.

Зачем вы мне грязь вернули в дом?

Кричали все: «Убьем, убьем!»

Сдержали слово,

Закололи,

Но помогло ли это вам?

И урбанизм теперь не скуден.

Меня же нет, но я же там.

И грязь со мной,

Она лишь помогала.

И лишь она любила…

И лишь она знала:

Кого любить, зачем?

Шаловливые мои

Маленькие,

Уродливые, пьяные

Заиньки.

Совокупляйтесь!

Плодитесь!

Плодитесь, пока поля плодоносят,

Пока страшное поле

Пустое и маленькое,

Без меня.

Темное и серое,

Одно одинёшенько,

Мертво и мертвёхонько.

Спасибо тебе,

Моя мельница!

Опять жернова заплакали.

Одни остались.

Зерно не мелется,

Зерно не живет.

Как и люди,

Как и грязные, подлые,

Пьяные, малые

Заиньки.

Слово в слово.

Но кто забудет,

Тот пусть продолжит.

Жить.

Жить.»

— Я написал это несколько лет назад. Мне все казалось, что это ужас для ушей. Но я решил показать сейчас, потому что давно мозолит глаза, — прервал мое чтение Михаил.

— По моему мнению, звучит красиво. Выпускай, всё это опять излюбят.

— О, нет, я показал тебе не для того, чтобы решить судьбу этих листов, нет, это все я тебе показал затем, чтобы не только я о этих строчках знал. Просто интерес.

— Как знаешь, но я считаю, что нужно печатать. Ты больше ничего не писал из книг?

— У меня есть одна идея, я записывал черновики, но однозначно не могу сказать, про что это будет. Это вроде абсурдных идей. Я все отталкиваюсь от творчества Франца К., я близко располагаю его творчество к себе и хочу написать что-нибудь подобное «Приговору».

— На это я тебе не могу сказать ничего, я не читал Кафку.

— Очень, очень зря. Может, я дам тебе какую-нибудь книжку… М-м, что скажешь о «Процессе»?

— Я, наверное, откажусь, понимаешь, мне сейчас не до чтения.

— Погружен в работу? Но я все равно дам тебе ее, грядут выходные, тогда и почитаешь.

Он протянул мне зеленую толстую книгу в твердом переплете. Я открыл содержания и в нем заметил множество разных произведений. Глазами зацепило: «Он», «Гигантский крот», «Посейдон», «Ночью», «Превращение», «Нора». Если честно, меня не привлекла эта книга — ни своим видом, ни названиями, да и сам Франц К. мне не был никогда симпатичен, но я все равно взял ее, зная, что иначе от меня не отстанут.

— Спасибо, Михаил. Когда-нибудь прочитаю.

— Не за что. Может, тогда ты и начнешь понимать мое письмо.

— Я и так его понимаю получше многих, думаю, мой взгляд не изменит этот писатель.

Он промолчал, я тоже поддержал это молчание. Я продолжал стоять, а он внезапно начал собирать листы с пола и складывать их в стопки на стол. Я отставил книгу и начал ему помогать, но в это же время летучая мышь начала особенно усердно стучаться. Меня все сильнее это раздражало, и тогда я решил сделать все сам, раз Михаилу все равно. Я вооружился шваброй и начал двигаться в сторону лестницы на чердак. Домработница заметила это и начала мне что-то говорить:

— Там замок заедает, нужно дернуть сперва вправо до середины, а затем вдавить его и докрутить. По-другому не откроется.

— Спа-си-бо, — отвергнул ее добродетель и продолжил движение вверх.

