Про неимущую братию

Эпиграф: Всякая нищенка, попрошайка вымолит у меня все на свете… и кончается это таким надувательством, что даже смешно. Боборыкин П. Д., Жертва вечерняя, 1868


     Давно в Церкви работаю, при разных храмах состоял, всевозможных страдальцев и нуждающихся навидался предостаточно. И настоящих, и артистов, и вымогателей, и заискивающих жалостливых попрошаек, и благородных страстотерпцев, всяких. Есть наглые и дерзкие, есть простые и искренние, есть нахальные и хитрые, есть благодушные и незлобивые, есть озлобленные и угрюмые, есть смиренные и ласковые, есть жулики и притворщики, а есть гнусные и липучие, как собачье дерьмо.
 
   Следует, пожалуй, разделить нищую братию на две главные противоположные категории. Первые – это бездомные, спившиеся, опустившиеся, неимущие, предельно незащищённые - таковых ныне, в отличие от 90-х годов прошлого века, по моей частной оценке, меньшинство, и говорить могу только о тех, что промышляют возле нашего храма. Вторые -  вполне себе домовитые, с квартирой и пенсией, однако профессионально занимающиеся попрошайничеством по влечению, так сказать, сердца. Сюда же можно отнести гастролирующих аферистов-вымогателей. Эти последние, то есть домашние, домовладеющие, или не пьют вовсе, или употребляют умеренно, так чтобы не навредить «работе», но есть среди них и запойные исключения, которые, однако, не допились ещё до потери жилья и человеческого облика. От этих, имеющих свой кров, не пахнет. Для «работы» они одеваются в поношенное, но чистое платье, услужливы, навязчиво приветливы, разговорчивы, непосвящённым могут объяснить что-либо из церковного обихода, службы и традиций, пояснить о праздниках, поминаниях, записках и свечах. К священству с пиететом, к старостам и другому церковному начальству тоже. Если долго отираются при одном храме и знают весь приход в лицо и по именам, начинают наглеть, лезть, куда не положено, вести себя по-хозяйски, пока их не осадят и не припугнут изгнанием на паперть.
 
   Бомжи, по которым жизнь прошла асфальтоукладочным катком, обычно скромнее, смирение у них подлинное, от самих условий существования, а не напускное прибытка ради. Ночуют российские клошары, где попало: в подвалах многоэтажек, ныне практически недоступных, на теплотрассах, в брошенных домах на снос, в парке на куче тряпья и картона и Бог весть, где ещё. Воняют. Одеты бывают по-разному, то – после длительного запоя – в грязное рваньё, то вдруг в шикарные шмотки из бутика, отправленные бывшими владельцами в мусорный ящик и по случаю выловленные из него этими счастливцами. Необъяснимым для меня образом одна и та же одежда на них вообще долго не задерживается. Был один, «вечно пьяный, вечно молодой», стоически неприхотливый, благодушно терпеливый и беспричинно умиротворённый. Он регулярно появлялся в прохладную пору в лёгком по-летнему наряде, иногда просто в трусах и майке. И это притом, что накануне я выдавал ему из личных припасов полный комплект штатного обмундирования рядового бомжа. Полагаю, что этот перманентно счастливый пассажир уже пребывает в лучшем мiре, ибо ещё по весне поведал мне с блаженной улыбкой лудомана, сорвавшего джекпот, что сподобился посетить в карете скорой помощи лечебницу, и там ему сообщили, что он  достиг терминальной стадии своего уже неизлечимого заболевания (тубика, если кому-то интересно, какого именно).
 
   Обычно возле храма обретается небольшой постоянный контингент нищей братии. Пара  бездомных из этой когорты (бомжевал, впрочем, только джентльмен, а у дамы его сердца прописка имелась) минувшим летом ночевали где-то рядом, в парке – храм у нас бывший кладбищенский, но теперь это парк, сохранены только надгробия на могиле Кулибина и Акулины Ивановны Кашириной, бабушки Горького*. По причине непосредственной близости места обитания к источнику пропитания на свой пост возле храма названные боголюбцы являлись ни свет ни заря, а оставляли его в сумерках. Зимой, однако, сильно долго на морозе не попрыгаешь, поэтому обыкновенно наши вольные нумизматы приходили по воскресным дням и по церковным праздникам. И хотя у дамы квартира была в наличии, по тёплому сезону она предпочитала жить с милым другом (бой-френдом по-нонешнему), в одном лице и собутыльником, на свежем воздухе, ибо дома у неё были нелады с матерью, и будет логично предположить, что распри происходили именно по поводу её образа жизни.
 
