Богомерзкое дело Якушки Батошкова

Енисей тек тяжело и мутно, нёс ил, коряги и чужую рыбу. Солнце едва пробивалось сквозь дым тайги на левом берегу, и струг шёл на низ, к Кетску, уже второй день. Якушка Батошков сидел на бочках с пороховой казной, считал стёртые пальцем вёрсты по правому берегу. Года четыре назад он уже ходил этим путём — из Кетского острога в Енисейск, за порохом и свинцом. Тогда же всё и случилось. Тогда же он сел на этот струг с гулящим человеком, который назвался тем же именем — Якушка, и той же фамилией — Баташков. Тот, второй Якушка, был не то старше, не то моложе — не разберёшь, — и всё порывался заговорить. Река долгая, скука страшная, двое на струге от безделья с ума сойдут, если молчать. Второй Якушка первым не выдержал.

— Людей портить умею, — сказал он, будто про погоду.

Первый Якушка — тот самый, кетский служилый, что потом попадёт под пытку, — сперва не поверил. А потом подумал: в Сибири всякое бывает. Вон остяки шаманят — бубном бьют, духов гоняют, и ничего, живут. И спросил:

— Научи.

Слово было простое, короткое. Он и не думал, что из него вырастет — баня, порог, трава, демоны, кнут и окольничий воевода Фёдор Алексеевич Головин.

Голоса в Кетском остроге было мало: тридцать;сорок дворов, церковь Живоначальной Троицы, рубленая стена по углам с двумя башнями. Тайга подступала со всех сторон. Зимой — морозы в сорок градусов, летом — гнус тучами. Служилые люди несли гарнизонную службу, собирали ясак с остяков, ходили за порохом в Енисейск. Скучали, пили, бунтовали и мирились.

Баня у Якушки была на дворе. Невелика, как все бани в Сибири, — сруб без трубы, чёрная, по;чёрному топится. Дым идёт в щели, камни на углях раскалены докрасна, вода в ушате студёная, из Кети. Когда истоплена — жарко и темно, только угли тлеют. В такой бане не моются — в такой парятся до беспамятства, а потом бегают по снегу голыми.

Окольничий и воевода Фёдор Алексеевич Головин стоял под Кетском, когда это случилось. Великий и полномочный посол, направленный в Даурию для переговоров с китайским богдыханом, шёл через всю Сибирь с полком в полторы тысячи ратников. Под Кетском остановился, как останавливался в каждом остроге на пути: снаряжал дощаники, чинил суда, требовал подвод и людей. Человек его, слуга по имени Антипка, — из тех дворовых, что при воеводе состоят для хождения и прислуживания, — и привязался к Якушкиной бане.

Не спросился. Просто взял и затопил. Как будто бани на дворе служилого человека — это государева казённая баня, открытая для всякого, кто при воеводе. Якушка увидел дым из бани, пришёл, а там — чужой человек, моется, парится, помыкает, будто дома.

Сердце закипело. Обида в маленьком остроге — штука страшная. Здесь, в тайге, за тысячи вёрст от Москвы, каждый двор — крепость, каждая баня — личное. Антипка не спросился — значит, не уважил. Не уважил — значит, попрал. Попрать служилого человека в его же дворе — это не просто наглость. Это знак: ты пустое место, Якушка. Тебя и твоей бани ни во что не ставят.

Якушка смолчал. Только затаил.

Траву он рвал на Иванов день Купальницы. Это знали все: на Ивана Купалу травы обретают чудодейственную силу. Кто собирает до восхода — те травы от всякой хвори. Кто в полночь, при луне, сняв нательный крест, — те травы от порчи и на порчу. Ночь была короткая, северная — темнеет едва, и уже светает. Роса тяжёлая, пахучая. Трава, которую Якушка искал, называлась белоголов. Маленькое, неприметное растение, но в Купальскую ночь оно — сила.

Он рвал её, наговаривая. Слова были не те, что в молитвах, — те, что научил гулящий человек на струге. Призывал он, как было ему сказано, «неприязную силу» — двух демонов, имена которых были у старого русского фольклора, как потом узнают учёные. Первый — Енахт. Второй — Енахт. Кривые, одноглазые, из тех бесов, что в народных сказках дерутся с богатырями и прячутся в болотах. Якушка звал их по имени, и трава в руках холодела, будто живая.

Траву он положил в бане. Под порог. Кто через неё первый переступит — того и возьмёт. Это было старое, известное колдовство: подбросить под порог заговорённое — корень, траву, клок шерсти, землю с могилы. Переступит человек — и порча в нём, как заноза в пальце: войдёт и сядет.

Антипка переступил первым. Он и не знал. Баня была тёплая, дымная, своя — он же в ней мылся без спроса. Зашёл, как хозяин, перешагнул порог, и порча вошла в него.

Якушка велел демонам ломать того человека всячески. Не просто хворью — издёвкой. Месяц за месяцем. По смерти. Чтобы немощь брала помесечно: месяц легче, месяц тяжелее, и так — до конца. Не быстрая смерть, а долгая, тягучая, как осенняя сибирская распутица.

На струге гулящий человек сказал ему главное: прежде всего — отрекись от Бога. Назовись сатаниным слугой. Служи Сатане и будь его угодником. Без этого ничего не выйдет: порча, заговор, трава — всё это пустое, если ты под крестом ходишь, под Богом. Нужен другой господин.