Но, когда подошел к замку, то мне все же пришлось поступить по советам Элизы (так звали домработницу). Наконец, люк был раскрыт, и оттуда сразу вылетела мышь. Я не ожидал такой скорости и мной брошенная швабра упала на лестницу, чуть не ударив мне по ноге. Сам я начал падать назад, но ухватился за поручень. Мышь же теперь стучалась о стены внутри дома. Раздался крик Элизы, но его все проигнорировали, она убежала. Я же, схватив швабру побежал за мышью. Она же (мышь) залетела в комнату Михаила, и, когда я только забежал внутрь, я увидел, как Михаил держит ее одной рукой за шиворот, а летучая мышь вся извивается, шипит, и машет крыльями. Михаил сразу потащил ее к выходу и открыв дверь подбросил ее вверх, та, падая еще 3
 вспорхнула и улетела в деревья.

— Как красиво она полетела, — произнес Миша. Его глаза так и сверкали, зрачки зияли, белки захватывали солнце и отражали его в бликах. — Это мне напомнило случай, когда я был в Германии. Тогда я жил в одном деревянном домике, в котором еще жили трое господ. Первый гордился своей конфетной фабрикой, второй писал стихи, третий же был простой студент, как я в то время. Первого звали Ульрих, остальных — Элиас и Финн соответственно. Так вот, сидел я с Финном и Элиасом в гостиной на первом этаже, хозяйка Дороти потчевала нас пряниками (lebkuchen, как она говорила). В это время мы услышали крик Ульриха. Он сбежал по лестнице и кричал на английском (он был из Америки), что его укусила летучая мышь. Сперва нас это рассмешило, но потом оказалось, что Ульрих заразился бешенством. Спустя месяц он умер. Или еще раньше? Я забыл. Но он умер. Так вот, с тех пор Финн, как самый младший, стал закрывать окна всегда. А тогда было лето, жара, и он всегда потел и сгорал. Мне же с Элиасом до мышей было все равно, поэтому мы теперь смеялись над Финном, который из-за какой-то случайности стал предан своим убеждением. После этого он, наверное, никогда окна не открывал.

— Да… действительно забавно, — иронически произнес я. Думаю, я понимал Финна в этот момент.

— Что ж, дружище. Думаю, тебе пора. Уже поздно, а завтра рано вставать. Не забудь про сад, пожалуйста. Мне нужна твоя помощь.

— Обязательно, спасибо за сегодня, я пойду.

Он проводил меня до двери, сам через порог не переходил, облокотившись на одну сторону дверного проёма. Мы пожали руки.

-Спокойной ночи, Михаил, - и отвернувшись, я отправился домой. А еще у меня было ощущение, что он машет мне, но я не повернулся, чтобы проверить.


III

Дома я еще обдумывал сегодняшнюю ситуацию с летучей мышью, напугавшей меня. В тот момент я действительно боялся, но сейчас я понимаю, что Михаил, разбавив обстановку своей легендой, как-то обесценил суть моей боязни, и после этого я действительно почувствовал, что страшиться было нечего. Когда я зашел к себе домой, я ощутил внезапную слабость в ногах, еще держа в руках данную мне книгу, шаркал до спальни. Книга была действительно толста и тяжела, поэтому я, положа ее на стол, испытал некоторое расслабление, затем опустился (положился) на кровать сам. В окне солнца уже не было. Занавешенное шторами окно зияло маленькой щелкой, и оттуда проглядывалось все звездное небо и вся луна во всей ее желтизне.

День был жарким, и я свернул всю свою пропотевшую одежду, отбросил ее в дальний угол комнаты. После этого заметил, что хочу есть. У меня было два клубня вареного картофеля, и их я быстро съел, не оставив на завтра ничего. Утром поем, наверное, яичницу.

С такими мыслями я все же решил пойти спать. Немного подумав о завтрашнем дне, я смог уснуть крепким сном. Ночью меня пару раз мучила жажда. Она заставляла вставать и идти за водой на кухню (то есть пройти 3 комнаты, что равнялось десяти метрам), за это время сон мог быстро улизнуть, тогда спать было бы невыносимым, а на утро могло захотеться спать, но мне повезло, и все походы я был сам как во грезах. Последний раз, когда я вставал, было в четыре утра, тогда я подавил желание пить и уснул с пересохшей глоткой.

