Проклятье Афродиты. Песнь первая

Роман «Лихолетье» Андрей Трофимов
ПЕСНЬ ПЕРВАЯ
Проклятье Афродиты.

Остров Киприды принял меня горем покрытого.
Счастье утратил, вотще потеряв с десяток годов.
В одиноком скитаньи, исследуя остров мне не знакомый
Привели меня ноги к месту, где сказано древними, явилась
На свет царица любви, вечно младая Киприда.
Смиренно Галена прибой утешала, настроив на лад
Рефлексии, дум глубоких о силе любви всеспособной.
Мои стенания заметив, спустился на зефире Афродитов
Сын Амур, усевшись на скале, глядя сверху усмехнулся. 
Я пораженный, безмолвно замер и мысль вдруг ускользнула.
«Как же измучен твой дух, поражённый моею стрелою.
Я помню, как ты воспарил, ведь помню каждую из стрел.
И вот ты вновь один, а все усилия напрасны.
Ответь же мне, разочарован ты? Не проклял ли любовь
Как те из смертных, что духом сердобольны да слабы?»
Амур речь свою окончив спустился наземь, подойдя
Чтоб видеть мои очи – зеркало души и правды у людей.
«Как можно сомневаться в том, что больше, чем существованье?
Будь то людская, или жизнь богов? Все мы бессильны
И слабы пред чарами любви, она всех больше и мудрее.
     Любовь смиренна и легка, незрима, велика, свободна.
     Созидательна и милосердна, гордыня чужда ей, а с нею
     И бесчинства; зла не терпит, сподвигает к состраданью и добру.
     В бескрайности своей всё переносит, возвышает, возносит, торжествует;
Дарует силу, смысл и веру, рождает жизни.
      Она есть абсолют всего существованья, всевластна и бессмертна.
      Как может человек, эгоцентризмом и тщеславием сраженный
      Разочаровать в любви? Уж лучше я погибну, чем покончу
      Приклоняться пред силою Киприды. Мой дух измучен
Человеком, а не любовью. Не все способны истово любить.
Дух мой истерзан твоей стрелою Купидон
Над любовью ты не имеешь власти, в ней мать твоя царица.
Ты властен над влечением природным, и где же тут любовь?
Похоть, страсть, стенанья, стремленье, безрассудство - всё важно,
Но это маленький исток, начало романтической любви.
Твоей же власти не поддамся я, покуда сам не разрешу себе.
Ответ на твой вопрос – разочарован я в тебе, а не в любви».
Закончив свой ответ, в глаза я богу посмотрел
Увидев хитрое смятенье и тайный замысел отмщенья,
За дерзость в речи, вызов силе вечности его.
«Вижу мудрости тебе не достаёт, за дерзкими речами
Ты скорби будущей не видишь, смертный человек.
Оставлю я, пожалуй, стрелу из бронзы, не зря тебя
Я выбрал из других. Ты крепок духом и жаждешь знаний.
Решив помочь тебе, я жду взамен служенья.
Служения не мне, а истовой любви, что люди разменяли
На личные блага и навлеки проклятие матери Киприды,
Расскажет о котором прекрасная посланница сияющего Феба».
На шаг отступив, Амур указал на девушку дивной красы;
Уверенно, нежно сходящий с небес идеал во плоти.
Её златомедные волосы спускались до плеч, лицо обрамляя.
Меланхолия глаз нежно держала буйную страсть,
А стать манящих движений мне не забыть и до смерти.
Поступь ног сродни дыханью ветра, разгоняющего
Волны на песке прибоя. Я в безмолвии своём оторопел.
     Одеянье, белизной сияющего шёлка, скрывало хрупкий
     Стан, что по воздуху ступал, словно по нотам увертюры
     Велико-звучного Петра, Allegro, meno mosso.
     Те ноты, звучали как влюблённость, а я их словно видел.
Катарсис мой прервал Амур, представив мне Софию.
     «Поведай же нам прекрасная муза, Зевесова дочь
О собрании Божьем на Олимпе высоком, где, сокрушаясь о людях,
Бессмертные молвили речи, полные ярости горькой.
Как злились вершители судеб о потерянной вере людей.
Как спорили о наказании для всех и для каждого из рода людского.
«Мне дозволенье олимпийцы вручили, слушать речи
Высоких собраний, дабы поведать, ничего не скрывая,
Их строгие речи бояну, что с севера прибыл песни
Свои сотворять, поведаю всё я немедля Амур.
Прежде из всех взяла слово светлоокая дева Афина:
     «Сколько же войн, сколько напастей я им сотворила.
     Но им не почем те уроки, где гибли их семьи бесследно.
     Отвергнув любовь и к богам, и к родным хватают корысть
     Лишь бы потешить себя. Дана им свобода, знание, сила!»
     Наихрабрейшая Зевесова дочь речь прекратила и села.
     «О силе твоей мы слагаем легенды, но нет той напасти
     Что род человеческий научит смиренью» Зевс продолжал:
     «Думы мои всё ближе и ближе к желанию их изничтожить,
     Но если есть у кого, о могучие боги, возможности
Их проучить, ответствуйте мне» Громовержец окончил.