Якушка отрёкся. Как — он не рассказывал. Может, шептал слова в речную воду. Может, плюнул на крест. Может, просто сказал вслух: «Не Божий я». В Сибири, где церковь в остроге одна, а священник бывает не каждый месяц, отречься — легче, чем кажется.

На первой пытке, десятого августа, Якушка путался. Сказал, что учитель его — гулящий человек, тёзка, которого он встретил на струге, а чей сын и какого города уроженец — не упомнит. Но на второй пытке, пятнадцатого августа, назвал имя и город: Яков Михайлов сын Батошков, торговой человек из Вологды. Полный тёзка. Одинаковые имена, одинаковая фамилия. Совпадение, от которого холодок пробирает, — будто Якушка сам с собой говорил, будто был ещё один Якушка, тот, тёмный, который вышел из тайги, научил и исчез.

Десятого августа 1686 года — если датировка верна, — Якушку Батошкова пытали в первый раз. Пытка кнутом — это не наказание, это расследование. Кнут — ремень из воловьей кожи, длинный, тяжёлый, на конце разбухший от смолы и воска. Им бьют по голой спине. Каждый удар сдирает кожу до мяса. Сорок пять ударов — это много. Двадцать — и человек теряет сознание. После тридцати — спина похожа на сырое мясо. Сорок пять — это «накрепко». Это значит: следователи хотели знать всё.

Сперва Якушка молчал. Потом — говорил.

Господин окольничий и воевода Фёдор Алексеевич Головин приказал расспросить его «сверх роспросных речей» — то есть после допроса без пытки, который ничего не дал. Спрашивали: где научился? У какова человека? Сколь давно? Кого порчивал? Сколько человек испортил? Спрашивали про человека воеводы: за что испортил, за какую досаду? Чем портил — травой или на словах? Если на траве — что наговаривал? На долгое ли время?

Якушка отвечал с пытки. Сперва — что никого не порчивал, никому не учивал, богомерзскому делу людей портить не учивал. Потом — что Антипку испортил за баню. Траву клал под порог. Траву рвал на Иванов день.

Сорок пять ударов. Кожа на спине — месиво.

Пятнадцатого августа — второй раз. Пытали «против прежних роспросных речей» — то есть сравнивали с тем, что говорил раньше, ловили на разнице. Теперь Якушка рассказал больше. Назвал траву: белоголов. Назвал демонов: Енахт и Енахт. Сказал, что призывал их по имени. Что траву положил под порог и велел ломать Антипку всячески — до смерти, помесечно.

Назвал учителя: вологодский торговый человек Яков Михайлов сын Батошков. Сказал, что учитель велел ему прежде всего отречься от Бога, назваться сатаниным слугой, служить Сатане и быть его угодником.

А потом — то, от чего у подъячего, записывавшего показания, наверное, перо дрогнуло.

— Мне ведал дьявол, — сказал Якушка, — что меня сего числа будут пытать. Енахт приходил, сказывал.

И ещё:

— И теперь я его вижу. Енахта. Стоит тут. Говорит мне, чтоб я ни в чём не винился.

Палач, следователи, подъячий — все стояли в застенке. Никакого дьявола, конечно, не было. Но Якушка его видел. Стоял, кривой, одноглазый, и шептал: молчи, не винись. Якушка и молчал — до тех пор, пока кнут не развязывал ему язык.

Душевное здоровье «колдуна» — вопрос, который потом задаст себе историк, читающий черновик пыточных речей в Российском государственном архиве древних актов. Человек, который общается с бесом во время следствия, который говорит с полным тёзкой;учителем из Вологды, который помнит, что баню его топили без спроса, — болен? Или это та сибирская реальность XVII века, где демоны так же привычны, как комар и таёжный мороз?

К маю 1688 года Якушка Батошков сидел в енисейской тюрьме. Дело его было уже решено в Москве — из приказной избы пришла великих государей грамота «об нём, Якушке, и об учителе его, Якушке ж Батошкове». Текст приговора до нас не дошёл: архив Енисейской приказной избы погиб. Но можно догадаться о тяжести участи по делу якутского «еретика» Ивана Жеглова, которого за сходные преступления — порча, общение с нечистой силой, отречение от Бога — сожгли в срубе в апреле 1687 года.

Фёдор Алексеевич Головин к тому времени был уже далеко — в Забайкалье, в Селенгинске, осаждённом монголами, а потом в Нерчинске, где в августе 1689 года подпишет с Китаем первый в истории русско;китайский договор. В Сибири он столкнулся с тем, что поразило его: произвол воевод, бесправие, суеверия, царившие в острогах наравне с государевым приказом. Он наводил порядок, как умел, — и дело Якушки Батошкова было частью этого порядка. Пытка была законом. Кнут — инструментом закона. Сорок пять ударов — нормой закона.

Якушка Батошков, кетский служилый человек, казак, ходивший за порохом в Енисейск, топивший баню на своём дворе, рвавший белоголов на Иванов день, — был маленьким человеком в большом государстве, расползавшемся от Балтики до Тихого океана. Он испортил слугу воеводы за то, что тот не спросился бани. За это его пытали дважды, сорока пятью ударами кнута. Он видел демонов. Он отрёкся от Бога. Он назвал учителя — и учитель был его полным тёзкой.

В архиве остался черновик. Пять листов. Бумага пожелтевшая, выцветшие чернила, зачёркивания, вставки между строк. Пыточные речи Якушки Батошкова, кетского казака, — голос из сибирского XVII века, тихий, страшный, человеческий.