И вот утро! За мной, как и полагалось, зашел Михаил в семь часов, и мы выдвинулись в путь. Я надел темно-зеленые рабочие свои штаны и старую пожелтевшую рубаху, а Михаил был в брюках и тоже в рубахе, но уже с синими полосами. За спиной его сидел мешок, внутри хлеб, и завернутый в бумагу жареный кусок мяса, а в руках он нес ведра, сложенные в стопку по четыре ведра с каждой из сторон. Я попросил себе четыре ведра, и он мне их предоставил. Мы продолжили путь.

— Ты вчера почитал хоть что-то? — поинтересовался Михаил.

— Нет, я пришел домой уже поздно и решил спать.

— Значит, не сегодня мы обсудим К.

— Да, не сегодня. — Немного погодя, продолжил разговор: — А с чем тебе нужно помочь в саду?

— Ты никогда не был у меня? У меня кусты малины там. Их много, в одиночку я не смог бы их собрать за день (да, даже за три дня), а жара невыносимая, переспевают плоды и нужно продавать их, пока не поздно. Ты не волнуйся, я тебе за работу могу ведро малины отдать!

— Малина. Ты не беспокойся, я помогу и так, тем более что по вкусу малину не выношу.

— Совсем? Ты действительно не ешь малину?

— Не люблю. В детстве любил, а сейчас не нахожу в ней чего-то вкусного.

— Зря, зря. Малина полезна.

— О, что мне с этой пользы? Я не отказываюсь помочь собирать, просто не прошу мне отплачивать за труд. Ты говоришь, на продажу? И давно ты заделался торговцем ягоды?

— Только с этого года. У меня была прабабушка Марфа, она и завещала мне сад. Этой зимой ее не стало, сад перешел мне. Но не могу же я бросить его, поэтому хожу и ухаживаю. В этом, знаешь ли, существует какая-то романтика. Для меня тем более, так как сад знаю с детства. До этого я лишь поливал кусты и выдергивал лишнюю траву, а сейчас пора пожинать свои плоды.

— А твоя прабабушка тоже продавала ягоду?

— Конечно.

— И что, она сама все собирала и делала?

— Конечно, нет. Когда она была жива, ей помогали родственники. Дети, внуки, я тоже помогал, но чаще всего не принимал участие в сборе урожая. А после смерти оказалось, что никому сад и не был нужен. Все помогали лишь из любезности. Но вообще-то я находил в этом саде какое-то великое дело, сад приманивал своей красотой, свежестью, чувствами… Зря вы все же не любите малину. Вам именно вкус ее ненавистен?

— И вкус, и запах противен. Вообще, понимаю вас, должно быть, у вас много воспоминаний из детства, связанных с этим садом, мне, должен признать, стало даже интересно на него поглядеть.

— А яблоки любите-с?

— Яблоки люблю.

— У меня еще и две яблоньки есть, но они еще не поспели. Будьте уверенны, я вам принесу яблок, когда они созреют и станут сладкими. Они всегда сладкие, розовые такие, а сладкие. Вам понравиться.

— Вы мне прямо угодить хотите этим садом? Ха-ха. Но я же не обязан любить его так, как вы его любите.

— Зачем же вам его предпочитать? Нет, это дело каждого, конечно, я просто делюсь с вами своими мыслями. А яблоки я просто сам редко ем, а раз вы любите, то буду почаще вам их давать, нежели продавать. Когда они созреют, конечно же.

Появилась пауза, мы уже двадцать минут как вышли из города и шли заросшим тропинкам до долгожданного сада. Я уже вообразил себе, какой он на самом деле прелестный, как кусты с красными точками украшают всё вокруг. Еще я думал о счастье. О том, про которое вчера рассказывал сам Михаил. Разве его сад — это не счастье? Разве если у него отнять этот сад, то он ощутит себя несчастным? Думаю, что нет. Если он горд своим садом и если он имеет с ним общие воспоминания, которые греют душу, то как же он может не быть счастлив, даже если учесть, что сада может и не быть? Он же (Михаил) чаще всего в городе. Как он не счастлив, если его «счастье» — то, что не рядом с ним и вообще он не рядом с ним, с счастьем. Откуда ему знать, что сейчас сад не превратился в гнилые кусты, которые лишь доставят плохие чувства. Тогда что? Он примет это и отпустит? Он не отпустит. Он примет, да, но это все еще будет его счастьем.