  На вид даме было за сорок, ни прошлой красоты, ни хотя бы простой женской привлекательности в ней ничуть не наблюдалось, однако в не запойный период выглядела она, в отличие от своего кавалера, никогда не бывавшего трезвым и опрятно одетым, вполне прилично, и даже можно было обнаружить на её припухлом лице присутствие макияжа, что, впрочем, привлекательнее это лицо отнюдь не делало. Постоянное их пребывание возле храма и приветственные ко мне обращения побуждали меня отвечать им взаимностью и обмениваться мелкими замечаниями о состоянии погоды и текущей жизненной ситуации. Как-то раз дама даже поведала мне, и чуть ли не с гордостью, что будучи регулярно препровождаема в пьяном состоянии в отделение полиции, неизменно пользуется там успехом у блюстителей порядка в отношении употребления ими её женской природы, во что мне, прекрасно знавшему этот её пьяный вид, чрезвычайно трудно было поверить. Хотя и то, что она сожительствует с бомжом, тоже представлялось вполне невероятным.
 
  В ночной тишине в храмовой подсобке-сторожке с открытой форточкой мне хорошо было слышно, как она переругивается со своим парнем, весьма не лицеприятно укоряя его в крепких выражениях за неприличное поведение и другие бытовые провинности. По утрам я регулярно наблюдал, как они тащат откуда-то из кустов свои замызганные матрасы и укладывают их для просушки на штабель поддонов или на стопу брусчатки, которой всё лето мостили парковые дорожки. Но ведь бывали и дождливые дни. Как они выходили из положения, не представляю. Эти двое, привычно маячившие возле храма минувшей зимой и всё лето, вдруг пропали с приходом нынешних холодов, и вообще, в эту зиму никого из их братии не было видно - «живой уголок» за клумбой, под деревом, сбоку от могилы Кулибина опустел.
 
   Бомжам по временам приходится помогать то едой, то одеждой. Запойные живут если и не моментом, то одним днём: есть что выпить, чем закусить, и слава Богу, а завтрашний день сам о себе позаботится. Иной раз в праздничные дни, если им подавали продуктами, они забирали готовое к употреблению, а всё, что требовало кухни, плиты и процесса приготовления, оставляли в пакете за углом храма – и действительно, зачем им, когда ни дома, ни кухни – что делать с крупой, мукой и прочим подобным припасом?
 
   Долгое время при нашем храме отирался некий персонаж, годов шестидесяти, звавшийся Колей. Был он из домашних. Жил где-то на другом конце города, имел привычку приезжать по воскресеньям и в праздники в несусветную рань. Отец дьякон, мой сменщик, почему-то к нему благоволил и в своё дежурство в храм его пускал, хотя до прихода продавца со свечного ящика, сиречь церковной лавки, храм открывать не положено, и даже для всегдашних прихожан он, дьякон, поблажек не делал. Мог даже рано ходившую Танюшку – добровольную помощницу из давнишних прихожанок, крошечную немолодую и обидчивую женщину, за службой стоявшую возле кануна и готовившую запивку для причастников – подержать из озорства на морозе и довести бедняжку до слёз. А Колю пускал. И Коля наглел. Лез в трапезную, брал ключи от колокольни, ходил в служебный туалет и оставлял там следы своего посещения. Бухгалтер ругалась, настоятель запрещал, но Коля всё равно располагался в притворе возле батареи отопления, выпрашивал себе в трапезной чаю (а то и самостоятельно заваривал в пол-литровой банке) и завтракал на подоконнике подаянием, печеньками или сдобой, пока его коллеги дрожали с похмелья на утреннем морозце.
 
   На престольные праздники Коля, будучи в этом вопросе экспертом, курсировал по церквям, поскольку в такие дни там бывало особое стечение народа, а значит, и повышенный уровень подаяния и Колиной доходности. Кроме того, он ещё непременно ездил в Дивеево на первое августа, на обретение мощей преподобного Батюшки Серафима – такого случая, когда в обитель стекаются тысячи паломников, он никогда не упускал. Как-то "нищий" Коля спросил меня, сколько я получаю за исправление должности сторожа и дворника, и, услышав мой ответ, презрительно хмыкнул: Я столько за рядовое воскресенье соберу. Понятное дело, тёплых чувств к этому пассажиру я отнюдь не питал. 
 
