Серёжки с красными камушками

Весна. Мы приводили в порядок могилки родных на кладбище. Потом я решила пройтись по рядам и вспомнить своих односельчан. И тут прямо передо мной с надгробного памятника улыбается Сания-эби — как тогда, с той же улыбкой, какой я запомнила её с детства. Такая же хрупкая, с тонкими чертами лица; похоже, она совсем не изменилась за годы жизни, а ведь я и не помню, когда видела её в последний раз. Думаю, что очень давно.
В тот морозный январский день я бежала к ней. Мне было двенадцать лет, и кто-то из подружек подсказал, что Сания-эби умеет прокалывать уши. Побежала, не откладывая, взяв с собой оплату — хаэр*, кусок земляничного мыла. Она улыбается: «Ну, проходи, сейчас сделаем тебя красивой!» — говорит она. Боль невыносимая. Я не показываю виду, двумя руками сжимаю металлическую спинку кровати и даже пытаюсь улыбнуться. Она вдевает в мои мочки красную нить. Боль быстро отступает. Бегу домой, наполненная гордостью за свою храбрость, ведь я самая первая из подруг проколола уши. Они-то мне подсказали, а сами испугались.
По лютому морозу, в тридцать градусов, бегу встречать маму с работы. Кричу на всю улицу: «Я уши проколола!» Платок на голове съехал набок, уши оголились, но на радостях я не чувствую ни мороза, ни вьюги. Мама пытается меня успокоить: «Тише, тише. Зачем же ты в такой мороз пошла прокалывать? Застудишь же...» А я и не слушаю её, тараторю сходу о своём героизме. На следующий день уши так опухли, словно отварные пельмени. Отец выделил мне рюмку водки, чтобы я обрабатывала проколы. Всё закончилось хорошо: через месяц сестра из города привезла мне в подарок серёжки. Не золото и не серебро, конечно, но очень красивые — с красными камушками, украшенные мелким жемчужным бисером. Так я вспомнила доброй памятью Санию-эби. Помню и благодарю за ту красоту, что она мне подарила!

* дань, благо, добро