— О чем вы все думаете? — Он произнес.

— Я думаю о вашем саде. Мне поскорее хочется уже его увидеть, по вашим рассказам он очень привлекателен.

— Может быть, он только для меня привлекателен? Там много грязи, если честно. Эта грязь, как будто бы никому и не нужна, кроме как мне.

— Грязь в смысле…

— Грязь не как грязь, а как нечистота. Там весь вид гадит домик. Многие как раз-таки и не любят сад только из-за этого домика, а он мне нравится. Он старенький. А еще забор у меня повело. Но я смотрел на него недавно, и мне почудилось, что так и надо. В этой грязи я и вижу свою чистоту. А остальным всем не нравиться.

— Кому же не нравиться?

— Родителям не нравится. И еще некоторым родственникам. Все говорят, я ленив. Но пусть и это правда, но мне нравиться. Они говорят, что я, если взялся за уход, то должен ухаживать как полагается, должен довести все до идеала. Заменить доски забора, отремонтировать крышу дома. Перекрасить стены, пол заменить. А мне вот нравиться. Ну и пусть я однажды буду сидеть в этом доме, а

он рухнет. После этого, если оно и случится, сад станет еще красивее. И я буду еще радостнее. Вы видели хоть раз разрушенные каменные домики и вокруг них заросшие кустами древние огороды? А я видел, и хоть у меня не каменный дом, а кусты специально растут, это все же имеет свой вес. Так я и думаю. А вообще я бы вместо домика того хотел башню. Знаете, как в сказках. Что-то типа каменной башни. Но я не готов к таким переменам…

— Почему не готовы? У вас же есть средства, берите и делайте, нанимайте рабочих…

— Да не в деньгах дело, — перебил меня. — Не в деньгах. Дело в том, что башня будет создавать тень, а малине нужно солнце. Так вот. Я не могу пренебрегать урожаем только ради вида, это нецелесообразно. Будет некрасиво. Вы не подумайте, я не перфекционист, я скорее противоположность, но тень несет за собой смерть, недостаток солнца, и малина не созреет. Вот скажем, если бы вместо малины у меня росли кусты, ну скажем горизонтального можжевельника, то тут я бы без раздумий заделал башню, но сейчас, нет. Даже если захочу, малину не выкорчую. Это табу.

— Как знаете, я бы, кстати, выкорчевал без раздумий.

— Конечно, вы же малину не терпите. Вам легко оторваться от земли, а я вот не могу.

После этих бесед я полностью стал полагать, что он действительно счастлив иметь сад. Просто думать о саде, не важно, хорошо или плохо. Но я не стал заводить об этом беседу, я сразу знаю, что моя точка зрения будет отвергнута.

Мы всё двигались, и вскоре перед глазами выросла зеленая пушистая гладь, зияющая домиками и наполненная деревьями разных форм, величин, цветов и видов, находящихся на разном расстоянии друг от друга. Пейзаж действительно завораживал своей обширностью. Вдали виднелись такие же зеленые холмы и холмики, зарывающие себя в синеве горизонта. Такие виды сразу напомнили мне «Сад земных наслаждений» Босха, о, действительно все так и кишело цветами, огромными птицами и ягодами, в отличии от «Сада» здесь запах полыни бил своей резкостью, тысячелистник цвел и издавал свой аромат, и другие цветы тоже невероятно пахли.

Михаил указал пальцем в домики:

— Вот туда мы и держим путь! В этом поселке и стоит домик, а вокруг него кустики сладких ягод. Вперед же!