«О всемогущий отец и мой повелитель. Афина Паллада
Верно подметила желанье людское отвергнуть любовь,
Что для меня сравнимо презренью» царица Киприда
Ярость свою не скрывала, очи её пламенели ужасно.
«Позволь теперь мне научить их смиренью и вере,
А если не внемлют урокам моим, то сами погибнут.
Забудут о том, в чём их сила, презреют сами себя.
Все мысли их станут о внешнем, и медленно дух их
Увянет, за ним не оставят потомства, сгинут во времени
Их начинанья, за ними культура исчезнет бесследно.
     Пусть же полюбят они, но владеть да не смогут любимыми,
     Любят без плоти мечту и призрак за плоть принимают.
     Проклятье старо да не старится, Овидий поведал о нём
     И в этом их будет спасение, Нарцисса да вспомнят презренные.
На помощь я призову гордыню да зависть, пусть страх
     Они множат и души стенают, покуда любовь не вернётся.»
     От речи Киприды всем боязно стало, ведь каждый бессмертный
     С рождения знал о питающей силе любви всеспособной.
     «Будь воля твоя, а я призываю всех, кто на месте
     Не перечить пути Афродиты» окончил собранье Зевес.
С Олимпа сходя, царица любви с собою меня позвала
Чтоб видела я как случится проклятье, с её позволенья,
Поведать тебе сочинитель о сути проклятья бесщадного».
София присела на камень, поодаль прибоя стоящий,
Изящно собрав свой подол, взглянув в мои очи притягательным
Взором, томлёной улыбкой меня наградив продолжала:
«Спустившись в сырую пещеру велением божественной силы
Пред нами Хюбрис предстала: одеянья чванливые, нарочито
Пестрящие златом, окутали стан неуёмный, взору
Не милый; глядя в стеклянную гладь, голову вздёрнув
Лишь взглядом гордыни нас озарив отвернулась немедля
Не мил ей был облик богини любви и посланницы Феба.
На дерзость внимания не обращая, богиня Киприда сказала:
«С тобою ли зависть? Ответствуй немедля презренная Хюбрис!»
Гордыня всё медлила, ответ не давая, головы не спуская.
В тот час из тени явилась бледноликая зависть худая
Чернели и зубы гнилые как писал сочинитель Назон;
Облитый ядом язык в рот втянула, шипя,
Повинуясь, склонилась пред ликом Киприды, ничтожная.
Говорить она не могла, стенала себя постоянно.
«Услышьте же обе меня, повинуйтесь воле Зевеса!
Немедля спускайтесь на землю людскую, о сне позабудьте,
Смертные души стенайте, покуда не взвоют от боли.
Пусть чувствуют ваши заботы, отторгнув любовь.
Пусть призрак за плоть принимают, алкают себя же.
Гордыня пусть сердце полнит, разум на зависть оставив».
Окончив проклятье, лик богини отразил сожаленье.
Немедля Хюбрис зависть схватила, швырнула на выход
Смехом противным, неистово зычным, встрепенула округу.   
Исчезли в тумане долины презренные их силуэты.
Исполнить проклятье решились немедля, ведь воля
Дана была им на это. Внимательным взором окинув людей
Тотчас нашли что ближе к их сердцу, что простор отворяет
Для презренных деяний – умных устройств несметно количеств.
Немедля Хюбрис возможность нашла проникнуть прям к сердцу.
Желчь свою разливая сквозь руку, по венам пустивши
Проклятье, сковала гнилыми шипами сердца у людей.
Чуть сердце забьётся – шипы свой яд выпускают,
Лишая простора, воли и чести естество человека.
Ежели сердце противилось, боли не зная, яд
Разливался, вызывая тревогу, панику, страх и гордыню.
Зависть же, от смеха стненаясь, умом овладела, глазами.
Не видели люди добра, за слабость его принимая,
А наглость за силу внимая, уродовали сами себя.
Всё сложное вмиг упрощая, а простое тотчас усложняя».
Повествование своё свершив, София на меня взглянула
Найдя боль неприязни в лике моём. Взор
Опустив, я поник, почувствовав горечь, тревогу и грусть.
«И тебя не минуло проклятье боян, и прежде, чем
Ты сочинять начнёшь, от пут тревоги ты свободу обретёшь».
Прекрасной музе я ответствовал немедля: «Несомненно,
Боль моя утихла, видя твой прекрасный лик.
Истинно глаголю я тебе – не ведаю за что, прекрасная,
Ты появлением своим меня вдруг наградила,
Откуда, то доверие ко мне, не понимаю, о воплощённый идеал.
Как мне описать любовь, лик её незрим, от люда
Прячась, ей тишина во благо, как томлённый летний день,
Как гладь воды на озере июньского рассвета, как снежный
Хруст в глуши далёкого, морозного сибирского села.
Любви под стать лишь тихий быт в доме у Бавкиды».
София, подойдя, за руку взяла и в очи посмотрев
Ответствовала мне: «Ты сам себя услышь и убедись -
Задача для тебя под силу. Однако прав ты сочинитель,
Нет текста о любви, так напиши, как больно без неё,
О лихолетье без духовного олимпа, об утрате Биче».