   Был ещё один Коля (но это раньше, когда я работал в храме во имя  "Свв. Жен-мироносиц и Знамения БМ"), откинувшийся зек цыганского обличья с абсолютно чёрными, без зрачков глазами. Я имел неосторожность проявить к нему сочувствие, и он мгновенно и совершенно непостижимым для меня образом превратился в моего подопечного. Сначала этот «сирота казанская» срочно нуждался в деньгах на восстановление потерянного паспорта. Я помог. Потом ему потребовались средства на приличную одежду ради трудоустройства. Подключилась Нина Владимировна, продавщица с церковной лавки. Затем встал вопрос о съёмной квартире и пропитании. Страдалец присосался ещё и к нашему молодому и не ожесточенному сердцем батюшке Андрею, поджидал его после каждой службы, что-то неотвязно канючил, и тот, не умея отказать, всякий раз отгружал ему деньгами и продуктами из собственного приноса.
 
   Чуть ли не с каждым появлением этот выжига сообщал нам новую скорбную историю о своих злоключениях, следовавших непрерывной чередой. Иногда он забывал предыдущий сюжет, и концы с концами у него не сходились. Мы с Ниной Владимировной, осознав свою оплошность с изрядным запозданием, обеспокоились дальнейшим развитием событий в свете растущих запросов нашего подопечного. Я так и не смог собраться с духом, а у неё, как у бывшего работника общепита, хватило решимости, и она высказала обнаглевшему попрошайке наше твёрдое и суровое порицание его бессовестному поведению. Объявив назойливому Коле, что он – вымогатель, она потребовала, чтобы он, наконец, перестал плести нам сказки о своих бедствиях, приступил к работе и сам озаботился своими проблемами, ибо наше сердоболие он исчерпал. Грустный цыган, не особо сконфузившись, исчез. Впоследствии он объявился на другом приходе, и к моему немалому удивлению, под другим именем.
                *   *   *
               
   В начале 90-х нищих было не в пример больше, нежели в настоящее время. Помнится, в бытность мою пекарем в Благовещенском монастыре тогдашний настоятель о. Кирилл даже организовал для них горячие обеды, правда, не в трапезной, а под открытым небом. Нуждающихся стало собираться со всего города, пожалуй, и до двух-трёх сотен. Такое стечение опустившихся людей не могло долго продолжаться без серьёзных беспорядков, которые в своё время и последовали. Уж не знаю, своей волей и разумом игумен пресёк сие благотворение, или власти предержащие и органы правопорядка посодействовали, но обеды эти прекратились. При всём сострадании к бедственному положению страждущих случилось это к большому облегчению монастырской братии и сотрудников.
 
                *   *   *
Ещё про нищего Колю
 
   Я, между прочим, теплолюбивый, а нынче ночью морозу было до минус двадцати пяти градусов по Цельсию (-25С). С утра снежок лежал легонький, скорее даже иней пушистый, а не снег. Сгребать одно удовольствие. Мороз бодрит, однако пробрало, конечности заледенели. 
    Штатному нищему Николаю я прошлый раз устроил здоровенную взбучку. Многие люди доброе отношение расценивают как слабость и предерзко наглеют. Вот и Коля тож, приперся в рань несусветную, подмерз, и давай в железные двери кольцом колотить. Я спросонья решил, что епарх пожаловал. Вскочил, мухой в притвор метнулся, отворяю, а там, здрасьте вам, сам Главный Попрошайка. Ну, мое нищелюбие такого искуса не стерпело, облаял окаянного, да и захлопнул дверь у него перед носом. Пошёл, лег обратно. Да разве ж заснёшь после такого. Надо было его, подлеца, череном от лопаты почествовать, авось бы тогда и полегчало, может и вздремнул бы ещё. А так – нет. Пришлось задираться да идти, насупившись, снег сгребать. Коля-то, конечно, попритих, стоял в сторонке, в храм не совался. А то ведь, мерзавец, огрызнулся было спервоначалу на мою лайку. Так всё равно, только я отвернулся – Татьянка наша всегдашняя, которая у кануна стоит, в храм зашла – и этот пройдоха шасть за ней, я и не взвидел. Дочистил снег, захожу, а он уж тут как тут, на своем месте у окна красуется, идол. Надо было его всё-таки череном огреть. Теперь-то уж что, поздно, а ведь ужас как плечо зудело. Но Колю, видать, и так проняло. Сегодня выхожу с лопатой, а он этак смирненько поодаль стоит, не дерзнул, каналья, в дверь колошматить, хотя мороз чувствительно покусывает. Увидал пакет с мусором – я у входа бросил, чтобы потом снести – подхватил и бегом до контейнера. А сам, паршивец, всё чего-то тараторит заискивающе. Вот ведь народ наш, как был подлец, так и остался. Без кнута человеком становиться ни в какую не желает. И если бы только люмпены донные таковы были. Эх-ма!..
  Кланяюсь, други, и желаю всем здравствовать.
                11.12.2024, 04.02.2025
 