Мы продолжали движение, ноги начинали уставать, но утренняя свежесть пробуждала силы. Михаил сказал, что, передвигаясь через траву, мы быстрее дойдем, и сразу после этих слов зашел в поле. Он утонул по пояс в высокой траве,

но продолжал идти, шагая широко. Я пошел за ним, но мне было неприятно чувствовать листья, обнимающие все тело, касающиеся обнаженных лоскутов тела. Все-таки я шел, стараясь не думать о возможной живности в виде насекомых или еще того хуже змей. Михаил, казалось, не обращал внимание ни на что и просто продолжал движение. В этом я ему начинал завидовать, хотелось бы такой же уверенности.

Еще я не понимал, как мы собираемся возвращаться с полной малиной ведрами. Еще более я не понимал, как мы собираемся вернуться с неповрежденной малиной, ведь ведра глубокие, малина будет под многочисленными слоями сдавливаться и не будет иметь вид для продажи. Впоследствии оказалось, что ведра нужны для удобной переноски более маленьких глиняных горшков, в которых и будет находиться ягода.

Мы дошли до огромных железных и ржавых ворот, стали проходить вглубь всей «цивилизации». Михаил что-то рассказывал мне. Я, если честно, даже не пытался его услышать, слушать уж тем более, но мельком услышал: он говорил о том, как писал многие свои произведения, вдохновляясь здешними пейзажами. Я, еще раз признаюсь, не слушал точно, о чем он, так что мне также вспоминается, как он говорил о «вот-вот спеющих абрикосах». Странные, никак не граничащие друг с другом темы, и как они рождались, я не помню, помню только отрывки фраз. Подходя к деревянной калитке забора нужного дома, Михаил достал ржавый местами ключ и стал крутить им в замке. Вскоре замок поддался, и мы прошли на участок.

IV

Сад действительно был красив. Ровно такой, как и описывал его Миша. Везде, абсолютно везде росли кусты малины. Они были посажены рядами, об этом свидетельствовали маленькие, уже заросшие мелко травой дорожки между ними. Сразу было видно, что Михаил ухаживает за этим местом. Но все же это было чудесное зрелище. В самых дальних углах участка росли два дерева (яблони, по-видимому) и еще одно дерево, сбоку по середине (к забору вплотную), абрикоса. Абрикос был уже зрел, наливные красно-оранжевые мягкие плоды валялись на земле и имели на себе темные синяки, остальные же, не упавшие, все еще отдавали желтизной и явно были жесткими. Яблоки на яблоках были маленькими и зелеными, все еще не поспели. Но малина своими розовыми ранками явно была готова к сбору.

По середине всего участка сильно выделялся деревянный домик из сруба. Стены были потемневшие, сам он был слегка наклонен, а крыша, судя по всему,

давно перестала защищать внутренности от дождя. Домик явно уже перестал выполнять функцию дома и был местом временного укрытия от солнца. Так я думал. Но сильно удивился, когда, зайдя внутрь, увидел там два дивана, стол, три стула и две табуретки, большой стеллаж с садовыми приборами и инструментами и буржуйку посреди (единственной) комнаты. Внутри стены дома были обработаны побелкой, так что все выглядело очень неплохо, три окошка слабо освещали пространство, но этого хватало, чтобы видеть красивое окружение. Диваны выполняли роль кроватей, на них было постелено белье с красно-желтыми узорами цветов. На правой и левой сторонах обоих диванов располагались подушки, обернутые таким же узорчатым бельем. И опять я уйду к стенам. Стены были украшены несколькими картинами: на первой картине была изображена девушка, держащая в руке перо, на второй — кошка со своими тремя котятами. Их окрас не отличался от окраса кошки, и все они сливались в одно пятно черно-бело-рыжего цвета. Помимо картин на правой стене был повешен ковер красного цвета, а в углу располагалась икона. Это меня удивило, я всегда думал, что Михаил придерживается атеистических взглядов. Но позже мой взгляд упал в левый угол, там стояли удочки, они торчали из железного дырявого со всех сторон ведра. На полу лежал ковер, протертый с крайних его сторон и практически полностью серый. Мне было уютно в этом домике, несмотря на его действительное состояние снаружи.

