Ставка в плюсе

А вчера математик и бильярдист Георг Кронидович Окунаев в беседе за рюмочкой отменного ямайского рома доказал мне, что именно интуитивная математика* способна на то, на что не способна ни одна из наук.
Доказал, впрочем, совершенно нематематически. Он вообще был удивительно спокоен, словно заранее знал, что спорить с ним бессмысленно, а если и не знал, то вычислил это каким-то своим внутренним, никому не известным способом, при котором два совершенно несопоставимых предмета — стакан рома и бильярдный шар — вдруг оказывались членами одного и того же уравнения.
Окунаев утверждал, что всякая настоящая математика начинается там, где заканчивается счёт.
Поначалу это показалось мне обычным парадоксом, каких Георг Кронидович за свою жизнь произвёл столько, что ими, если собрать их в одну кучу, можно было бы отапливать небольшую губернию, но затем он поставил на край стола рюмку, положил рядом бильярдный шар и некоторое время смотрел на них с выражением человека, который наблюдает не два предмета, а две совершенно различные формы существования одной и той же неизвестной величины.

— Хотите, — сказал он, — поставлю на это пятьсот долларов?

Я, конечно, спросил: на что именно.

— На то, что следующий шар войдёт в угловую лузу с трёх бортов. Но деньги здесь не главное.

— А что главное?

— Что если я ошибусь, я отдам вам деньги. А если вы ошибётесь в своей уверенности, что я ошибся, — вы будете должны мне признать, что интуиция иногда знает больше расчёта.

Мне показалось, что это уже какая-то жульническая математика. Но пятьсот долларов были настоящими.
Окунаев положил их на сукно, аккуратно расправил купюры и добавил:
— Собственно говоря, я рискую не деньгами. Я рискую репутацией.

По его мнению, человек считает не потому, что умеет считать, а потому, что боится неизвестности. Ему необходимо знать, сколько у него денег, сколько ему лет, сколько у него друзей, сколько раз он ошибся, сколько ещё осталось жить и сколько шаров нужно забить в лузу, чтобы партия наконец приобрела тот смысл, которого она, вообще говоря, никогда не имела.
Но миру до этих чисел нет никакого дела. Мир не знает, что такое семь. Мир знает только, что после шести возникает нечто, что принято называть семью.
И потому, утверждал Окунаев, величайшее открытие человечества заключается вовсе не в том, что дважды два — четыре, а в том, что иногда дважды два вовсе не обязано быть четырьмя, если речь идёт не о вычислении, а о понимании.
Именно здесь, сказал он, начинается интуитивная математика.
Она не доказывает, что шар попадёт в лузу. Она каким-то образом знает, что шар уже движется туда. Она не знает расстояния между двумя точками. Она чувствует, что между ними существует нечто большее, чем расстояние. Она не умеет вычислять вероятность встречи двух людей в огромном городе, но способна совершенно безошибочно предположить, что именно сегодня, именно в этот час и именно на этой улице они почему-то должны встретиться.
Окунаев считал, что в этом смысле любовь является высшей разновидностью интуитивной математики, смерть — её отрицательной величиной, память — бесконечной дробью, а человеческая жизнь — задачей, которую невозможно решить потому, что условие постоянно меняется вместе с решающим.

И тут, признаться, мне стало немного не по себе. Потому что если он прав, то мы всю жизнь занимаемся совершенно не тем. Мы изучаем историю, чтобы узнать, что было. Изучаем физику, чтобы узнать, как устроено. Изучаем медицину, чтобы узнать, почему болит. Изучаем психологию, чтобы узнать, почему человек поступил именно так. Изучаем астрономию, чтобы узнать, где мы находимся. Изучаем математику, чтобы узнать, сколько будет.
А интуитивная математика, возможно, единственная, которая способна спросить:  зачем?
Причём не требуя ответа. В этом и состоит её странное преимущество перед всеми прочими науками. Потому что наука, как правило, движется от неизвестного к известному, тогда как интуитивная математика движется от известного обратно в неизвестное и, достигнув его, не пугается.

Окунаев допил ром. Потом взял кий. На столе лежали шары, каждый со своим номером, своей траекторией и своей совершенно определённой физической судьбой. Но Георг Кронидович смотрел на них так, словно номера были здесь только для отвода глаз. Он долго выбирал удар. Я ещё раз посмотрел на пятьсот долларов.

— А если не получится?

— Тогда, — сказал Окунаев, — я впервые в жизни признаю, что Вселенная имеет право на чувство юмора.

Он ударил.
Белый шар коснулся одного, второго, третьего, отразился от борта, едва не потерял направление, словно на мгновение передумал, а потом вдруг отправил последний шар точно в угловую лузу.

Мы оба замолчали. Окунаев не торжествовал. Он только собрал деньги и сунул их мне.

— Забирайте.

— Но вы выиграли.

— Именно поэтому.

Я не понял.

— В этом и состоит ошибка обычной математики, — сказал он. — Она всё время хочет выиграть. А настоящая — хочет проверить, была ли у неё причина ставить.

Он подвинул ко мне пятьсот долларов.

— Я поставил не на шар. Я поставил на собственную способность почувствовать траекторию раньше, чем она стала очевидной.

И я вдруг понял, что деньги он отдаёт не потому, что проиграл, а потому, что выиграл слишком хорошо.
Ему стало страшно. Потому что доказательство, если оно действительно состоялось, было уже не о бильярде.
Оно было о той странной человеческой способности, которая заставляет нас иногда произносить: «Я не знаю почему, но это будет именно так».
И иногда — угадать.
Окунаев считал, что в этом смысле любовь является высшей разновидностью интуитивной математики, смерть — её отрицательной величиной, память — бесконечной дробью, а человеческая жизнь — задачей, которую невозможно решить потому, что условие постоянно меняется вместе с решающим.
Он сказал:
— Вот видите. Я рискнул пятьюстами долларами, чтобы доказать вам вещь, которую невозможно доказать.

— И что же вы доказали?

Он посмотрел на меня совершенно серьёзно.

— Что иногда человек готов заплатить пятьсот долларов за право сказать: «Я знал».

А потом улыбнулся:
— Но если хотите, завтра поставим тысячу.

И я подумал, что, возможно, именно здесь проходит граница между математиком и пророком. Математик знает, «почему». Пророк знает, «что».
А Окунаев, похоже, хотел за свои деньги купить третье знание: почему иногда человек знает, не зная почему.






_________________________
*интуитивная математика (?) >>>  она и есть.