 
*) Парк Кулибина (по материалам из сети)
 
Там, где сейчас расположен Кулибинский парк, находилось Всесвятское Петропавловское кладбище. Оно растянулось от улице Полевой (теперь М. Горького) и Напольно-Лесной (теперь часть Белинки). В 1775 году кладбище было устроено на Варварском поле. Виной тому стало повальное закрытие городских церковных погостов Комиссией из Санкт-Петербурга и Москвы для положения дальнейших улиц. В 1781 году по просьбе Купцов  Неудакиных,  архитектором Аненьиным была построена церковь Петра и Павла.  Главной  причиной строительства стало  сохранение церковного прихода.
 
При расширении территории Нижнего Новгорода, Петропавловское кладбище вскоре вошло в городскую черту.  Прямоугольная форма изменилась на трапециевидную. Когда-то объект культурного значения регионального масштаба. Ведь в нем была захоронена значительная часть населения Нижнего Новгорода, включая купцов, литераторов и общественных деятелей. Помимо покоившегося в нем изобретателя  Кулибина, последнее пристанище на его территории обрели городской голова  Переплетчиков, нижегородский поэт Леонид Граве, купцы и общественные деятели Афанасьев, Волков и многие другие.  По некоторым данным, в дальней от церкви части в 1910-х годах во времена столыпинских реакций были погребены казненные в Нижегородском остроге участники революционного движения. В годы Первой мировой войны на территории кладбища были устроены братские могилы павших воинов-нижегородцев.
 
Не взирая на противоречия всем санитарным нормам, кладбище  просуществовало до советских времен. В 1939-1940 годах его закрыли. Могилы и фамильные склепы вскрыли и разграбили. Надгробные памятники ждала иная участь. Почти все были разбиты и вывезены. Вскоре на территории кладбища появляется парк.
 
В 1960 году завершились работы по  благоустройству парка. От кладбища остались целыми только две могилы — Кулибина и бабушки Горького Акулины Ивановны Кашириной. В парке разместили несколько памятников: бюст Кулибина, Монумент с барельефом Кулибина, неподалеку от его могилы; памятник Максиму Горькому и стела с барельефом на могиле бабушки Горького Акулины Ивановны Кашириной. (Из недавних,открыт  25.07.2024  - памятник солдатам, участникам Первой мировой войны.) Появились парковые павильоны и   аттракционы. В церкви Петра и Павла разместился кинотеатр «Пионер». Вскоре там же стали проводить дискотеки. В 1963 году вместо «Пионера», ближе к ул. Горького строится новое здание кинотеатра «Спутник» (в последствие, в постсоветские времена - ночной клуб). В нижней части парка на углу улиц Горького и Ошарской началось в 1968 году и завершилось в октябре 1978 года строительство нового здания Нижегородского театра юного зрителя (ТЮЗа).
 
К 1990 году все аттракционы были устранены (Я с семейством перебрался на Славянскую в 1987, и сын Павел ещё успел покататься на советских каруселях и электромобилях). Остались стоять старая кафешка и тир, теперь переделанный в склад. (Этим тиром в 70-х заведовал мой родственник, дядя Костя, севший на 10 лет за использование госпредприятия в личных целях, но это отдельная история.) В парке до сих пор стоят вековые липы, клены, тополя и березы, которые были молчаливыми свидетелями истории.
 
Богослужения в церкви в честь святых апостолов Петра и Павла в Нижнем Новгороде возобновились в 1993 году, после чего начались реставрационно-восстановительные работы.
 
Ныне в парке оборудована новая детская площадка, спортивная площадка, заново вымощены дорожки. Кафе "Кулибин" работает до сего дня.

Когда я учился в школе (1967-1976) все уроки физкультуры на свежем воздухе (если позволяла погода) проходили у нас в этом парке. И на копеечных аттракционах в детстве я тоже тут вдоволь повеселился - мы жили на Полтавской, а бабушка на Славянской, пешком до парка - четверть часа с любой стороны.