— Давай начнем работать, — позвал меня друг. — Пока свежо и солнце не напекает.

Но солнце уже начало жарить, несмотря на раннее время. Все же вооружившись глиняными горшками, мы стали собирать ягоду. Кусты оказались колючие, и за ягодами приходилось тянуться рукой в самую глубь куста, собирая иглы себе под кожу. Приходилось забывать боль, хотя иногда она была слишком сильна. Так мы и работали, постепенно заполняя горшки малиной.

— Дни были жаркими, некоторая малина переспела, срывай эти ягоды, но бросай их на пол, на продажу они не пойдут, они слишком сморщены и не имеют хорошего вида, — советовал мне Михаил. — Собирай красивые, и не сдавливай их слишком сильно.

— В каком это смысле бросать на пол? Это же ягода. Такая же съедобная и спелая.

— Да, но она не имеет презентабельного вида.

— Какая разница? Она же абсолютно такая же. Ее все еще можно есть. А ты предлагаешь просто-напросто выкинуть? Избавиться.

— Почему же нет? Я малину эту могу съесть, могу не съесть. Сейчас не хочу. А тебе говорю выкидывать, так как ты сам говорил, что малину не терпишь. Вкус не любишь. Так какая же тебе разница с того, как я распоряжаюсь своей малиной?

— Это глупо, все это глупо.

— Тогда съедай ее! Если ее не срывать, то куст все еще продолжает тратить воду на эту переспевшую гниль, а мне нужна новая готовая ягода. Ешь, если не нравится — избавляйся.

Мне не понравилось такое распоряжение ягодой, но я все же не мог ее внезапно полюбить, поэтому пришлось смириться и сбрасывать малину на землю. Из-за этого я ненароком иногда наступал на сброшенные ягоды, и подошва становилась красно-розовой и липкой, цепляла на себя землю и загрязнялась. А Михаил собирал ягоду вовсе не нося обувь. Он оставил ее в тени в домике. Поэтому его ноги были полностью залиты красным цветом от малины и коричневым от земли. Это ему совсем не мешало. Иногда он обжигался голыми ступнями об упавшие ветки куста.

— Все, довольно, нужна ли тебе эта малина? — вскрикнул я. Весь искололся, я больше не мог этого терпеть.

— Конечно же нужна.

— Тебе самому приятно от этой боли?

— Нет, но разве это значит, что все нужно бросить?

— У тебя так много кустов. Нам ведер-то хватит?

— Ведер хватит, не факт, что управимся за сегодня. Сегодня соберем одно, завтра нужно отнести в город и заняться другим. В доме есть небольшой подвал. В нем достаточно прохладно, чтобы малина жила несколько дней.

— О нет, нужно хотя бы отдохнуть. Я в тень. — С этими словами я и направился под крышу. (А позже Михаил пошел за мной.)

Кустов было больше, чем казалось на первый взгляд. Было сразу видно, что работа велика, но сейчас кажется, что ее нескончаемое множество. Интереснее всего, что эта работа не тяжела, но она невыносима из-за того, что требует долгого погружения в нее. А при этом на тебя светит солнце, заставляя захотеть бросить все и уйти в тень. Любил бы я малину, может, было бы легче. В этом меня убеждал Михаил, и я готов в это поверить. Но это знание никак не помогало. Утомляющий труд возбуждал наваждение.

Когда мы заходили в дом, как раз настало обеденное время. При этом набралось уже целое ведро, заполненное восьмью горшками (по четыре в два этажа). Достойная награда — обед. Достали хлеб с мясом и принялись кушать. В доме был чай и чайник. Но за водой нужно сходить к колодцу. Я хотел сходить сам, но Михаил отговорил меня, сказав, что он и сам может. Ну, я был и не против оставаться в тени как можно дольше. Через некоторое время он вернулся. Мы развели маленький костер на улице и вскипятили воду. После обеда захотелось спать. Решили все же сделать больший перерыв и подремать. Все же работали мы с утра и довольно продуктивно. Я все рассматривал интерьер домика.

Немного отдохнули и продолжили собирать ягоду, пока не стемнело. Весь исколовшись, я вылезал из кусов и от боли чесался, шел в дом. Ближе к ночи становилось холодно, и мы воспользовались буржуйской, которая не очень хорошо грела.

— Малины набралось на три с половиной ведра! — восклицал Миша, размахивая руками от радости.

— Хорошая работа.

— Да, да, хорошая. — Он все еще не был слишком радостен и больше походил на типичного себя. А утром был весел, так как ждал своего появления в саду. Или, может, он ждал знакомства. Меня с садом.

— У тебя красивый сад. Я хоть малину не люблю, но это красиво.

Он молчал, лег на диван и предлагал спать.

— Завтра нужно еще до-собирать. Опять рано вставать, так что не будем долго засиживаться.

— Почему?..

— Потому что солнце будет сильно жарить, надо раньше начать…

— Нет. Почему же… ты себя ненавидишь?

Мне показалось, что он нахмурился, но при этом отвечал довольно спокойно, запиликали сверчки за дверью, вид за окном растворился в сумерках:

— Я ненавижу себя, потому что люблю себя.

V

Ночью было совсем не так, как дома. Здесь из-за того, что близко располагалась речка, было холодно. Буржуйка сильно не согревала и помогала лишь не озябнуть, а в остальном было холодно. Еще оказалось, что были в доме одеяла. Михаил достал их, и мы укрылись. Я задумался о своей работе. Завтра уже воскресенье, и потом снова на работу… Возможно, если бы я нашел себе занятие по душе, также, как и мой друг, то у меня не было бы таких строгих обязательств, ходить туда. Никто больше не вставал, и у меня получилось уснуть.

В моем сне я ходил по камням, которые один за другим утопали в лаве. Вокруг плыли деревья, сгорающие за считанные секунды и обжигающие своим открытым пламенем. И самое удивительное, что мне становилось все жарче и жарче наяву. Сверчки все громче гремели, я чувствовал, что уже не совсем сплю. В один момент стало слишком горячо, и я проснулся.

Меня сразу ослепил огонь. Маленький домик горел. Мои первые мысли были о том, что буржуйка ночью опрокинулась и зажгла ковер, но она стояла, а ковер все еще оставался целым. Я хотел пробудить Михаила и сказать ему об этом, но, как и ожидалось, его не было на диване. Становилось не только страшно, но и жутко от всей ситуации. Я выбежал из дома. Глядел как сгорает деревянное строение, как огненные языки пламени возвышаются в пламенные струи и уходят ввысь, поджигая небо. Жар чувствовался за десять метров от домика. Домик горел и своей красотой сбивал весь сон. Михаила я так и не нашел. Он, видимо, сбежал. Малина, оставшаяся в домике само собой сгорела полностью, и все наши труды понапрасну оставлены здесь. Но как теперь? «Как больно смотреть на то, что горит и больно гореть, ото всего, что горит», теперь смысл мне раскрыт.

Он оставил меня с извечной мыслью о саде и о его сущности. Сад, он же так и останется здесь. Я постоял, глядя на пылающий рай, ногами затоптал горящие кусты, чтобы огонь не распространился дальше. Я заметил, как пожар сопровождается рассветом. Сейчас около четырех утра, и розовая аврора заполняла небо.

Спустя три часа я оказался у себя дома. На этот момент настало утро, и я направился в дом к Михаилу. Открыла Элиза и сказала, что Михаил не приходил. Сказала, что он, уходя, говорил, что уйдет надолго. На три дня минимум. Но даже спустя три дня его не было. Все почему-то сочли поджег с великой метафорой (контекста и вовсе не было). Больше не будет любви, так, как и ненависти не осталось. Так он и думает. Так он и существует.